В течение последних 24 лет сотни исследователей из десятков стран приняли участие в развитии новой имперской истории в рамках академического проекта Ab Imperio. Координируя эту коллективную работу, AI последовательно обусловливал исследование прошлого и настоящего Северной Евразии постоянным диалогом с исследователями наднациональных формаций и композитных политий, имперских обществ, национальных и колониальных проектов, а также постимперского воображения и глобальных контактов. Название журнала буквально означает “от империи”, и Ab Imperio приступил к коллективной работе по эпистемологической деколонизации задолго до того, как “деколонизация” стала политической модой. Годовая программа AI 2023 года приглашает авторов и читателей применить полученные за эти годы новые знания и концептуальное видение для пересмотра исторических проблем и теоретических подходов, традиционно описываемых в рамках телеологической и бинарной оппозиции империи и нации, гибридности и аутентичности, архаизма и модерности.
Можно ли сопротивляться логике нашего собственного аналитического языка, сформированного нормативным нациецентричным видением социального и политического пространства? Что дает аналитическое преодоление колониальной парадигмы и проблематизация иррегулярного имперского разнообразия, если выйти за рамки постколониальных бинарных оппозиций и национальной оптики? Как использовать богатейший исследовательский материал, накопленный при изучении имперского прошлого, для создания нового научного языка описания постнационального? Именно в этом исследовательском контексте новая имперская история становится особенно актуальной. Изучая общества прошлого – часто архаичные и реакционные – она, тем не менее, предлагает уникальную возможность увидеть и проанализировать работу вненациональных или паранациональных социальных механизмов. Их критический анализ может стать уникальным ресурсом для формирования действительно современных и прогрессивных форм постнационального воображения как предпосылки для более инклюзивного и справедливого общества.
В частности, программа 2023 года уделяет внимание социальным механизмам, делающим возможными возникновение и поддержание универсализма, разнообразия и множественности социальных агентов; природе группности и эпистемологической двусмысленности постгуманизма; а также ограничениям пространственного и темпорального воображения, способствующим воспроизводству оппозиции империи и нации. Эти широкие темы являются сквозными для исследований исторических империй и постимперских формаций и воображения. Они же играют все более значимую роль в современной политике.
Номер 1/2023 служит введением в эту сложную проблематику. В рубрике “Методология и теория” публикуется дискуссионный форум “Концептуализация общества после модерного территориального государства и нации”. Следуя призыву Арджуна Аппадураи три десятилетия назад найти “язык… для описания сложных, нетерриториальных, постнациональных форм лояльности”, редакторы пригласили в форум исследователей, которые экспериментировали с поиском такого языка в своих работах или, по крайней мере, размышляли над этой проблемой.^[1] Соответственно, форум состоит из двух блоков: “Ментальная разметка” и “Исследовательские кейсы”.
Первый блок включает эссе, в которых поднимаются общие вопросы или очерчиваются концептуальные рамки, которые можно применить впоследствии к эмпирическим исследованиям. Соглашаясь с необходимостью деколонизации “Евразии” как политического пространства и исследовательского поля, а также деконструкции российской “имперскости”, Марлен Ларюэль обращает внимание на двусмысленность ключевых категорий идущей сейчас дискуссии о деколонизации и на конфликты интерпретаций этих непроясненных категорий. Главный конфликт она видит между провозглашаемыми эмансипаторскими целями дебатов о деколонизации – как в политическом, так и в эпистемологическом смысле – и фундаментальным нациецентризмом предлагаемой социальной критики.
Сатоши Мизутани разрабатывает концепцию трансимперской истории как альтернативу преобладающему в социальном анализе и политике нациецентризму, который он характеризует как притязание этнонационалистического большинства на исключительный суверенитет. Трансимперский же подход предполагает преодоление государственных границ и отказывает гегемонным группам в их притязании на власть, делая ставку на межколониальную солидарность различных категорий угнетенных. Принадлежность к глобальной сети межколониальной солидарности обеспечивается не формальным статусом или этнокультурными маркерами, а лишь принятием активной антиколониальной позиции. Мизутани описывает процессуальную и ситуативную группность солидарности, возникающей в процессе совместного сопротивления. Эта солидарность объединяет людей, находящихся в самых разных уголках мира, которых невозможно описать в нациецентричных категориях.
