Работа политического психолога Елены Шестопал, посвященная психологическим аспектам российской политики 1990-х, – ценное дополнение к растущему объему литературы, опубликованной за последние годы отечественными и зарубежными политологами на тему политического процесса в современной России. Концентрируясь на психологических составляющих политики, автор не столько описывает некоторую подобласть более обширного политического процесса, сколько трактует весь этот феномен сквозь призму психологического знания. Анализу подвергаются политические роли, типы лидерства, политическая культура современной России, типы и механика политического участия, этнические стереотипы и многое другое. Более того, такие, казалось бы, непсихологические феномены как проблема разделения властей и конфликт между ветвями власти, также трактуется автором как имеющие психологическую природу и коренящиеся в политическом менталитете как самих политиков, так и их электората.
Одним из наиболее значительных достоинств книги является уникальная эмпирическая база, на которой строится повествование. Прежде всего, впечатляет количество опросов, глубинных интервью и проективных тестов, проведенных автором и ее ассистентами с представителями электората (тут, правда, надо оговориться, что нередко количество опрошенных в рамках одного проекта представляется слишком малым даже для качественных методик; так, одно из исследований, рассматривающее поколенческие, образовательные и другие детерминанты этноцентризма, строится на глубинных интервью всего с десятью респондентами разного пола, возраста и образования). Еще более ценные и интересные источники информации, используемые автором – сами российские политики, которых Елена Шестопал знает не понаслышке. Богатый опыт работы с представителями политической элиты разных уровней в качестве аналитика и консультанта делают автора одной из самых авторитетных исследователей современной политической жизни и тех, кто находится в ее центре. Не ограничиваясь исследованиями имиджа политических лидеров, Шестопал углубляется в структуру их личностей, комплексы, особенности социализации и прочие около-психоаналитические сферы, впрочем, почти не используя психоаналитической терминологии. Можно лишь пожелать, чтобы в последующих монографиях автор уделила еще большее внимание как анализу наблюдений, почерпнутых из работы с политическими деятелями, так и методологической саморефлексии своей двойной роли советника и беспристрастного обозревателя-ученого.
Построение книги отражает стремление автора совместить теоретическое обоснование политической психологии как области знания с анализом конкретного эмпирического материала. Отсюда разделение работы на две части: в первых восьми главах дается обзор отечественной и зарубежной литературы по политической психологии, вводятся основные термины, описывается понятийный аппарат дисциплины, в то время как последующие шесть посвящены непосредственно российской политической действительности. Именно в этой, второй, части, автор концентрируется непосредственно на России, которая до этого используется лишь для иллюстрации теоретических положений наряду с другими странами мира.
Недостатки этой книги являются, по сути, прямым продолжением ее достоинств. Стремясь совместить теоретическое обоснование политической психологии как науки с анализом конкретного эмпирического материала, автор неизбежно сталкивается с дилеммой стилистической и содержательной последовательности. В самом деле, если работа является программным обзором, своеобразным манифестом недостаточно признанной дисциплины, как это кажется при прочтении первой части, то обзор этот должен быть полным, опираться не только на труды самого автора, но и на работы ее российских и зарубежных коллег, давать критическое, а не просто дескриптивное описание классических работ, помещая их в контекст дисциплинарного развития (на ум приходит труд Алмонда и Вербы, неоднократно фигурирующий в тексте, но без всякого упоминания огромного количества критики, справедливо обрушившейся на это дитя послевоенной американской эйфории со времени его написания). Если же мы имеем дело с монографией, укорененной в определенной теоретической традиции, то язык популяризаторства, введения в курс дела “с нуля”, естественный для обзорной работы, оказывается не совсем уместным; кроме того, в таком случае работе не хватает общей линии аргументации, и она распадается на серию интересных, но не связанных общей гипотезой виньеток (впрочем, не исключено, что таким и было происхождение глав второй части; это бы объяснило странные повторы в тексте, когда на разных страницах, например, с.189 и 340, воспроизводятся практически идентичные предложения).
Само определение психологических феноменов, а, следовательно, и предмета политической психологии, также представляется несколько спорным. Так, на одной странице (с. 73), термин «психологический» используется как взаимозаменяемый по отношению к понятиям человеческий и, несколько далее, нерациональный. Далее в тексте нерациональное приравнивается к подсознательному (что автоматически переводит в ведение Фрейда классические объекты социологии со времен Дюркгейма – ритуалы, символы, системы классификаций). Подобное очерчивание границ психологического фактически лишает предмета практически все социальные науки, за исключением социологической теории рационального выбора (rational choice theory).
Сказанное, конечно, не означает, что политика лишена психологического измерения. Напротив, внимание к психологическим аспектам может играть огромную эвристическую роль, как, например, в предложенном автором различении между психологическими и политическими тенденциями к авторитарности, которые, как убедительно демонстрируется в главе 7, нередко характеризуют политическое поведение разных индивидов. Однако в других контекстах попытки автора во что бы то ни стало объяснить политическое через психологическое выглядят менее убедительными, как, например, в случаях, когда тенденции к авторитарности однозначно предлагалось понимать как последствие опыта жесткой семейной иерархии и дисциплины в детстве (подобная каузальная связь может заставить каждого, читавшего Диккенса, ожидать, что англичане, вырастая, становятся самой авторитарной нацией на свете).
В целом, место и роль психологических компонентов в политическом процессе остается неясным. Взаимное соотношение концепций политической культуры и политической психологии требует дальнейшего прояснения, равно как и природа и происхождение «российского менталитета», которым, как волшебным ключиком, нередко (и не только в этой работе) разрешаются все загадки политического поведения. Это относится не только к необходимости исторического анализа определенных поведенческих практик, а также сосуществующих с ними альтернатив (что избавило бы нас от восприятия менталитета как неизбежного предначертания), но и к отведению большей роли самим социальным субъектам, которые, избирательно опираясь на доступные сценарии поведения, воспроизводят и трансформируют социальное пространство вокруг себя.
Однако, несмотря на эти спорные моменты, книга Шестопал открывает и рассматривает в российской политологии новую и важную область – область субъективного измерения политики, которая так часто воспринимается как нечто очевидное и объективно заданное. И хотя в ходе этого рассмотрения нередко как психология, так и культура все еще играют роль того «черного ящика» в который спихиваются ответы на самые сложные вопросы, именно обсуждения, подобные предложенному автором могут положить начало пересмотру этого канона.