И Государи наши являются не по именованию только, но и на деле истинно-благочестивейшими, подавая всему Своему народу великий пример послушания Церковным Законам и благоговейного уважения к представителям Церковной Власти. И как дорожит русский народ этим примером! Глубоко умиляется он, видя как строго соблюдают Царь и Царица все обряды церкви. Нужно было видеть 30 марта просиявшие орошенные слезами радости лица окружавшего Иверскую часовню народа, когда Царская Чета так же просто и благоговейно подошла под благословленные архипастыря, как подходят все православные христиане без различия возраста, сословия и состояния! Нужно видеть с каким умилением народ наш теперь ежедневно читает о том, как Государь и Государыня ревностно говеют молитвенно присутствуя на всех богослужениях положенных Церковью в Страстную Седмицу.

Московские Ведомости о посещении Москвы императорской семьей в марте-апреле 1903 года^[1]

Посещения Москвы на Пасхальные праздники

По вступлении на престол Александр I, Николай I, Александр II и Александр III задавали тон своему правлению публичной демонстрацией или инсценированием особой миссии правителя, которая придавала царствованию каждого величественность мифа. В отличие от предшественников, Николай II обратился к разработке индивидуального сценария царствования только после 1900 года, когда оппозиционное движение особенно окрепло и расширило свою социальную базу за счет земств, образованного общества, студентов, крестьян и даже рабочих. Николай оценивал процесс укрепления оппозиции с точки зрения национально-монархического мифа. Оппозиционное движение в глазах императора было попыткой разрушить историческую связь между царем и народом. Данной угрозе Николай намеревался противопоставить организованные демонстрации всенародной преданности и эффективные репрессии.
Национально-монархический миф, безусловным сторонником которого был Николай II, он унаследовал от Александра III. Тем не менее сценарий Николаевского царствования отличался от отцовского. В мифологии Александровского правления царь был объединен со своим народом узами Православной церкви, обновленной системы управления и сословным строем, которые считались устоями, существовавшими с древних времен. В сценарии Николаевского царствования институты, как государственные, так и церковные, отодвигались на второй план. В представлении Николая царь был связан с народом узами прямыми, но невидимыми и не поддающимися рационализации. Царь и народ объединялись общим чувством религиозного пиетета, сохранившимся, по представлению императора, со времен древней Руси. С начала XX века Николай стал практиковать появления на публике и в народной среде с целью демонстрации единства царя с народом и соревнования за всенародную поддержку с оппозицией. Инсценируя публичные проявления религиозности и совместные с народом молитвы, Николай ощущал единение с народом, которое было сродни таинству причастия.
В такие минуты он испытывал почти мистический духовный экстаз, ощущая триединство с народом, Богом и историей. Подобное представление о личностном характере социальной связи было более характерно для русского народничества, чем для традиции соборности как ее понимали славянофилы и Победоносцев. Николай испытывал это глубокое духовное переживание, когда разыгрывал одну из ролей царственного церемониала. Прообразы, выбранные для этих ролей, должны были придать фигуре правителя национальное звучание, которого требовал национально-монархический миф. Николай представал перед публикой в качестве то Московского государя, то паломника, то обыденного человека. Позднее, после революции 1905 года, монархический сценарий пополнился мотивом наследования Николаем величия легендарных национальных вождей, более всего представленных фигурами Петра Великого и Александра I. Диссонанс между публичными образами императора и его личной жизнью, равно как и между сменяющими друг друга образами придавал сценарию его правления характер фантасмагории. Несмотря на это, Николай твердо верил, что эти публичные образы отражают восприятие его народом как национального монарха. Исполнение им вышеуказанных церемониальных ролей придавало ему убежденность в верности выбранного пути и правильности намерения восстановить самодержавие в чистом виде. Таким образом, первые годы наступающего XX века в России прошли под знаком столкновения между двумя агрессивно противоположными революционными силами: с одной стороны – Российское общество, просыпающееся к политической жизни и требующее участия в ней, с другой – монарх, намеревающийся восстановить неограниченное самодержавие, в котором личная власть самодержца исходила бы из божественного провидения и прямой народной поддержки и не была бы скована институтами государства.
Николай утвердился в правоте собственного монархического мифа под влиянием мнимого и быстрого успеха России в деле оккупации Порт-Артура (Люйшунь) в 1897 и 1898 годах. В своих мечтах о Дальневосточной экспансии император был воодушевлен советами С. Ю. Витте и
П. A. Бадмаева в 1895 и 1896 гг. В 1897 году Николай оставил характерную для политики отца осторожность и поддержал предложение министра иностранных дел M. Н. Муравьева об оккупации Порт-Артура в качестве реакции на захват Германией Цзяочжоу (Киао-Чао). Император отверг предостережения Витте, военного министра Алексея Ванновского и министра военно-морского флота Павла Тыртова. Четвертого декабря 1898 в гавани Порт-Артура приветствовали три российских военных корабля, а 15 марта 1898 года Китай подписал соглашение, по которому Порт-Артур и Дальний (Далянь) передавались в аренду России.^[2] Николай был полностью удовлетворен. В письме к своему брату Георгию от 29 марта он писал, что будущая судьба России заключена на берегу Тихого океана: у России наконец-то появляется полностью открытый незамерзающий порт, в то время как строящаяся железная дорога должна еще более усилить позиции России в тех краях.^[3]
Российское завоевание Порт-Артура стало подтверждением истинности национально-монархического мифа. Следуя практике, установившейся со времени Александра III, в городе была запланирована к постройке православная церковь в древнерусском стиле на самой высокой точке, открытой для обзора как со стороны моря, так и города. Церковь должна была послужить доказательством того, что Порт-Артур является русской землей. Царь утвердил это “доброе дело”, предложенное адмиралом Федором Дубасовым, командиром Тихоокеанского флота и главным наместником на полуострове Ляодун. Александр Гоген выполнил эскиз храма, по которому стиль последнего должен был быть “чисто московским, безо всякой примеси византийского или другого стиля”. Гоген придал церкви форму корабля о семи позолоченных куполах и высокой шатровой колокольне.^[4]

<img src=http://abimperio.net/pics/wortman1.jpg>

Рис. 1. Эскиз православной церкви в Порт-Артуре. Архитектор Александр Гоген.

