Некоторые политики и обществоведы полагают, что чем реже ученые и практические работники будут ставить этносоциальные, этнические вопросы, тем благополучнее станет общественная атмосфера. Но политика умолчания и недоговорок, как показывает история, в том числе и совсем недавняя, ни к чему хорошему привести не может. Вопрос в другом: о чем, где и как должны и могут говорить ученые, политики, журналисты по этнонациональным проблемам.^[1]

Этносоциология. Учебное пособие для вузов. 1999

Безусловно, это было ошибкой многих ученых, исследовавших Советский Союз..., что они не оценили должным образом силу национальных движений (даже если только совсем немногие наблюдатели действительно не замечали этих движений). Данное обстоятельство было связано с тем, что на Западе вопросы национального не рассматривались в качестве первостепенных, вследствие реакции на совершенные “во имя народа” преступления национал-социализма, и как результат процессов глобализации в экономике, социальной структуре и средствах массовой информации. Только с большим промедлением стало очевидным, что глобализация привела не только к объединению, но и к увеличению различий с ростом разнообразия взаимосвязей в 'мировой деревне'.^[2]

H.-H. Nolte. Kleine Geschichte Rußlands. 1998.

Менее всего мне хотелось бы, чтобы излагаемые здесь разрозненные впечатления и размышления были восприняты читателем как попытка всестороннего анализа работы нашего семинара. Это не отчет, а самые что ни на есть маргиналии рядового участника, и только немногое из увиденного и услышанного мной или из реально прозвучавшего на заседаниях найдет здесь свое отражение.
То, что вопросы национального в истории России недооценивались не только западными советологами и русистами, но и самими советскими/российскими обществоведами, показал прошедший в Казани 24-26 ноября 2000 г. научно-практический семинар, посвященный созданию вузовского курса по истории империи, нации и национальностей в Российской империи и Советском Союзе. Имперский нарратив не явился открытием для преобладающей части его участников. Так или иначе, тема империи уже присутствовала в читаемых ими курсах по истории России или нашла отражение в исследовательских проектах. Поэтому почти с самого начала большинство участников семинара, включая и самого автора “Заметок”, сошлись на том, что империя являет собой исторический тип устройства и функционирования государства, через который прошли многие из известных нам народов в качестве управляющих или управляемых имперских подданных (тезис, предложенный проф. С. Беккером, Нью-Йорк). В свою очередь, комплекс имперской проблематики включает такие оси, как метрополия и колонии; центр и периферия (регионы); династия и подданные (народы); территория и границы (С. Беккер и А.В. Ремнев, Омск). Я бы добавил к перечисленному еще и лояльность по отношению к династии или центральной власти, имея в виду один из важнейших механизмов самовоспроизведения и самосохранения имперского строя. Может быть, тогда контуры и протяженность империи стали бы еще более четкими и вопрос одного из участников, считать ли нам Советский Союз и сегодняшнюю Россию имперскими государствами, не повис бы в воздухе. Имперскость же дореволюционной России, по меньшей мере с петровских времен, особых сомнений не вызвала “уже на основании своего официального названия” (Н. В. Юхнева, С.-Петербург). Хотя, как мне кажется, стоило бы опустить хронологическую планку минимум до середины XVI в. (если руководствоваться принятой типологией империи).
В докладах и дискуссиях центральное место заняли проблемы истории регионов и отдельных народов (наций) — собственно, тех макроактеров, которые наряду с “династией” и делают из империи империю. Следуя ли буквально напутствию немецкого историка Андреаса Каппелера, (“в будущем... региональный подход к истории империи станет особенно инновативным”)^[3] или же исходя из собственного опыта изучения имперской истории в региональном преломлении, проф. А.В. Ремнев (Омск) обозначил проблему региона(ов). Регион – это и цель/объект имперской геополитики, и ее форпост, и часть “лоскутного одеяла” империи со всеми социальными, этническими и экономическими факторами, определяющими его специфику в составе и иерархии империи, а также включённость в ее организм. Добавлю только, что региональная история — лишь один из методов исследования и что аналитической категорией регион может стать только в результате конкретных исследований, но не наоборот.
