Тридцать лет назад Арджун Аппадураи выступил с известным призывом:

“Мы должны помыслить себя вне нации. Это не означает, что одна только мысль сама по себе унесет нас за пределы нации или что нация в значительной степени является идеей или воображаемой вещью. Скорее, это предполагает, что роль интеллектуальных практик состоит в том, чтобы идентифицировать текущий кризис нации и тем самым создать часть механизма распознавания постнациональных социальных форм. … Иными словами, еще не появилось ни одной идиомы, способной выразить коллективные интересы многих групп в ситуациях транслокальной солидарности, трансграничной мобилизации и постнациональной идентичности. ... Они все еще находятся в ловушке языкового воображения территориального государства. ... Из этого порочного круга можно вырваться только тогда, когда будет найден язык для описания сложных, нетерриториальных, постнациональных форм лояльности.” ^[1]

С тех пор обсуждение постнационального состояния трансформировалось из обсуждения теоретической интуиции отдельных исследователей в регистрацию практических политических результатов этого процесса. Наиболее очевидным из них является эффект несостоятельности государства, наблюдаемый во всем мире: от попыток западных демократий справиться с эпидемией COVID-19 или миграционным кризисом до институционализации коррупции в качестве основного механизма политического контроля в постсоветских обществах. Время многое скорректировало в прежних представлениях о “постнациональной констелляции” (Хабермас), особенно в ожиданиях, что международные организации смогут компенсировать растущую дисфункциональность национального государства или что сформируются автономная космополитическая культура и наднациональное гражданское общество.^[2] Богатая литература, посвященная проблематике постнационального гражданства, постнациональной демократии и мирового правительства, сформировала самостоятельные исследовательские направления со своими собственными научными программами и внутренними дебатами.
И все же изначальный призыв Аппадураи найти язык “для описания сложных, нетерриториальных, постнациональных форм лояльности” остается в целом без ответа. Обсуждение постнационального в значительной степени ограничено нациецентричной эпистемой, которая подразумевает фундаментальность территориальной нации. Поэтому разговор вращается вокруг интернациональных, постнациональных и транснациональных форм, то есть он по-прежнему не выходит за пределы “нации”, хотя и в модифицированном виде. Ситуация усугубляется тем, что “нация” в английском языке означает как государство, так и анонимное сообщество горизонтальной солидарности, объединенное вокруг некой общепризнанной характеристики. В результате размышление о “постнациональном” зачастую игнорирует взаимосвязанные, но автономные процессы: упадок функциональности национальных государств и утрату нациями монополии на социальную сплоченность и интеграцию – то, что Хабермас назвал разрушением “исторического симбиоза республиканизма и национализма”.^[3] Таким образом, слишком многие ученые, в том числе и сам Хабермас, обсуждают постгосударственное будущее, предполагая, что общество остается по сути прежним и нуждается только в лучшей политической форме. Они употребляют такие термины, как “население” и “гражданское общество” в единственном числе, игнорируя ключевой вопрос: почему люди, проживающие на определенной территории, должны испытывать социальную солидарность друг с другом, или почему эта солидарность должна быть сильнее, чем с людьми, проживающими в других странах? И наоборот, те, кто сосредотачивается на новых формах ненациональной группности, склонны проецировать эти формы на старые политические структуры – территориальные национальные государства и их демократические институты. Однако “постнациональное” все больше становится постгосударственным состоянием, а территориальное национальное государство по-прежнему остается единственной формой модерной государственности. Таким образом, нетерриториальные или трансграничные нации и постнациональные сообщества солидарности испытывают нужду в новых политических формах, которые должны примирить их с тем фактом, что люди живут в странах, но уже не отдают всю свою лояльность своей стране и своим соотечественникам.
Современные социологические модели представляют население страны как сегментированное на различные сети солидарности, основанные на совершенно разных принципах и идеях. Частично совпадающие друг с другом и все более трансграничные по своим масштабам, эти сети предоставляют индивидам членство в нескольких из них сразу и, следовательно, умножают и усложняют социальную идентификацию людей. Национальная принадлежность в духе середины ХХ века остается лишь одной из возможных форм солидарности. Она становится все более агрессивной по мере того, как ее эксплуатируют правительства, стремящиеся восстановить легитимность и, следовательно, эффективность национального государства путем мобилизации населения страны в единую нацию. Политические процессы в США и РФ подтверждают диагноз Джерарда Деланти: не представляя более большинства населения страны,