Тамар Ширинян предлагает другой подход к постнациональной политике и социальной теории – исследуя потенциал их преломления сквозь призму квирности. В частности, она противопоставляет национальное государство, характеризующееся жесткими социальными рамками и претензией на контроль над населением, идеалу “квир-диаспоры”. Более того, она утверждает диаспорность как основополагающее экзистенциальное и эпистемологическое состояние, а не маргинальное существование на периферии национального государства как нормативного принципа социальной организации. Ширинян показывает, что отстаивание жестких идентичностей, даже если они играют подрывную роль в определенных культурных и политических контекстах, может быть репрессивным в других контекстах, поддерживая националистические и колониальные структуры господства. Следовательно, подлинно освободительная стратегия предполагает постнациональный отказ от статичных идентичностей и территориальных идентификаций.
Наконец, Марко Пулери предлагает новый взгляд на реально существующую, а не гипотетическую форму постнациональной коллективной принадлежности на постсоветском пространстве: “архипелаг” русскоязычных сообществ в разных странах. Этот выбор может показаться парадоксальным, учитывая, какую угрозу местным национальным культурам и государственности представляет идеологическая и политическая программа “русского мира”. Продвигая эту программу, Российская Федерация претендует на суверенитет над всем “русским”. Пулери утверждает, что единственный способ нейтрализовать эту угрозу и при этом не оказаться в антирусской, но столь же репрессивной и националистической позиции, заключается в выработке нового эпистемологического подхода к русскому языку и культуре. Он отмечает, что русскоязычные сообщества в постсоветских странах доказали политическую лояльность своим правительствам и что русский язык может служить обоюдоострым стратегическим языковым оружием. На примере украинской русскоязычной литературы Пулери демонстрирует возможность растождествления русского языка с Россией и даже русским образом жизни и полной переориентации его на местные культурные сценарии. Гибридизация и “диаспоризация” русского языка открывают путь к его переосмыслению в качестве “мировых русских языков” – подобно существующим “мировым английским языкам”. Эта трансформация, в свою очередь, предполагает превращение русистики в транснациональную дисциплину “русофонных исследований”, не ограничивающуюся ни Россией, ни этническими русскими.
Второй блок форума, “Исследовательские кейсы”, открывается исторической зарисовкой Богдана Павлиша, демонстрирующей тесное переплетение разных политических и культурных миров раннего Нового времени, в результате чего человеческий опыт оказывался принципиально несоизмеримым с любыми национальными нарративами. Постоянно находящиеся в движении и регулярно оказывающиеся в зоне межкультурного контакта, люди той эпохи, по мнению Павлиша, требуют столь же “блуждающего” модуса исторического описания. На основании собственного исследовательского опыта Павлиш обосновывает такой способ написания истории, который сочетает в себе несколько пространственных перспектив, постоянно переключаясь с одной на другую. Метафорически он характеризует такую историю как “номадическую науку”, в отличие от стационарной национальной “территориальной” истории. Вместо построения телеологических нарративов фиксированных групп странствующая история структурируется аналитическими проблемами и новыми вопросами, которые одни определяют пространственные границы и уникальный подбор фактов и обстоятельств для каждого исследования.
Риккардо Николози представил в форум эссе о балканской литературе 1990-х годов, остававшееся много лет неопубликованным, которое удивительно резонирует с современными дебатами в дисциплине, ранее известной как “русистика”. Эссе посвящено главным образом трем боснийским писателям, принадлежащим к разным поколениям, – Мухамеду Филиповичу (Muhamed Filipović), Русмиру Махмутчехаичу (Rusmir Mahmutćehajić) и Джеваду Карахасану (Dževad Karahasan). После завершения войн на Балканах они размышляли о новом дискурсе боснийской нации. Реагируя на сербский национализм как на главную экзистенциальную угрозу, боснийские интеллектуалы настаивали на принципиально ином характере своей национальной общности. Они характеризовали боснийскую нацию как мультикультурную и опирающуюся на религию в большей степени, чем на какой-либо другой фактор. Боснийская специфика объяснялась османским историческим наследием и иллюстрировалась несколько идеализированными примерами османизма раннего Нового времени. Этот культурный репертуар позволял боснийским интеллектуалам критиковать эксклюзивный национализм, поддерживать культурную толерантность и продвигать более гуманную версию национализма. В то же время в эту перспективу был заложен фундаментальный конфликт между религией и этнической принадлежностью, а также между исламским универсализмом и боснийской национальной обособленностью. Кроме того, вставал вопрос о том, как политические формы раннего Нового времени могут быть использованы на рубеже XXI века. Османский исторический репертуар можно было использовать для критики современного эксклюзивного национализма, но для реализации альтернативного социального устройства все же требовалось разработать совершенно новый концептуальный язык.
