SUMMARY:

Статья Ильи Герасимова обсуждает параметры новой советской истории, которая критически деконструировала бы все еще преобладающий исторический мастер-нарратив, унаследовавший многие концептуальные подходы советской и западной историографии ХХ века. Не настаивая на некой нормативной теории или конкретной концептуальной модели, Герасимов формулирует шесть тезисов, которые намечают новые исследовательские перспективы и формулируют новые исследовательские вопросы, не предсказывая готовых ответов на них. Во-первых, он призывает к деконструкции и дифференциации ключевых исторических терминов, воспринимающихся сегодня как самоочевидные и не требующие пояснений. В частности, речь идет о принципиальном разграничении между советским и большевистским (коммунистическим), а также между большевизмом и социализмом. Во-вторых, он настаивает на корректировке привычной темпоральности и пересмотре исторической периодизации, выявляя истоки советского проекта в политических планах национальных элит после 1905 г. и требуя прояснения роли СССР во Второй мировой войне между 1 сентября 1939 г. и 22 июня 1941 г. Третий пункт программы Герасимова касается растождествления исторических процессов и сросшихся с ними традиционных объяснительных схем и ярлыков. Так, привычный всеохватывающий термин “гражданская война и иностранная интервенция” адекватно описывает лишь часть многогранных исторических событий и процессов, развернувшихся на руинах Российской империи в 1918–1922 гг. И наоборот, концепция Голодомора, которая применялась и изучалась только в узком контексте украинского голода начала 1930-х гг., может сравниваться с еще более ужасным по последствиям голодом в Казахстане, а также с голодом в блокадном Ленинграде, многократно усугубленным решениями Кремля. Такое сравнение может расширить наше понимание этих явлений и логики стоящих за ними биополитики и управленитета правящего режима. Герасимов также утверждает, что серьезное отношение к политической экономии, которую в СССР предпочитали собственно экономической науке, может дать ключ к более адекватной и информативной экономической истории СССР. В-четвертых, он призывает к критическому разведению группности и индивидуальной субъектности: каковы бы ни были действительные успехи режима в создании новых социальных групп или вера историка в их реальность, отождествление мотивации конкретного человека лишь с его принадлежностью к той или иной группе не может быть обосновано методологически. Пятое предложение касается признания несовпадения центров силы и центров знания – по крайней мере, до тех пор, пока обратное не доказано эмпирически в каждом конкретном случае. Эта ситуация, противоречащая фуколдианской ортодоксии, не является специфическим отличием СССР; ее можно наблюдать в любом быстро национализирующемся мультикультурном обществе, равно как и в глубоко политически раздробленном. Наконец, Герасимов предлагает интегрировать критическую теорию в новую советскую историю. Критическая теория продуктивна в той мере, в какой она помогает восстановить историческую субъектность людей, особенно угнетенных, избегая при этом прямого отождествления с любым гегемонным дискурсом, в прошлом или в настоящем. Применение критической теории поможет противодействовать параакадемическим крайностям в оценке советского периода, отрицающим субъектность советских людей, бывших одновременно жертвами преступлений и их участниками.