Всем вам хорошо известны основные недостатки и стереотипы исторических представлений недавнего прошлого, корни которых, совершенно очевидно, кроются в особенностях советской идеологической системы. В то же время, начиная разговор о преподавании национальной истории, говоря о проблемах вчерашнего дня и нынешней ситуации, мне хотелось бы вспомнить, что одним из главных недостатков исторической науки советского периода, оказавшим понятное влияние и на исследование национальной истории, было во многих случаях либо игнорирование исторических источников, либо минимальное, явно недостаточное внимание, (даже неуважение) к ним. Сразу хочу оговориться, что в данном случае речь идет об общей тенденции, и мне не хотелось бы представать в роли обвинителя и отвергать абсолютно всё в советской исторической науке, которая, безусловно, имела немало достижений.
При изучении конкретных проблем историки все-таки были вынуждены ограничиваться концептуальными предписаниями, сочиненными партийными идеологами, выискивая в источниках лишь то, что вписывалось в строгую концепцию классового подхода. Схема была составлена, и историкам оставалось лишь находить факты и события, которые в эту схему вписывались. Если же нет, то тем хуже для фактов. Принцип классовости скрывал, подменял сущность многих исторических явлений. Развитие наций, государств, цивилизаций фактически сводилось к характеристикам классовой борьбы, являвшейся официально признанным “двигателем исторического прогресса”. Конечно, противоречия, конфликты между социальными группами в истории отрицать нельзя, но они в разных условиях были неодинаковы, приобретая разный характер и разные формы. И ни в коем случае классовая борьба не исчерпывает собой всю сложность исторического процесса.
Что касается непосредственно истории национальной, т.е. истории отдельных народов бывшего СССР, то и здесь подход советской исторической науки был весьма своеобразен. Традиционно он складывался так: национальная история как таковая не изучалась ни в университетах, ни тем более в школах Например, в Казанском университете изучали лишь историю СССР и Татарской АССР. Причем информация в учебниках по истории СССР тогда строго ранжировалась, согласно иерархии советских национальных республик – в основном речь шла в них об истории России, намного меньше говорилось об истории Украины, Белоруссии, других союзных республик. И уже почти ничего не было в них из истории автономных образований. Это, вероятно, можно в определенной степени связать с постулатом о формировании в СССР единой исторической общности – советского народа. Соответственно, мы могли говорить лишь об исторических корнях дружбы народов, и жестко увязывать изучение истории с административно-государственным устройством страны. Скажем, в годы моего обучения в аспирантуре и подготовки кандидатской диссертации по истории татарского крестьянства XVIII в. некоторые из старших коллег по сектору в Институте истории АН СССР прямо советовали мне писать об отсутствии в России XVIII в. национально-религиозного угнетения и об исключительно дружеских отношениях между народами в период феодализма. В качестве “татар”, которые добились значительных высот в жизни России, почему-то обязательно назывались Юсуповы.
Проблема становления, развития отдельных этносов в исторических курсах затрагивалась “постольку поскольку”. Это часто зависело и от желания и квалификации преподавателей. Подчеркну, что национальный мотив в преподавании истории ТАССР присутствовал, но он ограничивался строгими рамками – границами автономной республики. То, что три четверти этнических татар проживает за пределами этой республики, историками тогда просто игнорировалось (правда, частично этот пробел восполняли этнографы). А административные границы советского времени легко и произвольно проецировались на прошлое, поэтому и возникали порой мало вразумительные выражения вроде “история Татарской АССР в период феодализма”. Так складывалась, по выражению Д. Исхакова, “урезанная” история. А татары, проживавшие за пределами республики, тем самым отрывались от общего хода татарской истории, поскольку волей судьбы они были жителями другой республики или области, и их прошлое становилось составной частью, например, истории Чувашии или Мордовии. Такая трактовка истории нанесла очень большой вред самим татарам, их этническому самосознанию, их языку, культуре, способствовала значительному сужению культурных горизонтов народа.
Как известно, татары в конце XIX – начале XX в. в России ощущали себя частью одного этноса, хотя и проживали в разных уголках империи. Для них было несколько “духовных столиц” – Казань, Уфа, Оренбург, но и в других городах они, несмотря на все препоны царской администрации, могли удовлетворять свои культурные и религиозные потребности. Практически везде, где жили татары, выходили газеты, журналы, издавались книги на татарском языке, открывались татарские школы – и все это было востребовано. Оказавшись в иной ситуации в советское время, в иных, гораздо более жестких административных границах, имея на протяжении всей советской истории указанный выше подход к историческому прошлому, татары практически потеряли многие из прежних достижений (газеты и журналы издавались только в Казани, театры, школы, книги – все осталось лишь в ТАССР, любая попытка установления связи с соплеменниками в других областях и республиках с глубоким подозрением воспринималась как проявление национализма).
