SUMMARY:

Илья Герасимов реконструирует так называемую “схему русской истории” как мастер-нарратив, начавший складываться еще в 1760-х гг. и до сих пор в значительной степени предопределяющий интерпретации и угол зрения исследований прошлого России. Отталкиваясь от обсуждения применимости модели исторических нарративов Хайдена Уайта к области российской истории в статьях Дональда Островского и Кевина Платта, Герасимов указывает на парадокс. В то время как современные формализованные процедуры академического письма делают практически невозможным нечаянное воспроизведение в историческом исследовании одной из нарративных стратегий Уайта в чистом виде, немало историков России, похоже, сознательно выбирают полномасштабную нарративизацию своих работ. Чаще всего такие работы следуют канону национальной истории. Другая группа исследований, воспроизводящих ясные нарративные формы, посвящена сравнительно недавнему советскому периоду и отличается сознательным отношением к стилистике текста. Герасимов сосредотачивает внимание на этой категории, рассматривая как пример работы таких известных ученых, как Юрий Слезкин, Марк Липовецкий, Сергей Ушакин и Алексей Юрчак, идеально воплотивших четыре модуса построения сюжета (modes of emplotment), определенных Уайтом: Роман, Сатиру, Трагедию и Комедию. По мнению Герасимова, советский период особенно привлекателен для нарративоцентричных исследований по ряду причин. Во-первых, сводя многомерную социально-политическую среду раннесоветского периода к однородной плоскости идеологизированной текстуальности, сталинский режим сделал ее особенно привлекательной для дискурсивных методов анализа. Во-вторых, нехватка первоисточников, в основном из-за недоступности многих ключевых архивов, способствует компенсаторной нарративизации вместо полноценного критического анализа. Наконец, свою роль играет и желание отойти от упрощающего национального нарратива в сторону более многогранной прозы, вполне романного уровня.
Герасимов доказывает, что мастер-нарратив советской истории, по-прежнему господствующий в советских исследованиях, является порождением русскоязычной либеральной интеллигенции периода оттепели. Именно она создала популярный миф о межвоенном периоде и риторическую парадигму, формирующую восприятие послевоенных десятилетий. Даже когда современные историки пытаются сопротивляться инерции этого мифа, используя более сложные понятия и сравнения, сама структура нарратива заставляет их забывать о многогранном разнообразии советского общества, в котором этноконфессиональные отличия являлись лишь наиболее очевидным из многих факторов.
С большим успехом проблему сложного общества решал “имперский поворот” 1990-х гг. Он не сумел радикально изменить господствующую схему русской истории, но, во всяком случае, разбил ее на множество самостоятельных и взаимодополняющих национальных историй, тем самым существенно ограничив власть нарратива над историографией. Согласно Герасимову, национальная история сопротивляется дальнейшей деконструкции и рационализации, коль скоро нация сама является нарративом и потому идеально воплощает нарративные стратегии, выявленные Уайтом. Только столь же согласованный, но многогранный нарратив, подобный сложной романной прозе, способен преодолеть ограничения национальной истории, при этом избегая ловушки беллетризации. Одним из кандидатов на эту роль является метанарратив имперской ситуации. Он описывает разнообразие и иерархию как динамические системы, а не фиксированные структуры и характеристики, и как фундаментальное свойство человеческого общества, а не маргинальное состояние.