Современные обществоведы воспринимают общество в рамках модели, которую Юрген Хабермас назвал в свое время “историческим симбиозом республиканизма и национализма”. Предполагается, что

“Территориальное государство, нация и сложившееся в национальных границах народное хозяйство образовали … историческое сочетание, при котором демократический процесс смог принять более или менее убедительную институциональную форму. … демократическое самоопределение может иметь место лишь в том случае, если народ государства преобразуется в нацию граждан, которые самостоятельно распоряжаются своими судьбами.”^[1]

Описанная траектория не только выступает в роли нормативного исторического нарратива, но и предопределяет значение используемых терминов. Действительно, кажется неуместным и бессмысленным применение категории “гражданства” к недемократической политической системе и вообще к сообществу, которое нельзя назвать “политической нацией”. Также заведомо унифицируется восприятие экономической сферы, которая описывается как симметричная единой гомогенной нации граждан и ей гомологичная “экономика” – одна общая на всю страну.
Однако в этом случае категория гражданства оказывается в значительной степени избыточной, просто обозначая принадлежность к политической нации, по определению обладающей коллективной политической и юридической субъектностью. Кроме того, даже в качестве идеальной модели “симбиоз республиканизма и национализма” охватывает недавний и весьма короткий исторический период от ста до двухсот пятидесяти лет. Ни о каком формальном гражданстве говорить до этого периода не приходится. Но исчерпывает ли категория “подданства”, которую мы применяем в таких случаях, потенциал индивидуальной или коллективной политической субъектности? А в рамках даже демократического национального государства, всегда ли гражданство – как формальный юридический статус или как политическая субъектность и самоопределение – ограничивается сферой официально признанной нации и направлено на ее воспроизводство? Анализ гражданства как практики, обусловленной и принадлежностью к политическому сообществу, и проявлением индивидуальной или групповой политической субъектности, открывает новые исследовательские перспективы. В частности, появляется возможность сформулировать аналитическую модель, в равной степени применимую к национальному и имперскому обществу.
Этот номер Ab Imperio обсуждает тему “Гражданство и политическое участие в имперском и национальном государстве”, в развитие годовой программы 2023 г., посвященной практической апробации не нациецентричных нарративов – даже если речь идет о конвенционально признаваемых “национальными” группах и периодах. Публикуемые в номере материалы позволяют взглянуть на феномен гражданства вне нормативных рамок симбиоза республиканизма и национализма, допуская гражданское самосознание и в политических системах, не признающих гражданского равенства. Кроме того, эти материалы дают возможность реконструировать на основании проявленного гражданского самосознания соответствующую ему версию идеального сообщества политической солидарности, которая вовсе не обязательно совпадает с официально признанной нацией. Тем самым переворачивается стандартная причинная логика, выводящая гражданство в данном обществе из нормативной версии нации, и происходит “денационализация” группности.
Продуктивность переворачивания привычной логики нарратива демонстрируется уже в рубрике “Методология и теория”, в которой публикуется интервью Александра Семенова со Стюартом Уордом (Stuart Ward), историком британской империи и деколонизации. Недавно вышла книга Уорда “Рассоединенное Королевство: Глобальная история заката Британии”.^[2] Вместо традиционного нарратива истории Великобритании – через стадии становления, расцвета, кризиса и заката – Уорд пишет историю перманентного, практически с самого начала, кризиса композитной политии. Подобно апориям Зенона, в которых Ахиллес никак не догонит черепаху, а летящая стрела в каждый конкретный момент времени неподвижна, Британия на каждом этапе этой истории лишь временно удерживается от неминуемого распада через реорганизацию. Причем, и угроза распада всякий раз обретает новые черты, и ответ на нее меняется – будь то формализация империи или конвертация ее в Содружество, инструментализация солидарности “белой расы” или деколонизация. История Уорда намеренно телеологична, но эта телеология прямо противоположна обычному нарративу постоянного прогресса и потому позволяет деконструировать “британскость” как некую стабильную сущность, эволюционирующую во времени. В центре исторического процесса оказываются временные решения, позволяющие всякий раз отсрочить неминуемый крах. Именно они, различающиеся своей субъектностью и политической направленностью, составляют суть проекта “Соединенного Королевства”, удерживая его на плаву в меняющемся мире. Таким образом, даже сохраняя фокус на конкретном политическом объекте в длительной исторической перспективе, Уорд избегает ловушки эссенциализации и приписывания коллективной субъектности сложносоставному и динамическому феномену. Не отказываясь от функционального противопоставления метрополии и заморской территории, он показывает, что политическая субъектность не была идентичной административной власти и потому не являлась монополией метрополии. В разные периоды Канада, Австралия или даже Новая Зеландия могли оказывать ключевое воздействие на Лондон.
В результате Британия перестает восприниматься как тождественная себе на всех этапах истории “сущность” или механическая совокупность национальных блоков, которые вернутся к своему изначальному состоянию после распада империи или содружества. Основное внимание к механизмам поддержания “британскости”, а не к ее “сущности” позволяет исследовать Британию как стратегически неопределенную и транстерриториальную политическую формацию. Точно также, подчеркивая различие между категориями гражданства и подданства и напоминая, что в британском контексте подданство играло преобладающую роль до середины ХХ в., Уорд переосмысливает значение этих категорий. Его история “Рассоединенного Королевства” – это в первую очередь история “медленной глобальной дезинтеграции привязанности к Британии”. Рассматривая британскость как аффективное сообщество (affective community), он преодолевает формальное различие гражданства и подданства, коль скоро политическое сообщество солидарности оказывается производным от эмоционально переживаемого чувства гражданской привязанности к абстрактной идее – а не наоборот. Независимо от своего статуса и местожительства, привязанность к идее Британии служит проявлением гражданского самоопределения и, в конечном итоге, обеспечивает существование Соединенного Королевства. Позволяя историческому нарративу избежать эссенциализма империи и нации, подход Уорда описывает гражданство как ситуативный и динамический феномен, зависящий от самосознания людей в большей степени, чем от их формального юридического статуса.