Оценка большинства событий национальной истории разного времени давалась исключительно искусственно. Особенно примечательно выражение “с учетом исторической перспективы”, с помощью которого фактически любое злодеяние, любую черную страницу истории можно было оправдать. Например, жестокости русских войск в 1552 г. после взятия Казани упоминались обычно довольно бегло и невразумительно (по крайней мере, об этом не рекомендовалось говорить много), но зато необходимо было много и подробно рассказывать об исторической прогрессивности для народов присоединения к России Среднего Поволжья. В советское время доходило до полного абсурда, когда все народы, и в первых рядах национальные историки, в угоду политической конъюнктуре просто искали в прошлом факты добровольного присоединения к России. И только татарам это было сделать затруднительно, так как завоевание Казани войсками Ивана Грозного из истории вычеркнуть было невозможно. Здесь на помощь приходила широко известная фраза Ф. Энгельса о прогрессивности русского господства для башкир и татар, но и эта фраза, как известно, была подретуширована и сокращена.
Здесь хотелось бы упомянуть и еще одно явление, широко распространенное в советской исторической науке в изучении происхождения народов. Тогда было весьма модно подменять проблемы этнического процесса проблемами социально-этнической психологии – т.е. искать (и находить!) в прошлом хороших, положительных предков. Если таковых не было, то необходимо было их создавать.
То, что политический заказ, схема господствовали в официальной трактовке и в преподавании татарской истории, подтверждается и следующими примерами. Возьмем известную болезненную дискуссию об этногенезе казанских татар. В 1944 г., как вы знаете, последовало печально известное постановление ЦК ВКП(б) о работе Татарской партийной организации, в котором напрямую было указано, как следует трактовать даже далекое прошлое. Был осужден “феодально-байский эпос” Едигей. Тем самым на долгие десятилетия из татарской истории фактически был выброшен период Золотой Орды. Уже после войны в качестве ответа на решение партийного руководства состоялось расширенное заседание представителей академической науки по вопросам происхождения казанских татар, на котором было заявлено, что татары являют собой автохтонное население Среднего Поволжья, что это потомки волжских булгар. Золотоордынский компонент в происхождении татар Поволжья начисто отвергался. Говоря о Золотой Орде, историки были вынуждены подчеркивать паразитический характер этого государства и всячески превозносить освободительную борьбу народов нашей Родины против монгольских завоевателей.
Очень строгим было отношение к религиозному компоненту этнической истории. Как известно, ислам в татарской истории XVII-XIX вв. занимал особое место. Он стал объединяющим фактором, символом национально-освободительной борьбы, протеста против национально-культурного гнета. Не случайно термин “мусульманин” для многих татар того времени имел явственный этнический оттенок, заменяя все прочие этнонимы. Об этом историки были вынуждены умалчивать, в силу негативного отношения к религии в советскую эпоху. Потому и оценки религиозного реформаторства XIX в. — джадидизма — были очень трудны: с одной стороны, вроде, реформаторы, а с другой стороны, религиозные. Поэтому трактовки джадидизма в разное время давались очень различные – от прямого неприятия до осторожной и умеренной похвалы (но обязательно с указанием на реакционность религиозного “дурмана”).
Политический заказ, естественно, еще более превалировал в трактовке событий национально-государственной истории советского времени – оценка политических партий, национальных лидеров была настолько тонким и сложным делом, что не всякий историк рисковал близко подходить к подобным сюжетам. На некоторые имена и темы было наложено абсолютное табу, в лучшем случае они упоминались только в черном свете.
Примерно с такими проблемами приходилось нам сталкиваться в преподавании и исследовании татарской истории в советское время. Что же нового принесла нам постсоветская эпоха?
Понятно, что возможность свободного исторического исследования позволила поднимать самые острые вопросы и проблемы. Но в то же время, оказалось, что не все историки готовы к такому повороту.
Прежде всего, важно отметить, что в изучении татарской истории мы, наконец, начинаем отрываться от замкнутых административных границ республики Татарстан. Дисперсный характер расселения этнических татар, многочисленность и пестрота татарской диаспоры учитывались в 1989 г., когда в Казанском университете создавалась кафедра истории татарского народа – насколько я знаю, впервые историческая кафедра в пределах тогдашнего СССР была названа именем народа, а не территории. И это оказалось не голословной декларацией – несмотря на малочисленность кафедры, ее сотрудники изучают самые разные проблемы татар различных регионов России и СНГ, делая особый упор на расширение источниковой базы татарской истории.
Очень отрадным явлением стал интерес историков к разным проблемам истории народа – от древности до современности. Затрагиваются ранее закрытые темы, возвращаются забытые имена, открываются архивы, разворачиваются дискуссии. Одним из самых знаменательных диспутов последнего времени я бы назвал дискуссию начала 1990-х годов между так называемыми булгаристами и татаристами, своеобразный спор поколений татарских историков (противостояние М. Закиева и Д. Исхакова). Не всегда она ведется корректно, порой переходит в личностную плоскость, но сам факт научного спора по проблемам этногенеза, конечно, радует.