Светлана Сувейкэ представляет в форуме основные выводы из своей новой книги “Постимперские встречи: транснациональные проекты Бессарабии в Париже и вне его, 1917–1922” (De Gruyter Oldenbourg, 2023). Книга предлагает уникальную перспективу на ситуацию постимперского транзита, который Сувейкэ характеризует как “промежуточность­” (in-betweenness) – между рухнувшей Российской империей и еще не существующим национальным государством. В поле ее внимания находятся старая имперская и новая постреволюционная бессарабские элиты, которые были обеспокоены утратой Бессарабией своей обособленности и своеобычности в новом мировом порядке, в котором начинали доминировать национальные государства. Старая элита отождествляла своеобразие Бессарабии с российским имперским режимом и поэтому лелеяла планы восстановления империи, примыкая к русской монархической эмиграции. Этот расчет был основан на заблуждении, потому что русские белоэмигранты придерживались националистических взглядов на Россию и не были заинтересованы в возрождении старого имперского партикуляризма. Таким образом, бессарабские элиты оказались между двумя национализирующими проектами, румынским и русским, испытывая недовольство по поводу их конкурирующих планов по ассимиляции Бессарабии.
Книга Андрея Портнова “Днипро: переплетенная история европейского города” (Academic Studies Press, 2022) вышла в свет в конце 2022 г., за несколько месяцев до публикации книги Сувейкэ. Размышляя о книге в рамках форума, Портнов предлагает еще один способ преодоления нациецентричной телеологической истории – указанием на неполноту любого объекта исследования. Для Портнова Днипро (Екатеринослав, Днепропетровск) важен как пример “незавершенного города”, открытого для интерпретации в зависимости от исследовательского вопроса историка. Следует добавить, что книга Портнова получила ежегодную премию Ab Imperio за лучшее исследование в 2022 г. по новой имперской истории и истории разнообразия в Северной Евразии до конца ХХ в. В рубрике “Историография” этого номера публикуется рецензионная статья Михаила Гаухмана, обсуждающая эту книгу и помещающая ее в более широкий историографический контекст.
Форум завершается текстом Ильи Герасимова, в котором на примере российского финансового кризиса 1998 года (“дефолта”) представлена современная социологическая модель системного кризиса национального государства. Дефолт 1998 года был, прежде всего, кризисом доверия к правительству и его экономической политике. Эксперты-экономисты проследили корни дефолта вплоть до 1991 г. и возникновения суверенной Российской Федерации. Герасимов предлагает рассматривать кризис 1998 года как первый этап фундаментального дефолта российского национального проекта по обещанию построить “нормальное” демократическое государство, так что вторжение России в Украину в 2022 г. стало лишь кульминацией этого системного провала. С самого начала проблема заключалась не в русскости проекта, а в его нормативной “нормальности”. Герасимов ссылается на современную социологическую литературу, вскрывающую кризис современного национального государства из-за неспособности нации мобилизовать и контролировать население страны так, как это было возможным в середине ХХ века. Материалы изучения развитых западных обществ последних двух-трех десятилетий дают основания для вывода о том, что постнациональное состояние уже является реальностью, подрывающей легитимность и, следовательно, эффективность модерного государства. Герасимов утверждает, что этот диагноз в еще большей степени корректен в отношении постсоветских обществ, которые после 1991 г. отказались от многих институтов модерного государства советского образца, но не смогли заменить их новыми государственными институтами, поскольку в 1990-е годы глобализация и приоритет прав человека подготовили почву для постнационального состояния. Это состояние не означает, что люди перестали испытывать национальную солидарность. Речь идет лишь о том, что солидарность эта потеряла свою прежнюю монопольную роль и способность обеспечивать взаимное доверие и, следовательно, социальную сплоченность в масштабах всего общества. В современных обществах национальная мобилизация вовлекает лишь часть населения и становится все более агрессивной и реакционной в ответ на равнодушие большинства. По словам Герасимова, путинский режим последовательно перепробовал различные сценарии национальной мобилизации как необходимого условия для функционирующего государства – такого, которому больше не грозит дефолт по обещаниям, данным инвесторам и гражданам. Последним средством в арсенале любой национальной мобилизации является буквальная мобилизация на войну, и вторжение Путина в Украину было ответом на внутреннюю угрозу несостоятельности российского государства, не имеющего широкой поддержки мобилизованной нации. Показательный провал давно спланированной агрессии наглядно демонстрирует крах российской государственности и нации, что должно послужить предостережением любому модерному обществу. На основе своего анализа Герасимов формулирует принципы возможного постнационального государства и предлагает несколько примеров его институциональной конфигурации.