Местом демонстрации всенародной поддержки Николай выбрал Москву, которая со времени последних лет царствования его отца стала восприниматься как средоточие национального духа и место явления религиозных чудес. В Москве Николай мог участвовать в богослужениях вместе со своим дядей Сергеем, который также был убежденный сторонник национально-монархического мифа и сохранил свое сильное влияние на императора после коронации. Посещения Москвы происходили на фоне возрастающей политической нестабильности в Петербурге. В 1896 и 1897 гг. имперская столица была парализована всеобщей забастовкой, которая привела к уступкам со стороны предпринимателей и правительства, включая ограничение рабочего дня одиннадцатью с половиной часами.^[5] За стачками рабочих в феврале 1899 последовала забастовка студентов, быстро распространившаяся на другие города, в том числе Москву, Киев и Харьков. Волнения студентов были вызваны фактами жестокого обращения полиции.^[6]
В конце марта 1900 года Николай и Александра отправляются в Москву с тем, чтобы провести пасхальные праздники в окружении святынь и православных реликвий Первопрестольной в компании Великого князя Сергея и Великой княгини Елизаветы.^[7] Это был первый приезд российского императора в Москву на пасхальные праздники со времени визита Николая I в 1849 году. Один только факт нахождения вне Петербурга заметно улучшил настроение Николая. Он пишет в своем путевом дневнике 31 марта: “Приятно находиться в вагоне недосягаемо от всяких министров”! Второго апреля он записывает в дневник собственные ощущения после церемонии поклона с Красного Крыльца: “Минута поклона, как всегда, произвела на меня глубоко трогательное и возвышающее впечатление”!^[8]
Царское прибытие на пасхальные праздники было широко освещено для публики. Кроме сообщений в газетах, правительство опубликовало отчет о пребывании, который был бесплатно разослан 110 тысячам подписчиков “Сельского Вестника”. Брошюра указывала на сходство Николая с благочестивыми Московскими царями. Николай должен был посетить Москву “по священному завету родной старины”. Завет этот предписывал проводить Пасху “в тесном единении с верноподданным народом православным и как бы в духовном общении с далеким прошлым … с тем прошлым, когда Москва была «стольным градом», когда жизнь в первопрестольной, особенно Великим постом, была непрерывным и неуклонным осуществлением церковного устава и когда пример такой жизни являл сам Царь Московский”. Брошюра содержала подробное описание служб и процессий периода Великого поста и Пасхи в древней Москве, которое соседствовало с описанием современного богопочитания Николаем и Александрой. Значительная часть брошюры была посвящена священнодействию приготовления мирра, свидетелями которого стали император и императрица в одном из Кремлевских соборов. На фотографиях были запечатлены толпы людей, наблюдающих шествие в Чудов монастырь и в Успенский собор.^[9]
Кульминацией празднеств стала ночная пасхальная процессия в Спасский Собор. В полночь император, облаченный в форму офицера Преображенского полка, и императрица в белом платье с кокошником из драгоценных камней и жемчуга проследовали из Кремля в собор в сопровождении высших придворных чинов. За ними следовали члены императорской свиты, низшие придворные чины и дамы из высшего московского света. Город был сказочно украшен иллюминацией. Тысячи прихожан собрались на службу в кремлевские соборы. Когда часы на Спасской башне пробили двенадцать, прогремел пушечный салют, произведенный с Тайницкой башни. С колокольни Ивана Великого донесся звон колоколов, которым вторили колокола “сорока сороков” московских церквей.^[10]
Рескрипт Николая на имя великого князя Сергея Александровича объявлял о свершении его “горячего желания” провести дни Страстной недели в Москве “среди величайших народных Святынь, под сенью многовекового Кремля”. Николай заявил, что в Москве он почерпал единение со своим народом “с притекающими в храмы верными чадами нашей возлюбленной Церкви”. Царь также писал о том, что “тихая радость” наполнила его сердце. Соединение с молящимся народом на время пасхальных праздников явилось духовным подтверждением царских полномочий. “В молитвенном единении с Моим народом Я почерпаю новые силы на служение России для ее блага и славы”.^[11]
В письме от 5 апреля к своей матери Николай описал совместное с супругой посещение достопримечательностей и занятия по московской истории. “Я никогда не думал, что Я бы мог быть в таком религиозном экстазе, какой Я переживаю в эту Страстную. Это чувство во мне теперь гораздо сильнее, чем оно было в 1896, и оно понятно: этот раз на душе так спокойно, все здесь настраивает для молитвы и духовного успокоения”. Запись, сделанная в дневнике 6 апреля, гласит: “Как упоительно причастие в Кремле, вблизи святынь. Сегодня работал с утомительными бумагами, доставленными утром Фельд-Егерем”.^[12]
В 1901 и 1902 годах Николай и Александра выражали постоянную заботу о работе над иконостасом для церкви в Порт-Артуре. Адмирал Дубасов был переведен в С. Петербург, а его жена взяла на себя ответственность за работы по проектировке и изготовлению чинов иконостаса в здании Адмиралтейства. Император пожертвовал три тысячи рублей на работы. Александра лично изготовила три иконостасные рамы. В 1902 году журнал “Церковные Ведомости” поместил на своих страницах описание проекта и отметил, что деятельность императрицы в связи с работами над иконостасом сродни древнерусским традициям: “Ее Императорское Величество явилась продолжательницей вековой традиции, идущей от древних цариц и великих княгинь. Монастыри и церкви России хранят в саванах и иконах многочисленные труды царственных рук. Христианское служение жен и дочерей наших государей стоит в одном ряду со священными традициями древних времен и в случае с Дальним Востоком обнаруживает неразрывность духовного наследия”.^[13]