Сегодня сомнению подвергаются многие прежние установки и стереотипы: особенно это касается концепции присоединения татар к Русскому государству, оценки роли религии в татарской истории, изучения татарской культуры, судьбы идей татарской государственности от XVI до XX вв. Есть новые трактовки исторических источников и роли исторических личностей в татарской истории. Очень возрос интерес к изучению исторической судьбы татарской диаспоры, татарской эмиграции.
На мой взгляд, однако, в изучении и преподавании национальной истории в настоящий момент больше сложностей, чем настоящих достижений. Оно и понятно, так как прошло не так уж много времени, чтобы все могло в корне измениться.
Весьма трудно развивается теоретический подход к проблемам национальной истории (очевидно, что это не только проблема татарских историков). На мой взгляд, мы все еще находимся в плену советских представлений о том, как определять нацию, ее основные признаки, как идет ее формирование, каковы основные особенности складывания татарской нации. Не всякий историк рискнет ответить на эти вопросы без колебаний. Пожалуй, лишь работы Д. Исхакова, И. Измайлова представляют собой серьезную попытку разобраться в этих проблемах.
Отсутствие ранее принятой привычной схемы сказалось, по-видимому, и на том, что в настоящее время студентам университета мы не можем предложить полноценного учебника по истории татарского народа (хотя учебник – это всегда в определенном смысле схема). Причина этого, среди прочего, и в отсутствии единого подхода, концепции развития национальной истории. Даже школьникам сегодня предлагается несколько вариантов средневековой татарской истории (в том числе и учебник “Родиноведение” Ф. Нурутдинова, излагающий ее с чисто булгаристских позиций). Готовы ли учителя, наши же бывшие студенты, полностью разобраться в такой ситуации и помочь разобраться в ней своим ученикам – вопрос далеко не простой.
Материальные трудности создают еще одно препятствие для исследования исторических проблем – это прежде всего отсутствие возможности полноценных командировок для работы в архивах. Современная историческая литература, даже на русском языке, далеко не всегда доходит до казанских библиотек. Редко проводятся конференции, научные семинары. Поэтому историки зачастую не знают даже того, чем занимаются наши ближайшие соседи в Йошкар-Оле или Чебоксарах. Незнание иностранных языков, слабое техническое оснащение гуманитарных вузов также не способствует быстрому прогрессу наших исследований.
И еще на одну яркую особенность в исследовании и преподавании национальной истории мне хотелось бы обратить ваше внимание. Отсутствие ограничений, возможность свободного изложения своего мнения сыграли злую шутку со многими исследователями. Некоторые из наших коллег, прежде всего журналисты и писатели, с необычайной легкостью пересмотрели многие события национальной истории, фактически перейдя из одной крайности в другую. Отвергая все положения советской исторической науки, они принялись механически отвергать и все прежние подходы. То, что раньше критиковалось, теперь превозносится, и, соответственно, наоборот. Здесь, на мой взгляд, налицо явный перехлест эмоций. Причем многие из достижений новоявленных историков издаются энтузиастами большими тиражами, широко рекламируются. Они известны и нашим студентам, так что преподавателям приходится в настоящее время преодолевать не только прежние фальсификации и стереотипы, но и бороться с фальсификациями настоящего времени.

Размышления после дискуссии

Дискуссия, которая развернулась после прочтения этого доклада, на мой взгляд, протекала в двух плоскостях. Во-первых, сам по себе исторический материал, о котором шла речь в выступлении, многим из участников конференции был не очень хорошо знаком, поэтому большинство вопросов сводилось к уточнениям по поводу того или иного сюжета татарской истории или же интерпретации таких сюжетов в ходе преподавания. Правда, некоторые из высказанных суждений в этой части я бы серьезно оспорил (например, высказывания о религиозной терпимости в России в XVII-XVIII вв.; о ненужности и даже потенциальной опасности пропаганды национальной культуры и языка для диаспоры и пр.)
Во-вторых, ряд мнений, безусловно, заслуживал дальнейших размышлений и учета в последующем преподавании национальной истории. Весьма интересным, например, показался мне вопрос о том, что же можно считать хронологическим началом национальной истории, т.е. насколько широко в процессе преподавания национальной истории необходимо представлять историю этнических предков? Каково сочетание истории государственной и истории этнической?
Очень плодотворным мне представляется дальнейшее и более углубленное изучение религиозного и собственно этнического начала в формировании нации (для татар этот момент звучит особенно актуально).
И, наконец, очень важным для будущего изучения может стать сюжет о сочетании национального, регионального и общегосударственного самосознания – именно в таком смысле он еще татарскими историками не затрагивался. Кем же в действительности в разные эпохи, в разной обстановке ощущали себя татары – собственно татарами, потомками могущественной Золотой Орды, жаждущими восстановления былого государства, жителями региона Среднего Поволжья и Приуралья или же больше подданными Российского государства? Постановка этой проблемы, на мой взгляд, очень перспективна...