Рубрика “Социология, антропология, политология” представляет полномасштабное постнациональное или, по крайней мере, пост-группистское социологическое исследование. Екатерина Мельникова предлагает концептуализировать позднесоветскую интеллигенцию как “событие”, а не как стабильное и структурно определяемое сообщество. Конкретнее, речь идет о движении, привлекшем самые разные категории участников, по сохранению культурного наследия и восстановлению основанного в XIV в. православного монастыря на о. Валаам в Ладожском озере. Участие в этой инициативе сплачивало интеллигенцию как эмоциональное сообщество и коллективный социальный актор. После завершения миссии, вернее, после того, как в 1990-х гг. ее полностью перехватила Русская православная церковь, ситуативное сообщество интеллигенции распалось, а его бывших участников захлестнуло чувство разочарования и ресентимента.
От общих методологических вопросов через теории среднего уровня и далее через конкретные исследования, логика построения номера приходит к прикладной проблеме практического применения нового знания в процессе преподавания. В рубрике “ABC” Оксана Дудко и Владислава Москалец делятся своим опытом преподавания истории Украины в университетах Северной Америки во время российской агрессии. Оба автора отмечают коренную разницу между студентами в Украине и американскими студентами, которые записываются на курс по украинской истории, практически не имея предварительно никакого представления об этой стране. И если в Украине критически мыслящие преподаватели вузов сосредотачиваются на деконструкции упрощенного национального исторического нарратива, который студенты усвоили в школьные годы, то в американской аудитории преподавателям самим приходится создавать связный исторический нарратив на основе передовой методологии. Следует добавить, что в этом отношении преподавание истории Украины мало чем отличается от преподавания истории России или любой другой неамериканской истории. Однако вторая проблема, отмеченная Дудко и Москалец, характерна именно для курсов, посвященных Украине, а именно – нехватка материалов для самостоятельной работы студентов. Имеющиеся сборники исторических источников, переведенных на английский язык, отличаются руссоцентризмом, как с точки зрения подбора документов, так и с точки зрения перевода ключевых терминов и понятий. Москалец считает задачу перевода украинских первоисточников на английский язык частью программы “деколонизации силлабуса” и предлагает подборку переводных источников для учебного модуля по истории миграций на рубеже ХХ века. Дудко подчеркивает важность современных художественных материалов, в том числе изобразительных, для лучшего знакомства иностранных студентов с Украиной. Она также настаивает на том, что безгосударственный статус Украины на протяжении большей части ее истории и изменчивость ее территориальных границ являются огромным преимуществом с точки зрения преподавания современной постнациональной и постгосударственной истории, не ограниченной традиционным нарративом национального государства.
Военное время объективно является наихудшим моментом для деконструкции гранд-нарратива государства и нации. Однако перспективы послевоенного миропорядка зависят от способности представить себе иное, действительно новое общественное устройство. Тот факт, что этот трудный методологический разговор оказался возможным сейчас, более чем год спустя после развязывания несостоятельным российским национальным государством жестокой войны против Украины, можно воспринимать как источник осторожного оптимизма по поводу лучшего будущего.