В период с 1896 по 1903 гг. Москва стала свидетелем любопытного эксперимента в социальной политике, поддержанного государством. Данный эксперимент известен под названием “полицейского социализма” и связан с именем его инициатора, главы охранного отделения Московской полиции Сергеем Зубатовым. Зубатов был приверженцем неограниченного самодержавия, которое, по его мнению, должно было играть существенную роль в социальной защите обездоленных слоев населения и преследовать цель всенародного благосостояния. Российская монархия отлично подходила для такой роли, будучи полностью независимой от правительственных и общественных партий.^[14]
В 1896 г. московская полиция по инициативе Зубатова начала кампанию по убеждению и принуждению предпринимателей к улучшению положения рабочих на предприятиях. Московская полиция оказывала поддержку созданию касс взаимопомощи и организации рабочей солидарности, которые помогали рабочим семьям пережить трудные периоды болезни кормильца, его смерти и безработицы. Московские охранные отделения были специально открыты по воскресеньям, с тем чтобы рабочие могли обратиться в них с жалобой, за консультацией по правовой защите, с просьбой о материальной помощи или даже о вмешательстве полиции в дела фабрично-заводского управления. Полиция инициировала создание профессиональных рабочих союзов по отраслевому признаку. Были учреждены районные собрания выборщиков и рабочий совет города Москвы.^[15] С наступлением XX века эксперимент полицейского социализма распространился на другие города. Таким образом, власть одобрила систему обратной связи с рабочими в попытке противостоять распространению революционной агитации среди городского рабочего класса. Данная система явилась первым уроком политического участия для рабочих.
Такие необычные шаги в деле социальной политики напугали многих чиновников в имперской столице, в том числе таких влиятельных сановников, как Вячеслав Плеве и Сергей Витте. Несмотря на неоднозначную реакцию, данный эксперимент был очередной попыткой построения национально-монархического мифа, пользующейся одобрением императора. Одной из причин зубатовского успеха была поддержка со стороны Великого князя Сергея, который симпатизировал идеям главы охранного отделения. Принадлежа к консервативному крылу чиновничества, Великий князь, как и многие из его единомышленников, видел в рабочих прежде всего крестьян, нуждающихся в опеке в обстановке города. Москва как символ единения царя с народом должна была стать местом совместной работы полиции и рабочих, создающей массовую социальную базу для национализирующейся монархии. Великий князь поддержал предложение о проведении массовой демонстрации 19 февраля 1902, в годовщину отмены крепостного права, которая была особенно дорога либеральной оппозиции. Инициатива проведения демонстрации должна была исходить от членов рабочего совета. На аудиенции у Великого князя член рабочего совета Федор Слепов выступил с речью и декламацией стихов, которые особенно растрогали Сергея Александровича. Последний поделился с шефом московской полиции Дмитрием Треповым своим желанием продолжить разговор с рабочими, так как “никогда еще он не чувствовал себя так хорошо, как общаясь с ними”. Трепов неохотно согласился на демонстрацию, запретив марш рабочих через город, который содержался в первоначальном проекте. Петербургские власти дали согласие на демонстрацию только потому, что была очевидной невозможность свертывания ее подготовки.^[16]
Больше сорока тысяч рабочих устремились в Кремль ранним утром 19 февраля 1902 года, занимая свободные места по обеим сторонам памятника Александру II. Полицейские наряды остались за стенами, проверяя входящих на принадлежность к рабочему сословию. Порядок внутри поддерживали патрули рабочих. Церемония началась в 8 часов утра богослужением в Чудовом монастыре с участием делегации рабочих, городских властей, правительственных представителей и членов императорской свиты. Великий князь Сергей прибыл к окончанию службы, чтобы возглавить крестный ход к статуе Александра II. После заупокойной молитвы, прочитанной епископом, представители от рабочих возложили два венка к подножию памятника. Один из них был выполнен из золота стоимостью в одну тысячу четыреста рублей. Затем хор рабочих Рязанской железной дороги исполнил гимн “Коль славен”. За молитвами благодарения и здравия царю и царствующему дому последовал гимн “Боже Царя Храни”, завершенный под крики “ура” и подбрасывание шапок в воздух. По завершении торжественной части Сергей Александрович выступил с короткой речью, в которой он поблагодарил рабочих за венки и поделился собственным чувством удовлетворения от совместной молитвы за упокой его отца и за здравие царствующего императора. Рабочие прошли строем перед памятником, приветствуя великого князя, его свиту, Зубатова и начальника заграничного бюро Охранного отделения П. И. Рачковского. В заключение празднеств была отслужена служба за здравие императора Николая II в соборе Христа Спасителя.
Успех демонстрации явился триумфом политики Зубатова и Великого князя. Рачковский не мог поверить в успех демонстрации, проведенной всего несколько недель спустя после студенческих волнений в Москве, которые вызвали вмешательство армейских подразделений.^[17] Официальные издания с энтузиазмом откликнулись на событие, превознося его как доказательство сохранения монархической преданности русского народа, несмотря на принадлежность части его к рабочей среде. На следующий день после демонстрации “Московские Ведомости” открылись передовицей “Русское национальное чувство,” в которой утверждалось, что демонстрация подтвердила: “Русский человек никогда не мыслит себя и своего счастья без Царя, Отца народного. Он не знает никакого торжественного проявления своего чувства без теснейшей связи с молитвой Господу Богу, с предстательством своей родной Православной Церкви”. Переезд в город не изменил простого русского человека, который всегда остается самым собой. Празднества были “истиннорусским праздником”, говорилось в статье, ибо проходили в форме “заупокойной литургии”.^[18] В брошюре, написанной Львом Тихомировым по просьбе Зубатова, демонстрация была описана как церемония вступления в совершеннолетие русского народа, который наконец-то освободился от влияния интеллигенции и проявил себя в самостоятельном поступке. Рабочие показали свою “безграничную любовь к Царю”, в то же время “твердо оставаясь в единодушии в духе с отцами и дедами и со всем русским народом, будучи в крепкой связи с родной верой”.^[19]
Другие печатные издания обратили внимание на значение демонстрации как знака политического пробуждения русского народа. Статья в Санкт-Петербургских Ведомостях гласила, что праздник интеллигенции наконец стал праздником и для простого народа. Газета не оставляла никакого сомнения, что демонстрация явилась первым шагом на пути к объявлению 19 февраля всенародным праздником. Некоторые издания усмотрели в демонстрации признак рождения русского пролетариата, переворачивая с ног на голову официальную версию о крестьянской сущности рабочих и невозможности развития рабочего класса в России. “Биржевые Ведомости” похвалили “доверие властей к общественному порыву масс”. Подобные заявления насторожили чиновников Петербурга, представления которых о национальной монархии плохо уживались с возможностью массовых демонстраций рабочих. Министр внутренних дел Д. С. Сипягин испросил разрешение царя на прекращение газетных суждений о значимости московского события. Директор департамента печати Н. В. Шаховской разослал циркуляр, запрещающий газетам толкование демонстрации как “выражения пробуждающегося общественного сознания трудящихся масс и как бы указывающего на официальное признание существования у нас особенного класса рабочих”.^[20]
В течение последующих месяцев непосредственное руководство лекториями и дискуссионными клубами зубатовских организаций в Москве все более переходило в руки духовенства и религиозных организаций. На торжественном открытии цикла лекций представители духовенства, в том числе и митрополит Московский, были посажены в президиум. С собой они взяли чудотворные иконы, которые во время церемонии были обращены к сидящим в зале рабочим. Лекции происходили в здании исторического музея и организовывались на специально отведенные Великим князем Сергеем средства. Первая половина каждого лекционного вечера была посвящена религиозным сюжетам. Хор рабочих исполнял различные гимны и “Боже Царя Храни”. Император лично пожелал лекционной программе успеха.^[21]
Второе, и последнее посещение Николаем Москвы на Пасху пришлось на апрель 1903 года, после волны крестьянских восстаний в черноземных южных губерниях и во время оживления движения с конституционными требованиями. В пику обострившейся политической обстановке Москва и зубатовские организации явились успокаивающими знаками неиссякающей народной поддержки монархии. Как и в 1900 году, Николай испытал духовный подъем. “Выход на Красное Крыльцо произвел как всегда на меня потрясающее впечатление,” – записывает Николай в своем дневнике 30 марта. Покинув город 16 апреля, он поведает дневнику чувства сожаления по поводу отъезда из “милой Москвы”.^[22] Программа молебнов и посещения святынь 1903 года повторяла визит императора в 1900 году. Однако в 1903 году император получил возможность встретиться с рабочими из зубатовских организаций. На второй день визита Николай тепло поприветствовал делегации рабочих пуговичной, кондитерской, парфюмерной и табачной промышленности.
Рабочий Слепов описал эту встречу в статье для “Московских Ведомостей”, добавив от себя, что рабочие имели “счастье не только видеть любимого Монарха, но даже христосоваться с Ним”. Он и его товарищи были глубоко потрясены. “Мы находились в каком-то блаженном состоянии покоя и счастья. Сердца у нас бились и трепетали от восторга”. Статьи Слепова в “Московских Ведомостях” были собраны в отдельную брошюру, вышедшую в 1909 году. Они передавали чувство возбуждения и радости, которые охватывали товарищей Слепова при виде своего царя. Рабочие поинтересовались, почему царь не хочет переехать в Москву. Император радовался, как “отец, находясь среди своих детей после долгого отсутствия”.^[23] Редакторы “Московских Ведомостей” также выразили сожаление, что царь не остался в Москве. Передовица утверждала, что Петербург не может обеспечить “той спокойной, ясной, национальной обстановки, которая сама по себе существует здесь, в старой Москве, в стенах священного Кремля, не умеющей себя представить иначе как на вековечных русских устоях”. В ответ “Московским Ведомостям” петербургское “Новое Время” охарактеризовало подобные претензии как еще одну безнадежную попытку “свести на нет создание Петра Великого”. Автор с гордостью отметил тот факт, что “за Петербургским периодом русской истории уже как-никак наcчитывается… 200 летняя давность”.^[24]
Как показывает эпиграф, выбранный для настоящей статьи, фигура царя становилась примером религиозной благочестивости, достойной подражания со стороны подданных. “Московские Ведомости” отмечали, что в совместной молитве народ продемонстрировал свою преданность царю в противоположность отколовшемуся Петербургу. Передовица утверждала, что в Москве царь нашел не дух разрушения, а созидательную силу, с помощью которой Москва создала Россию. Кремль должен был напоминать о национальной миссии Москвы: “Здесь, среди Кремлевских национальных святынь, невольно шепчут ныне уста, это третий Рим, и четвертого не будет”.^[25]
С наступлением Пасхи 1904 года неудачи Русско-японской войны уже дали себя знать и императорская семья осталась в Петербурге. Николай подарил Александре пасхальное яйцо Фаберже, выполненное в виде Московского собора Успения Богоматери. Пасхальное яйцо было увенчано единственным золотым куполом, который возвышался над точно переданными воротами и лестницами Кремля, выполненными из разноцветного золота. Через окно купола виднелась часть соборного интерьера, включая алтарь и иконы. Музыкальный механизм, заключенный внутри яйца, исполнял “Гимн Херувимов”.^[26]