“национализм возродился, но без нации. В результате далеко зашедшего культурного плюрализма и социальной диверсификации, с одной стороны, и роста социального неравенства и социального недовольства, вытекающих из глобализации, с другой, национальная сфера утратила свою интегрирующую силу. … Идея нации как общего пространства фактически отброшена большим сегментом радикальных правых, для которых нет общего будущего, есть только выживание.” ^[4]

В системной постнациональной ситуации “это приводит к реакции, утверждающей национальное, но ценой, усиливающей его дезинтеграцию”.^[5]
В отчаянной попытке восстановить эффективность разваливающейся российской государственности путем укрепления ее легитимности в глазах граждан, циничный и глубоко космополитический российский политический класс прибегнул к националистической мобилизации. Они начали с гражданского патриотизма, затем попробовали религиозный фундаментализм, потом перешли к ксенофобии: каждый последующий шаг был вынужденным в силу нового эффекта национализма, усиливающего дезинтеграцию вместо ожидаемой социальной сплоченности. Испытывая все более сильную фрустрацию, путинский режим в конце концов прибегнул к буквальной мобилизации нации – для войны с любым подходящим и относительно безопасным противником. Хотя это роковое решение кажется диким, оно логически вытекает из политической схемы, разделяемой всеми национальными государствами, особенно теми, которыми правят неонационалисты. Поэтому задача, сформулированная Аппадураи, сегодня приобрела практическую актуальность, далеко выходящую за ее чисто интеллектуальные границы: нам необходимо помыслить себя вне нации, чтобы избежать дальнейшего социального распада и международной конфронтации.
В последние десятилетия многие академические дисциплины закладывали основу для решения этой задачи. От имени новой имперской истории Северной Евразии мы можем указать на нашу концептуализацию имперской ситуации в смысле сосуществования и взаимоналожения различных таксономий разнообразия без единого и универсального “обменного курса” между ними. Таким образом общество осмысливается как открытая система. Превращение “империи” в аналитическую категорию, отчужденную от какого-либо исторического прецедента (как это произошло с понятием “нация”) позволило смоделировать группность как динамический, контекстуальный и многогранный феномен, а самоидентификацию индивида – как ситуативную и пластичную. Империя, рассматриваемая как контекстообразующая категория, дискредитирует любой отдельный нарратив принадлежности/опыта/культуры. При этом не теряется из виду иерархический порядок, структурирующий имперские политические и социальные формации, однако появляется и возможность исследовать гибридность, взаимные пересечения, множественные лояльности и т.п. В то же время опыт исторических имперских формаций можно лишь опосредованно спроецировать на постнациональную эпоху, и не все согласны на заимствование понятийного аппарата историков для обсуждения современного общества. Какая концептуальная рамка вам кажется актуальной для анализа постнациональной ситуации сегодня – или в прошлом – с точки зрения нашей новой реальности?
Возвращаясь к исходной точке социального анализа, мы можем более или менее корректно констатировать, что люди проживают в отдельных странах и присоединяются к культурным и политическим сообществам как локального, так и трансграничного масштаба. Как можно описать и проанализировать более сложные социальные образования в прошлом и настоящем, не полагаясь на “нацию” как на нормативный и самоочевидный концепт – либо позитивно, сформулировав новый язык, либо путем его последовательной деконструкции?
Формирование и распад наций и национальных государств занял всего несколько последних столетий. Идентификация политий в качестве “империй” в разные исторические периоды на протяжении тысячелетий, а не столетий делает их еще более жесткой и внеисторической категорией, чем “нации”. Как избежать риска эссенциализации империй в качестве новой нормативной концепции? Как аналитически историзировать донациональные и анациональные общества, с помощью какого аналитического языка?
Нациецентричная эпистема сформировала ядро парадигмы модерности в социальных и гуманитарных науках, а дискурс “извечности” империй подрывает основу общепринятой периодизации истории, включая выделение Нового времени. Хотя нормативную концепцию “модерности” справедливо критикуют за навязывание оценочных и западноцентричных интерпретаций, кажется неисторичным и контрпродуктивным отрицание специфики периода массовых обществ всеобщей грамотности и партиципаторных политических режимов. Можно ли говорить о модерности на ненациональном языке?
Квир-теории служат одним из примеров релятивизации жестких групповых идентичностей и идентификаций. Насколько универсально применим язык квир-теории в социальном анализе вне сферы гендерных отношений? Квирность эффективно деконструирует группность, но позитивная теория и социальное действие в какой-то момент требуют стабилизации значения отношений и идентификации. Какими бы всеобъемлющими ни были таксономии гендерных идентичностей, они предусматривают тот же методологический национализм, что и любой подход, основанный на принципе реализма группы. Существует ли решение этой проблемы в рамках подхода квир-теории?