Тему региона продолжила история отдельных народов/наций, в нем проживающих, которую затронул в своем докладе проф. И. А. Гилязов (Казань). Как раз в его выступлении, как мне кажется, ярче всего отразилась вся неоднозначность написания и преподавания национальных историй. В частности, поиск “татарской идентичности” в Российской империи, как выясняется, должен вестись, по меньшей мере, в трех контекстах: “этническом” (кого называли татарами, кто причислял себя к мусульманам?); региональном (связывали ли себя, например, казанские татары с Поволжьем?); и общеимперском (ощущали ли себя татары подданными Российской империи, и какое участие они принимали в имперской политике?).
В целом, доклад И. А. Гилязова еще раз убедил меня в том, что набирающие силу постсоветские национальные историографии вольно или невольно избегают любого компаратива. Но разве не было бы логичным, отталкиваясь от стержневого противопоставления этнической или национальной идентичности “мы-они”, заглянуть по “ту” сторону границы и посмотреть на себя глазами “других”? Возможно, тогда бы стало очевидным, что “национальная” культура и идентичность татар, русских, якутов, евреев и т.д. создается и воспроизводится как минимум еще одним народом (как правило, соседним).
Русский элитный национализм второй половины XIX в. нашел отражение в докладе д-ра А. Реннера (Бонн). В водной части этого выступления немецкий историк представил основные теоретические положения западноевропейских исследователей национализма (которые, следует признать, хорошо известны российским гуманитариям). Последовавшая затем дискуссия имела одним из основных своих выводов то, что в обозначенный период мы сталкиваемся не с русским национализмом, а с русскими национализмами. В определенной степени смутило меня, правда, последовавшее затем признание одного из дискутантов в том, что он вообще затрудняется найти в российской истории русских как единую нацию или этнос (И. Лукоянов).
К сожалению, абсолютно за рамками обсуждения остался национальный (де)конструктивизм советского и постсоветского периода и участие в нем историков и этнологов, если не считать спорного по своей сути замечания И. А. Гилязова о том, что татары были созданы переписью 1926 г. А тем временем он представляется мне отнюдь не праздным именно в связи с обсуждением на семинаре проблем преподавания имперской и национальной истории в российских вузах, особенно в национальных республиках, переживающих с начала 90-х гг. бум национального мифотворчества. Мне кажется, что “слишком поверхностными” являются не только объяснения, “ограничивающие распад СССР кризисом социалистической системы и не учитывающие наследие Российской империи”,^[4] но и те, которые процессы смены полиэтнических империй “мононациональными” государствами объявляют универсальными, снимая всякую ответственность с “(де)конструкторов”, т.е. и с нас с вами, вольно или невольно мультиплицирующих в студенческих аудиториях или на страницах своих работ определенные парадигмы и представления о государстве и нации!
Было бы нелепо призывать забыть то “доброе и лучшее”, что дает каждому из нас “национальная” культура, но профессионал должен избегать искушения впасть в романтизацию национального и четко осознавать весь конструктивный характер данного проекта. Здесь я полностью разделяю позицию Э. Геллнера.
Рискуя быть обвиненным своими коллегами в неуместной политизированности и излишней пафосности, хочу обратиться в заключение к современному развитию России. Ведь, в конечном итоге, сегодняшний студент — завтрашний “полновесный” гражданин с вполне устоявшимися взглядами и представлениями о том, “как оно все должно быть”. Мне кажется, что парадигма многонациональной империи, все еще живущая среди нас и определяющая наше сознание, действия и повседневность,^[5] представляет на современном этапе замечательную возможность начать разговор о новой национальной идентичности в Российской Федерации, а именно об этнически нейтральной российской нации, нации российских граждан, если мы не хотим в последующие десятилетия заниматься “этнотерриториальным” и правовым обустройством или (упаси Бог!) ассимиляцией всех 170 народов России...