Николай II в Петербурге: Le Bal D’Hiver

После 1900 года Николай все больше игнорировал советы своих министров и информацию, проходившую по официальным каналам правительства. Он оставил без внимания призывы к осторожности, высказанные министром иностранных дел В. Н. Ламздорфом и военным министром А. Н. Куропаткиным по поводу агрессивной политики защиты русских интересов на Дальнем Востоке. Николай отверг мнение большинства Государственного Совета и поддержал бескомпромиссное введение действия русских законов на территории Финляндии, проводимое Н. А. Бобриковым. Такая манера действий революционизировала настроение прежде пассивного населения Великого Княжества. В июле 1901 A. A. Половцев, государственный секретарь при Александре III, а теперь член Государственного Совета, оставил запись о презрительном отношении Николая к “органам собственной власти” и его веру в “благодетельную власть его собственного самодержавия”. Половцев, читая в это время биографию Павла I, написанную Н. К. Шильдером, был поражен сходством двух императоров.^[27] Николай действительно напоминал Павла в личностном и своевольном характере правления и презрении к подчиненным. Между тем Николай отличался от своего предшественника отсутствием жестокости и открытого деспотизма.
В то же время Николай открыто выказывал свое предпочтение культурному наследию Московского периода русской истории – в искусстве, одежде и церемониях. Он разделял убеждение, что древние иконы являются истинно русским искусством, не извращенным западным влиянием и свидетельствующим об особой божьей милости к России и русскому народу. Данный взгляд на русскую иконопись имел широкое хождение в обществе того времени. В 1901 году Николай учредил Попечительство иконописания, в задачи которого входило налаживание “активных связей” между национальной школой художественного письма и “религиозным искусством в целом и церковным письмом в частности”. Председатель попечительства, славянофильски настроенный дворянин C. Д. Шереметев, писал, что факт учреждения попечительства есть знак возрождения “царского патронажа, который был особенно силен в правление Алексея Михайловича”.^[28]
Николай нашел общий язык и согласное видение власти с Д. С. Сипягиным, министром внутренних дел с 1900 по 1902 гг. Сипягин, будучи богатым землевладельцем, был выбран предводителем Московского дворянства в 1894 году. Его восхождение к власти происходило во время службы в министерстве внутренних дел, сначала в качестве вице-губернатора Харьковской губернии, затем губернатора Курляндии, а затем губернатора Московской губернии. Сипягин рассматривал русское государство как систему патриархальных связей, переданную со времен Московского царства в руки заботливых землевладельцев-управляющих, пекущихся о благополучии подопечных крестьян.^[29] В его глазах прошения на имя царя были средством исправления недостатков бюрократического управления и установления патриархального правосудия, напоминающего практику челобития, принятую на Московской Руси.^[30] Подобные взгляды были по душе Николаю. Во время проведения переписи населения 1897 года Николай отнес себя к числу землевладельцев, а также охарактеризовал себя как “хозяин русской земли”. Термином хозяин обозначались первые русские цари.^[31]
Политические взгляды Сипягина были результатом скорее работы эмоции, нежели мысли или расчета. Им руководило прежде всего чувство преданности своему государю. Он совсем не походил на чиновника и поэтому заслужил доверие Николая. Сипягин поощрял веру Николая в собственный образ Московского царя, который правит в силу божественного промысла и может воссоздать национальную Русь. В качестве министра внутренних дел он засыпал императора меморандумами о восстановлении государственной власти, уничтожении неправославных вероисповеданий и русификации народов, населяющих империю. Сипягин ограничил права земства, а в 1900 году приказал забирать в армию участников студенческого движения. Следствием такой политики стало убийство министра народного просвещения
Н. П. Боголепова, за ним последовала волна демонстраций студентов и интеллигенции, прокатившихся по всей России, кульминацией которых стала большая демонстрация на Казанской площади С. Петербурга 4 марта 1901 года.^[32]
Четвертого марта Сипягин выслал отряды казаков и конной полиции для разгона демонстрации на Казанской площади. Полицейская акция вызвала осуждение как в среде общественности так и в бюрократических кругах. Казаки отличились избиением участников демонстрации, сто пятьдесят из них были арестованы, включая Р. В. Иванова-Разумника, П. Б. Струве и
M. И. Tуган-Барановского. Собравшийся по свежим следам событий с намерением опротестовать действия властей С.-Петербургский Союз Писателей, был немедленно закрыт распоряжением министра внутренних дел. Один из свидетелей демонстрации, богатый аристократ и член Государственного Совета князь Леонид Вяземский осудил насилие, учиненное полицией в отношении присутствовавших дам. За подобное мнение князь был отчитан и выслан из столицы. На собрании Государственного Совета 5 марта многие из членов Совета приветствовали сосланного Вяземского как героя.^[33]

Находясь в культурно чуждом Петербурге, Сипягин инсценировал воображаемое возвращение в XVII век с помощью костюмов того времени и воскрешения церемониала Московского царства на аудиенциях у императора.^[34] По его приказу столовая в его собственном особняке неоклассического стиля была переделана, в ней были сооружены потолочные своды с тем, чтобы помещение напоминало интерьер Грановитой Палаты Московского Кремля. Стены и потолки были расписаны золотом по пурпурной штукатурке. На стене красовались родовой герб Сипягиных и фреска, повествующая о призыве Михаила Федоровича Романова на царство в 1613 году. Край стенной декорации украшала надпись, сделанная с использованием церковно-славянского шрифта: “Боярин Дмитрий Сергеевич Сипягин и его боярыня Александра Павловна Сипягина построили эту палату”.^[35]
Сипягин, в традициях старинного дворянского хлебосольства, любил устраивать богатые пиры для своих друзей с истинно русским размахом. Он угощал своих гостей огромными порциями старомосковских блюд, которые сам обожал, особенно любил молочного поросенка. Заветной мечтой Сипягина было принять царя в своих “палатах” с исполнением старомосковского церемониала и демонстрацией истинно московского гостеприимства. Когда Николай согласился принять приглашение, из Москвы был заказан роскошный ужин русской кухни, а также цыганский оркестр. Но 2 апреля 1902, за день до намеченного ужина, министр внутренних дел был убит в результате покушения. Подводя итог своим воспоминаниям, Вельяминов записал в дневнике: “Россия потеряла в Сипягине мало, но Государь потерял в нем очень много – истинного, верного и действительно преданного слугу.”^[36]
Политические события, происходившие в бытность Сипягина министром внутренних дел, и одобрение, выказанное членами Государственного Совета князю Вяземскому, только укрепили Николая в его недоверии к высшей бюрократии. Даже на празднованиях столетия создания министерств, Комитета Министров и Государственного Совета, Николай не скрывал своего отчуждения от центральных государственных учреждении, возникших в XIX веке. Александр I учредил эти органы для утверждения стабильности и законности функционирования системы управления. Надо отметить, что желаемого результата достичь так и не удалось. Личные влияния и произвол остались чертами имперского правления, сохраняемыми в институте прямого доступа к царю высших сановников. Тем не менее, Александровские реформы привели к институализации правил и бюрократических процедур, а их соблюдение стало нормой в решении большинства государственных вопросов. Хотя Николай принял участие в юбилейных торжествах и позировал для известного холста Ильи Репина во время торжественного заседания Государственного Совета 7 мая 1901 года, посвященного столетию его учреждения, он не проявил при исполнении церемониальных обязанностей ни теплоты, ни энтузиазма. О юбилейных торжествах министерств и о даровании памятного адреса Комитету Министров в 1902 году Половцев вспоминал, что “никто из присутствующих не слышит ни единого милостивого царского слова.” Торжества не послужили поводом для награждения высших сановников. Более того, в отличие от своего отца, угрюмое отчуждение которого касалось всех служащих в равной степени, Николай демонстративно и неучтиво выказывал свое предпочтение к воинской элите, обходя вниманием остальных государственных служащих. По случаю годовщины Пажеского корпуса – училища, в котором проходили подготовку большинство офицеров императорской гвардии – Николай вручил множество наград командованию корпуса, приказал организовать званые приемы с концертной программой, а также даровал всем выпускникам корпуса привилегию ношения Мальтийского креста, который учредил в России еще император Павел I.^[37]

Наиболее зрелищным из николаевских подражании древней Московии стал праздник bals d’hiver седьмого и одиннадцатого февраля 1903 года. Придворные получили указание явиться на бал в костюмах XVII века. Были специально приглашены кутюрье и художники, которые на основе музейного материала воссоздали моды ушедшего века. Производство костюмов стоило огромных денег. Придворные сменили свои мундиры на кафтаны бояр, окольничих и других служащих царского двора. Их жены облачились в платья семнадцатого века, богато украшенные фамильными драгоценностями. Гвардейская стража была переодета стрельцами. Костюм Николая состоял из расшитой золотом царской парадной мантии и короны царя Алексея Михайловича. Императрица была одета в наряд первой жены Алексея Михайловича, Марии Милославской. На Александре было расшитое серебром платье, императрица была увенчана митрой с огромным изумрудом в обрамлении бриллиантов.
Бал открылся седьмого февраля в помещении театра Эрмитажа русским танцем, специально поставленным для данного торжества. Затем пары закружились в вальсе. Царь отметил в своем дневнике: “Очень красиво выглядела зала, наполненная древними русскими людьми”. Присутствующие были очарованы зрелищем. Великий князь Константин Константинович был облачен в красный мундир с заячьим воротником и золотой вышивкой командира стрельцов образца 1674 года. Он оценил вечер как “необыкновенный по красоте”. Великая княгиня Мария Георгиевна описала свой впечатления как зрелище, полное загадочного волшебства, которое превратило все знакомые фигуры в великолепные образы азиатского прошлого России. В. Н. Воейков, член императорской свиты, вспоминал: “воображение перенеслось назад на несколько столетий … все производило впечатление сна наяву”. Федор Шаляпин исполнил сольную арию второго акта оперы “Борис Годунов”. Бал с расширенной программой был повторен спустя два дня в концертном зале для императрицы-матери и членов дипломатического корпуса. Последние явились в обычных вечерних костюмах. Гости попарно кланялись императорской чете, и бал вновь начался исполнением русского танца. За ужином в Николаевском зале гости смогли насладиться концертом, состоящим из русских песен. В программе хорового и сольного пения были широко представлены былины, включая известную “Матушку голубушку”, песни Александра Даргомыжского и Петра Чайковского. Была исполнена и “Дубинушка”.^[38]
Бал широко освещался в печати. В посвященном ему роскошном трехтомном альбоме были напечатаны фотографии всех участников бала в костюмах с параллельными указаниями придворной должности XVII века и настоящего времени.^[39] “Санкт-Петербургские Ведомости” посвятили торжествам три статьи. Описания изобиловали деталями нарядов. Особое внимание уделялось историческим корням костюмов и роскоши драгоценных камней, особенно тех, что были частью наряда императорской четы. “Великолепные сарафаны парчи серебра, шелка дам и разнообразные костюмы эпохи Алексея Михайловича переносили воображение в допетровский период”.^[40]
Каково же было значение этого бала? Придворные воспринимали бал прежде всего как игру воображения, маскарад, костюмированной темой которого был выбран экзотический период далекого национального прошлого. А. А. Мосолов, начальник канцелярии министерства императорского двора, указал в своих воспоминаниях, что Николай расценивал костюмированный бал как первый шаг к восстановлению церемониала и придворного этикета периода Московского царства. Проекты костюмов были выполнены художниками, но остались без воплощения в силу высокой их стоимости.^[41] Николай и Александра более не появлялись на публике в одеяниях семнадцатого века. Однако портреты императора и императрицы, облаченных в костюмы для бала 1903 года, периодически появлялись в печати на протяжении последующего десятилетия, напоминая о связи царствующего императора с царями Московии.

<img src=http://abimperio.net/pics/wortman2.jpg>

Рис. 2. Николай II в царском наряде Алексея Михайловича. Печатается по изданию: Бальное платье российской знати: участники костюмированного бала в Зимнем дворце (февраль 1903 года). Москва, 1991. С. 3.

Появление подобных портретов разрушало традицию предшествующей иконографии российских монархов. Российские императоры XIX века не облачались в маскарадные костюмы, чему свидетельством является костюмированный бал 1884 года с Александром III.^[42] Вместе с тем, кафтаны и мантии XVII века были для Николая II более чем просто одеяние. Они олицетворяли собой вызов порядкам вестернизированного российского императорского двора. Они помещали царя и царицу в иное измерение во времени и пространстве, создавали культурный и эстетический универсум, отличный от образа жизни столичного общества.
В последующие месяцы желание Николая избегнуть присутствия на столичных публичных церемониях стало еще более очевидным. Он проявил безразличие к празднованию двухсотлетней годовщины основания Санкт-Петербурга, отмечавшегося третьего мая 1903 года. Дневниковая запись за этот день подробно описывает посещение смотра военных частей и умалчивает о прошедшем празднике. Говоря о праздновании в присутствии императора, Мосолов позволил себе замечание о достижениях Петра, на что Николай ответил, что он любит Петра менее других своих предков “за его увлечения западной культурой и попирание всех чисто русских обычаев”.^[43] К 1903 году неуважение Николая к дворцовым церемониям распространилось на сановников империи. Церемония освящения святой воды 6 января 1903 года была более чем немноголюдной. Половцев, которому по церемониалу полагалось откланяться и покинуть шествие, был вынужден остаться, так как в рядах участников почти не было его коллег – членов Государственного Совета.^[44]

Царь в роли паломника

Убийство Дмитрия Сипягина в апреле 1902 года ознаменовало новую стадию социальных волнений и политической борьбы. В тот же месяц в Харьковской и Полтавской губерниях произошли крестьянские бунты, вызванные неурожаем хлебов в предшествующем году. Крестьянские выступления приобрели широкий размах, охватив территорию целых губерний.
Они сопровождались захватом помещичьих усадеб, погромами и поджогами. Ряды конституционной оппозиции распространились за пределы земств, съезды которых проходили начиная с 1900 года, неизменно заканчиваясь адресами на высочайшее имя. Профессиональная интеллигенция была объединена в сеть городских и земских групп и предпринимала попытки к созданию единого общественного мнения в поддержку конституционных требовании. Союз Освобождения организовал выпуск журнала с одноименным названием с лета 1902 года в Штутгарте. Его программная
статья объявляла о намерении объединить “разнообразные кружки и группы” с целью формирования конституционной партий. В качестве обоснования этого шага передовица справедливо указывала на состояние смуты в
России, о чем свидетельствовали, в частности:

непрекращающиеся беспорядки в высших учебных заведениях, широко развившееся рабочее движение, аграрное волнение крестьян, чрезвычайное распространение революционных издании в низших слоях населения, новые вспышки терроризма – выразившиеся в факте убиения двух министров на протяжении одного года.^[45]

Вот с какой ситуацией столкнулся Вячеслав Плеве, заступивший на пост министра внутренних дел после Сипягина. Путь Плеве к власти проходил через министерство внутренних дел, где за время службы в 1880-х
годах он прославился как способный и безжалостный администратор, выступающий за централизацию управления и политику русификации. В 1882 году Плеве стал автором меморандума, в котором утверждалось, что
настоящим врагом государства были не “плоть и кровь”, а идеи. Как и Победоносцев, он рассматривал самодержавие в лице императора как духовную силу. В записке 1883 года на имя министра внутренних дел Дмитрия Толстого Плеве вновь указывал на важность борьбы с антигосударственными идеями, которым необходимо было, несомненно, противопоставить религиозно-моральное перевоспитание интеллигенции. В 1899 Плеве писал, что правительство должно уделять первостепенное внимание духовной стороне самодержавия и подчеркивать свою службу на пользу народа. Новый министр внутренних дел также разделял убеждение Победоносцева в том, что массы более преданны монарху, чем элита.^[46]
Доказательством приверженности Плеве национально-монархическому мифу стало его трехдневное пребывание в Троице-Сергиевой Лавре, во время которого министр публично демонстрировал религиозное рвение.
Архимандрит Никон подарил ему святой образ и прокомментировал назначение Плеве как “новое святое послушание, возлагаемое… волей благочестивейшего нашего Государя”. Проповедь архимандрита, напечатанная в газетах, содержала оценку Святого Сергия, основателя лавры и покровителя России в агиографической иерархии, как “русского в душе” и как “великого сподручника самодержавия царей наших”. Никон также утверждал, что испрошение помощи именно этого святого на “новый великий подвиг служения” было весьма уместно, так как Сергий скрепил в свое время завещание Дмитрия Донского, “из которого, можно сказать, органически выросло русское самодержавие”. Соратники Плеве по государственной службе, военный министр А. Н. Куропаткин и генерал А. А. Киреев,
убеждали нового министра в необходимости завоевать доверие общества для борьбы с революционным движением. Но Плеве настоял на мерах, которые должны были восстановить влияние церкви на население.^[47] После
посещения районов массовых беспорядков новый министр начал изыскивать меры для укрепления власти губернаторов. Несмотря на возражения
Куропаткина, он активно использовал армейские подразделения не только для защиты помещичьих усадеб, но и для превентивных карательных экспедиций.^[48]
Наиболее влиятельной фигурой, выступавшей за попытки обеспечить широкую социальную поддержку царствованию Николая, был князь Владимир Мещерский. Он был в немилости со времени коронации императора. На страницах “Гражданина” и в дневниках, отсылаемых на имя Николая, Мещерский взывал к памяти Александра III и сравнивал период смуты после убийства Сипягина со временем после убийства Александра II. Князь призывал императора выступить с манифестом, в котором бы подтвердилась приверженность самодержавному правлению и даровались уступки, в частности, в области свободы слова и вероисповедания.^[49]
Николаевские демонстрации единства с народом в борьбе с революцией вновь приобрели форму церемонии. В августе 1902 года Плеве организовал посещение императором Курска во время военных маневров, которые проводились рядом с городом. Визит был широко освещен в печати. Посещение было задумано как демонстрация силы для глав местных администраций и сословий. Местом демонстрации не случайно стал Курск, соседями которому приходились Полтава и Харьков, особенно отмеченные недавними волнениями. Царь провел встречи с губернаторами Курска и прилегающих губерний. Наиболее теплый прием Николай оказал местному дворянству. На церемонии открытия памятника Александру III в здании Дворянского Собрания император поблагодарил благородное сословие за его помощь в деле управления крестьянами и пообещал привлечь представителей дворянства и земств к разработке реформ законодательства в отношении крестьян. Данное выступление было расценено как знак поворота от полного отрицания участия общества в управлении страной к более активному вовлечению его представителей в разработку реформ.^[50]
Наиболее значимым аспектом пребывания императора в Курске было внимание, уделенное императором встречам с крестьянскими старшинами из Курской и шести других губерний, в число которых входили Полтавская и Харьковская. По прибытии Николая делегация из 87 волостных старшин приветствовала высокого гостя хлебом-солью. В присутствии Плеве царь пригрозил наказанием всем непослушным и пообещал лично следить за крестьянским благосостоянием. Он также предостерег крестьян от непослушания предводителям дворянства и от веры “вздорные слухи”, которые были развенчаны еще Александром III в его коронационной речи, разосланной для осведомления крестьянским старшинам.^[51]
Встречи в Курске ознаменовали возвращение к практике Александра II, а именно, к практике использования публичных собраний в провинции для выражения массовой социальной поддержки режиму.^[52] Тем не менее, Николай рассматривал данные встречи через призму сценария своего правления как выражение личностной и духовной связи царя с крестьянами, а не просто как церемонии изъявления всенародной любви к императору. В письме к супруге от 1 сентября 1902 года император описал события в Курске, отметив, что также побывал в Знаменском монастыре, где целовал икону Богоматери. Николай писал, что произнесение речи перед крестьянскими представителями прошло успешно, потому что “гораздо легче говорить с простым народом”.^[53] Двадцатого октября Николай написал Мещерскому, что возвратился из Курска “в очень приподнятом и бодром состоянии духа”. “Мы сами постоянно стремились вовнутрь нашей Родины, но обстоятельства мешали этому. В будущем, надеюсь, такие путешествия будут следовать один за другим”.^[54]
Чувство единения с народом убедило Николая в собственной правоте и разрушило намечавшиеся было планы уступок обществу. Плеве работал над текстом манифеста совместно с Мещерским, сводя предполагавшиеся реформы к минимуму. Манифест был обнародован 26 февраля 1903 года. Его текст написан архаичным языком в соответствии с национально-монархическим мифом. Первые строки документа напоминали, что при короновании царствующий император “принял священный обет блюсти вековые устои Державы Российской”. Манифест отмечал необходимость “вящего укрепления и развития благосостояния, основных устоев сельской жизни поместного дворянства и крестьянства”. “Устои” соотносились с принципом сословности, который, как отмечал манифест, был ослаблен после 1861 года.^[55]
Манифест содержал указания на конкретные изменения правительственной политики. Было дано обещание обратить большее внимание на сельские нужды и расширить роль “местных людей, руководимых сильной и закономерной властью, пред Нами строго ответственной”. Тем временем Плеве разрабатывал проекты расширения полномочий губернаторов за счет местных учреждении, в частности фабричных инспекций, которые были под началом министерства финансов.^[56] Как показал Б. В. Ананьич, изменение тона документа произошло после личной правки императором. Николай утвердил план Плеве по реорганизации местного управления и вставил в текст документа слово “хозяин” за словом “начальник” как термин, обозначающий губернатора. Данная стилистическая правка подчеркивала личностный характер власти должностного лица, сходный с характером власти царя, которой были чужды правовые ограничения. Николай вычеркнул упоминания свободы вероисповедания и прессы и взамен вставил подтверждение господствующей роли Православной церкви.^[57]

В 1902 и 1903 годах Николай и Александра стремились найти примеры набожности и источники духовного вдохновения среди русского народа. Императорская чета искала не опосредованного исповедания веры с помощью церкви и повторяющихся веками молитв и таинств, а непосредственного явления Божьей воли в лице харизматичных святых из простого народа. Их стремление к личностно-мистическому характеру веры в эти годы было, отчасти, отражением особого настроения, в котором они пребывали в ожидании рождения сына, а отчасти результатом чтения Александрой мистических текстов и житий русских святых.^[58] Как следует из исследования Роберта Николса (Robert Nichols), царственные особы находились под влиянием современных западных авторов, в частности Августа Юндта (August Jundt) и его книги Les amis de Dieu. Юндт посвятил свою книгу группе мистических религиозных реформаторов XIV века, пример которых повлиял на формирование взглядов ключевых религиозных деятелей более поздних времен. Николай и Александра начали собственный поиск “друзей Господа” среди русских людей. Последние не могли быть рукоположенными священнослужителями, как, например, Иоанн Кронштадтский. Особое положение приобретали простые люди, “отмеченные божьим знаком”, которые “чувствовали и передавали волю Господню.”^[59]
Новая форма исповедания веры должна была представить Николая и Александру как единое целое с русским народом, разделяющими его религиозные переживания и следующими его примеру послушания и святости. Императорская чета выступила сторонницей старчества в то время, когда мода на это религиозное движение широко распространилось в среде образованной публики. Старчество идеализировало роль православных подвижников, которые порывали с монастырской жизнью и становились проповедниками и целителями.^[60] В этом семантическом ряду словосочетание “Святая Русь” обозначало не только русское население, набожно следующее обрядам Православной церкви, но и нацию, в которой возрождалось подвижническое христианство. Данное религиозное новаторство обозначало поворот к идеям раннего подвижнического Христианства в религиозном мировосприятии, рождало ощущение, что Россия есть место второго пришествия Христа. Это мировосприятие особенно ярко отражено в картине Михаила Нестерова “Святая Русь”, написанной в 1905 году. Художник изобразил Христа, явившегося людям на просторах русской равнины.^[61]
Возможность личностного мистического религиозного опыта и явления Богоматери была признана Римско-католической церковью во второй половине XIX века в ответ на угрозу либерализма, социализма и позитивизма.^[62] В России православная церковь сохраняла настороженное отношение к индивидуальному мистическому опыту, и именно царь осуществил поворот к харизматичным религиозным фигурам для подтверждения святости и национального характера императорской власти. Николай и Александра могли узнать о политическом потенциале такой “простонародной” религии от “Монсеньера Филиппа”, Филиппа Низер-Вашо из Лиона (Philippe Nizer-Vachot). Филипп, французский гипнотист и медиум, утверждал, что имеет способность способствовать зачатию и даже определять пол еще не родившегося младенца. Он был вызван в Россию Александрой в 1902 году по рекомендации ее двоюродных сестер, черногорских княжон.^[63] Во Франции Филипп был вхож в консервативно-националистические круги и выступал за канонизацию Жанны д’Арк. Он привлек внимание императорской семьи к опыту французского религиозного национализма. Будучи приглашен во дворец великого князя Петра Николаевича, которому император приходился внучатым племянником, Филипп предложил канонизировать Серафима Саровского в качестве русского национального святого.^[64]
Серафим, будучи настоятелем Саровского монастыря в Тамбовской губернии, был известен в начале XIX века как старец, привлекший массы верующих за свою подвижническую жизнь видениями и способностью предсказывать и исцелять. Утверждалось, что он предсказал период долгого и славного царствования после смутного времени в начале XX века. В 1890-х годах внутри церкви началось движение за канонизацию Серафима, но оно встретило сопротивление со стороны церковных иерархов и Священного Синода. Остается неразрешенным вопрос о том, что послужило причиной отказа – то ли недостаточные достижения Серафима в делах веры, то ли обычный скепсис бюрократического церковного ведомства по отношению к святым, пользующимся народной любовью.^[65]
Очевидно, что приказ о канонизации пришел от монарха. В июле 1902 года Александра сообщила Победоносцеву о своем желании видеть Серафима причисленным к лику святых не позднее чем через шесть дней. Обер-прокурор Синода воспротивился было, но вынужден был подчиниться, когда Николай настоял на канонизации старца в течение следующего года.^[66] Факт разложения останков Серафима вызвал сомнения в возможности их освящения, но митрополит Санкт-Петербургский настоял на продолжении процедуры.^[67] Культ святого Серафима стал аналогом почитания Девы Марии в Римско-католической церкви. В обоих явлениях использовался феномен чудотворения, который создавал возможность эмоциональной, коллективной религии участия, доступной для масс. Саров, место чудотворения, стал местом паломничества для исцеления болящих и утоления страждущих, русским Лурдом (Lourdes).
Жизнь Серафима Саровского была исключительным примером русского старчества. Серафим прославлял девственность, что было необычно для православной традиции. Монахини Дивеева монастыря, расположенного поблизости от Сарова, стали последовательницами и адептами культа Святого Серафима. Старец имел многочисленные видения Девы Марии, в одном из них она явилась к нему с двенадцатью девственными святыми.^[68] Серафим настаивал на раздельном проживании незамужних девиц и вдов. Как отмечал один из его биографов, Серафим достиг “удивительной близости с Богоматерью”, которая приносила ему “загадочные плоды со странным вкусом”. Дивеевские сестры также утверждали, что в церкви их монастыря появляется “прекрасная Дева”.^[69]
Ранее, в XIX веке, русские императрицы являлись основными адептами культа Святого Серафима. Они находили его проповедь девственности сходной с их восприятием Богоматери, которое было сформировано на основе западно-христианской традиции. Супруга Николая I Александра Федоровна любила окружать себя художественными изображениями Девы Марии. Как гласит предание, она умерла завернутая в плащ, который принадлежал Серафиму, сказав при этом: “Я уверена, что этот маленький старец поможет мне умереть пристойно”. Фрейлина Анна Тютчева вспоминала, что она подарила императрице Марии Александровне икону с изображением Серафима на Новогодние праздники 1856 года, передав его предсказание о том, что Мария станет матерью для России и Православной церкви и принесет обеим благословение Господа.^[70] В проповеди и образе инока Серафима вышеуказанные русские императрицы видели воплощение собственных представлений о женской чистоте и преданности. Александра Федоровна, побуждаемая религиозным порывом, была полна решимости осуществить канонизацию Серафима в качестве русского святого.
Свидетельства указывают на то, что решение превратить церемонию причисления Серафима к лику святых в грандиозное публичное действо было принято в стенах министерства внутренних дел. Плеве так организовал мероприятие, чтобы оно приобрело смысл демонстрации “единства царя с народом”.^[71] В июле 1903 года почти сто пятьдесят тысяч православных паломников собрались у стен Саровского монастыря, многие из них были вынуждены ночевать под открытым небом. Почитатели преподобного Серафима, в основном крестьяне из русских, украинских и мордовских областей прибывали на поездах, гужевым транспортом, а кто и пешком. Сохранившиеся фотографии позволяют утверждать, что большинство из них были женщины.
Иерархи православной церкви также были представлены в огромном количестве. В составе церковной делегации находились Синодальный хор из Петербурга, прибывший специально для участия в богослужении в кафедральном соборе; шестьдесят священников для совершения богослужений в окрестных церквях для всех желающих, не уместившихся в кафедральном соборе; около тысячи хоругвеносцев для несения хоругвей во время запланированных многочисленных крестных ходов. Торжества начались 17 июля 1903 года. Массовый крестный ход, составленный из духовенства, монахов и паствы, двинулся от Дивеева женского монастыря на окраину Сарова, где соединился со встречным крестным ходом, отправившимся из мужского монастыря. Процессия двинулась к кафедральному собору Успения Богоматери. “Пестрые блестящие ризы духовенства, черные одежды монахов и монахинь, синие и темные кафтаны хоругвеносцев и потоки пестрой массы народа, можно безошибочно сказать, со всех концов России сюда собравшиеся, – вот та великолепная картина, которая развертывается на целую версту перед глазами зрителей богомольцев.” По завершении утрени процессия двинулась от кафедрального собора к месту погребения святого. Священнопослушники несли реликвии монастыря: алтарные распятия, иконы, регалии, лампады. За отроками следовали монахини с чудотворной иконой Божьей Матери, хор монахов из Сарова, духовенство, а замыкала шествие икона Умиления Богоматери.^[72]
Император с императрицей прибыли в Саров к завершению первого дня. Их сопровождала вдовствующая императрица Мария Федоровна, Великие князья Сергей Александрович, Николай Николаевич, и Петр Николаевич, Великие княгини Ольга Александровна, Елизавета Федоровна и Милиция Федоровна, а также другие члены императорской фамилии. Также присутствовали придворные дамы, высшие придворные чины, министр внутренних дел Плеве и министр путей сообщения князь Михаил Хилков.^[73]
Церемония канонизации представляла собой символический духовный союз трех элементов – “народа”, представленного паломниками; церкви в лице духовенства и добровольцев-хоругвеносцев (священнопослушников); монарха с его семьей и сопровождением. Три элемента соединились в главном крестном ходе, который отправился вечером 18 июля от ворот собора Успения во главе с Санкт-Петербургским митрополитом Антонием. Процессия проследовала до храма Святых Зосимы и Савватия, где преподобный Серафим совершил свою последнюю службу, в последний раз принял причастие и где содержался его гроб после вскрытия. Николай и великие князья – “августейшие паломники” – подняли гроб и в сопровождении всей процессии вынесли его на площадь на обозрение безмолвной толпы. Царь и великие князья совершили ход с останками Святого вокруг Успенского собора с совершением молитвы по числу сторон храма. Затем они внесли гроб в собор вместе с остальным крестным ходом, который включал митрополита, епископов и членов императорского дома. При приближении гроба многие падали на колени и рыдали.
Толпа простого народа осталась за вратами храма, держа свечи и замерев в молитве. Недавно назначенный епископ Тамбовский Иннокентий выступил с проповедью, объявляя канонизацию Серафима новым знаком божьей милости и благоволения к русскому народу и православной церкви, так как теперь у России появлялся новый заступник пред небесными алтарем. Митрополит открыл гроб для обозрения мощей угодника, а хор запел гимн во славу Святого Серафима.^[74]
Несмотря на плохое самочувствие, императрица выстояла всю канонизационную службу, которая длилась на протяжении четырех с половиной часов. Николай вспоминал в своем дневнике, что в течение всего действа члены императорской фамилии несли гроб на носилках. Реакция людей на крестный ход, особенно больных, калек и обездоленных, произвела на императора неизгладимое впечатление. Момент причисления к лику святых и последовавшее целование останков запечатлелись в памяти царя как наиболее торжественные. Происходившее сильно потрясло славянофильски настроенного писателя и члена близкого круга императрицы генерала
A. А. Киреева. По его мнению, вид царя с царицей, преклоняющих колена с сотнями тысяч своих подданных, был волнующим и возвышенным.^[75]
Весть о канонизации была распространена с помощью специальной службы, совершенной 19 июля во всех православных церквях. В этот день император со своим окружением отстоял службу в Успенском соборе. Рака с мощами Серафима была перенесена из алтарной части в кувуклию, подаренную царствующей четой. Кувуклия была изготовлена по образу древнерусской часовни ярко-красного цвета с маленьким куполом и шатровым покрытием. Царь и великие князья вновь совершили процессию вокруг монастыря, представляя всеобщему обозрению мощи святого. Николай вспоминал об этом дне, отмечая, что крестный ход, на сей раз с открытым гробом, был умилителен. Император испытал необычайный подъем духа. 20 июля перед отъездом из Сарова императорская семья посетила Дивеевский женский монастырь. На пути в Дивеево императора приветствовали крестьяне, продемонстрировавшие собственные изделия, местный предводитель дворянства и камергер. При подъезде к монастырю царя встречали крестным ходом. В монастырской церкви император и императрица целовали чудотворные иконы. Послушницы преподнесли государям подарочные иконы. Затем состоялся осмотр монастыря.^[76]
Процедура канонизации и участие в ней царствующих особ были широко отражены в прессе. Газеты и церковные издания детально повествовали о происходивших церемониях. “Новое Время” и “Нива” печатали фотографии процессии и лиц императорского дома на разных этапах торжества. Снимок императора несущего с великими князьями раку растиражировали в огромном количестве экземпляров. Его репродукция была помещена на пасхальное яйцо Фаберже, изготовленное по случаю пятнадцатилетия правления Николая II в 1911.^[77] Изготовили множество копий иконы “убогого Серафима”, символизирующая невинные страдания, для церковной кампании по моральному перевоспитанию.^[78]
Корреспондент “Нового Времени” В. Прокофьев описывал на страницах газеты впечатление, произведенное выходом императора и императрицы: “Народ видел Их, Кого он так любит и обожает простым и нежным своим сердцем, среди себя, на дорогих его религиозному чувству освященных местах, видел и в самом храме вместе молящимися”.^[79] “Московские Ведомости” писали, что торжество стало свидетельством единства, в котором различные сословия слились перед лицом идеала святости. Статья прямо раскрывала политическую подоплеку происходящих событий: “Вокруг святых останков Преподобного ныне собралась, можно сказать, вся Земля Русская. Это такое представительство, перед внушительностью которого блекнут все возможные всенародные голосования”.^[80]
Саров, как и европейские центры паломничества, предоставил свидетельства чудотворения, которые могли быть использованы в борьбе против скептиков или неверующих.^[81] Статьи в “Ниве”, “Московских Ведомостях” и “Новом Времени” повествовали о множестве случаев чудесного исцеления людей, искупавшихся в водах Саровского ручья. “Московские Ведомости” упоминали о пятидесяти письмах, сообщающих об избавлении от заболеваний в результате молитвы, обращенной к Святому Серафиму. Газета утверждала, что канонизация опровергла сомнения неверующих с помощью “таких великих чудесных знамений Веры и среди такого, из ряда выходящего по воле Православнейшего Государя, величественного благолепия”.^[82]
Всеохватывающее освещение торжества в прессе, однако, обнаружило разрыв межу царем и народом. “Новое Время”, описывая религиозную важность происходящего, передало описание прибытия императора и его свиты в роскошных каретах, которое контрастировало с описанием путешествия бедных, больных и калек, вынужденных пройти пешком сорок верст от ближайшей железнодорожной станции. Многие не нашли ночлега. Не хватало еды. “Хлеба негде купить, все просят хлеба, не денег; ни в монастыре, ни в окрестностях нет хлебных запасов”. Охранные мероприятия были проведены так, чтобы царь остался недосягаем для людских масс. Большинство паломников не получили пригласительных билетов, их толпы остались в ожидании за стенами монастыря. Только немногочисленное число избранных было допущено к службе внутри собора. Многие так и не приблизились к “угоднику Бога, не слышали церковных служб и со скорбью в душе пошли назад, домой или по другим монастырям.” – писалось в передовице “Санкт-Петербургских Ведомостей”, где освещение торжества использовалось для напоминанию царю о том, что он должен быть более озабочен жизненными нуждами народа.^[83]
Николай воспринял канонизацию как подтверждение божественного промысла по отношению к России. Он отмечал в своем дневнике известные случаи исцеления, один из которых предположительно случился во время обнесения алтаря мощами. “Дивен Бог во Святых Его. Велика неизреченная милость его дорогой России; невыразимо утешительна очевидность нового проявления благодати Господней ко всем нам”.^[84] Омовение в Саровском источнике приняли также императрица вместе с сестрой, великой княгиней Елизаветой Федоровной, и своей золовкой великой княжной Ольгой Александровной.^[85]
Когда в 1904 году у Александры наконец-то родился наследник, она была убеждена, что это было следствием вспомоществования Серафима-угодника, переданного через воды Саровской пустыни. После рождения наследника почитание старца стало доминирующим моментом в жизни императорской семьи. Николай распорядился повесить образ угодника в своем рабочем кабинете; Александра позднее перенесла мощи Святого в Федоровский собор Царского Села.^[86] Ребенок был назван Алексеем, в честь царя Алексея Михайловича. Он был первым наследником, получившим это имя после смерти сына Петра Великого в 1718 году.
Рождение Алексея явилось для Николая подтверждением святого причастия, которое царь разделил со своим народом. Холст “Николай II и Александра у кровати новорожденного наследника” 1904 года изображал семейную пару в коронационных нарядах, склонившуюся над колыбелью Алексея, и ангела с распростертыми крыльями, смотрящего вниз и оберегающего императорскую семью. Внизу изображены столпившиеся крестьяне, благоговейно застывшие при виде царственных особ, протягивающие руки и осеняющие себя крестным знамением.^[87] По свидетельству
A. A. Мосолова, после посещения Сарова слова “царь” и “народ” в официальных заявлениях императора неизменно стояли рядом; Николай же все более склонялся ко взгляду на подданных как на “подрастающих юношей”. Он желал сблизиться с ними, “проявить, так сказать, физическую ласку любимому им народу”, но его удерживал страх перед размером современной толпы и возможностью повторения Ходынки.^[88] В представлении Николая отношения между царем и народом были построены на фундаменте духовных уз, сближающих родственные половины, а не на основании притяжения противоположных начал. Саров был примером того, что народ разделяет веру, которую исповедывал он сам, свидетельством чему было совместное утверждение царя и народа в почитании Святого Серафима.

В 1903 году Николай все больше и больше связывал свою религиозную миссию с русским продвижением на Дальнем Востоке. Военный министр генерал А. Н. Куропаткин записал в своем дневнике в начале 1903 года, что Николай лелеял “грандиозные в голове планы” в отношении русского присутствия на Дальнем Востоке. Император желал “взять для России Манчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы”.^[89] Паломничество в Саровскую пустынь утвердило императора в видении священной миссии на Востоке. Роберт Николс (Robert Nichols) привел множество примеров того, что многие из священнослужителей, которые участвовали в движении за канонизацию Серафима Саровского, были также вовлечены в миссионерскую деятельность на Востоке. Спустя две недели после канонизации Николай без согласования с министрами подписал распоряжение об учреждении наместничества в “Амурском регионе” и назначил наместником A. E. Алексеева, сторонника смелого продвижения России на Дальний Восток. Алексеев пользовался правом личного доклада царю и получил фактически неограниченную власть в регионе. Спустя еще две недели был отправлен в отставку Витте, который не переставал призывать к осторожности.^[90]
В июле 1903 года Николай дал разрешение А. М. Безобразову и
В. М. Вонлярлярскому, молодым офицерам-кавалергардам аристократического происхождения, на разработку концессии на добычу древесины, которые последние намеревались учредить на берегах реки Ялу. Безобразов и Вонлярлярский менее всего были заинтересованы в экономической стороне предприятия, их истинным желанием было утверждение русского присутствия в Северной Корее. Их презрение к бюрократическим формальностям и их непреодолимое желание показать азиатам превосходство русских пленили Николая.^[91] Растущее русское присутствие в Корее обострило отношения с Японией, которая выдвинула требования о признании Россией японского влияния на территории Кореи.
На исходе 1903 года Николай должен был сделать трудный выбор дальнейших шагов. С одной стороны, он проинформировал адмирала Алексеева о том, что он не желает вооруженного конфликта. С другой – отмечал, что японцы продолжали идти на уступки со времени захвата Порт-Артура, а Япония являлась “варварской страной”.^[92] Двадцать седьмого января 1904 года японский флот совершил внезапное нападение на Порт-Артур. Николай презрительно отозвался об этой операции как о “блошином укусе”. С начала военных действий правительство пропагандировало войну как священную битву, которой покровительствует Святой Серафим. Офицеры совершали паломничество в Саровскую пустынь перед отправкой на фронт. Родители солдат действующей армий ехали в Саров за покровительством святого угодника. Священники благословляли войска иконой Святого Серафима. Великая княгиня Елизавета Федоровна брала с собой мощи Святого, когда помогала раненым в военных госпиталях Москвы. Портрет Серафима-угодника был помещен в серебряный триптих вместе с изображениями Сергия Радонежского, покровителя Москвы, и Архангела Михаила. Триптих был преподнесен военному министру Куропаткину для защиты русской армий.^[93] Однако Великий князь Александр Михайлович свидетельствовал, что солдаты не признавали нового святого в иконописном ряду, чувствовали себя растерянными и были недовольны.^[94]

БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ РИЧАРДА УОРТМАНА НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ И В РОССИЙСКИХ ИЗДАНИЯХ:

Николай II и образ самодержавия // История СССР, 1991. №2. С. 19-28;

Николай II и образ самодержавия // Реформы или Революция? Россия: 1861-1917. Санкт-Петербург, 1992;

Ceremony and Empire in the Evolution of Russian Monarchy // Казань, Москва, С. Петербург: Взглядом из разных углов / Под ред. К. Евтухов, Б. Гаспарова, A. Осповата, M. фон Хагена. Москва, 1997. С. 23-39;

Поездки Александра II по Российской Империи // П. А. Зайончковский: 1904-1983. Статьи, публикации и воспоминания о нем / Под ред. Л. Г. Захаровой, Ю. С. Кукушкина, T. Эммонса. Москва, 1998. С. 220-237;

Официальная народность и монархический миф // Россия/Russia, 1999. № 3 (11). С. 233-244.

Готовится к изданию в русском переводе капитальный двухтомный труд “Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy”.