Статьи, публикуемые в рубрике “История”, продолжают проблематизацию категории “гражданства” вне нормативной национальной рамки и формального противопоставления “подданству”. Если Уорд выбрал в качестве метаязыка разговора о принадлежности к британскости эмоциональный регистр, то эти статьи проблематизируют категории гражданства и подданства через территориальность, в том числе символическое пространство и юридические отношения собственности.
Штефани Цихаус прослеживает эволюцию смыслового наполнения категории подданства в России во второй половине XIX в. на примере так называемого “Маньчжурского клина” в Приамурье. Заключенный в 1858 г. Айгунский договор весьма приблизительно определил новую границу между Российской и Цинской империями по реке Амур. К западу от впадения Уссури в Амур Россия аннексировала в основном дальнюю периферию цинского фронтира, с зачаточной колонизацией цинскими подданными. Однако в районе слияния Зеи и Амура около Благовещенска на российской территории оказалась давно сформированная агломерация “шестьдесят четыре деревни”, входящая в систему маньчжурской военно-гражданской организации “восьми знамен”. Маньчжуры – формальные держатели “знаменной” земли – и обрабатывающие ее зачастую арендаторы-ханьцы сохраняли цинское подданство и оставались в юрисдикции цинских властей. В 1858 г. российскую сторону вполне устраивала традиционная имперская многоуровневость, контекстуальность и мозаичность суверенитета в регионе. Земля признавалась казенной собственностью – кроме той, на которой располагались “шестьдесят четыре деревни”. Таким образом, российские подданные-колонисты получали в пользование земли российского государства, а цинские подданные пользовались маньчжурскими знаменными землями. Верным оказывалось и обратное тождество: земли, занятые российскими переселенцами, принадлежали Российской империи, а занятые маньчжурскими крестьянами – Цинской. Переплетение территории, собственности и подданства запустило процессы, приведшие к подмене имперского подданства фактически национальным гражданством, не допускающим никаких исключений.
Границы владений деревень российских колонистов, получавших казенную землю в общинное пользование, как и пределы владений маньчжурских деревень, были отмечены весьма приблизительно. Кроме того, в малонаселенном регионе существовала практика временного использования номинально “ничейных” земель, например, под выпас лошадей или сенокос. Не имея явных признаков “землепользования”, таких как пашня, эти земли играли важную роль в хозяйстве и воспринимались как часть общинных владений. Старожилы – маньчжуры и казаки – обычно знали об этих практиках использования смежных территорий и признавали их основанием землевладения. Новоприбывшие российские колонисты не имели представления об этих неформальных договоренностях, а маньчжуры не очень представляли себе границы владений новых поселений. Это вело к систематическим земельным конфликтам, которые приобретали дипломатический характер, коль скоро регулировались путем переговоров местных российских и цинских властей. Картографирование Маньчжурского клина на протяжении 1870–1880-х гг. и нарастающая тенденция к оформлению земли в частную собственность с детальным кадастровым оформлением придали субъектность российским подданным. Теперь они отстаивали личную территорию и зарились на маньчжурскую в собственных интересах, продолжая, однако, выступать в роли представителей российского государства. Фактически, они оказались в роли граждан, представляющих этноконфессиональную нацию и определяющих государственную политику в регионе, а также колонизаторов, заинтересованных в изгнании местного населения – неграждан (settler colonialists). Кульминацией этой трансформации стала Благовещенская резня 1900 г., когда, в обстановке моральной паники из-за Боксерского восстания в Маньчжурии, российские поселенцы произвели жестокую этническую чистку Маньчжурского клина. Они убили или изгнали жителей шестидесяти четырех деревень и присвоили себе их землю.
Виталий Фастовский рассматривает другой случай обретения неформальной гражданской субъектности в Российской империи. В начале ХХ в. одним из проектов самоорганизации российской общественности стало проведение заграничных ознакомительных туров для школьных учителей, доступных даже преподавателям начальной школы. Координацией этой инициативы занималась Комиссия по организации образовательных экскурсий при Учебном отделе Общества распространения технических знаний. Начиная с 1909 г. каждое лето несколько десятков групп учителей-экскурсантов отправлялись по разработанным маршрутам в путешествие за границу продолжительностью от одного до двух месяцев. Программы туров включали обязательное посещение заседаний местных муниципалитетов и парламентов – даже в Стамбуле, передовых учебных заведений и предприятий, а также музеев и художественных галерей. За пять полных лет экскурсионной деятельности, с 1909 по 1913 гг., в таких турах приняли участие 4426 учителей.^[3] Фастовский обращает внимание на действовавший короткое время “Восточный” маршрут стоимостью около 140 рублей (двухмесячное жалованье даже гимназического преподавателя) и продолжительностью 41 день. На пароходе, отплывающем из Одессы, экскурсанты через Константинополь добирались до Египта, где проводили около двух недель, а потом еще неделю осматривали Грецию.
Как обычно в такого рода инициативах, участники проекта должны были писать отчеты о своих впечатлениях по окончании поездки, некоторые из которых публиковались в ежегодниках организации. Несколько участников группового посещения Египта в своих отчетах продемонстрировали позицию, осложняющую представление о европейском ориентализме: противопоставляя себя Египту как “Востоку”, они в то же время критически высказывались о разграблении египетских археологических артефактов европейцами. Фастовский показывает, как, с одной стороны, российская традиция академического востоковедения формировала критическое отношение к ориентализму в саидовском смысле, а с другой, учителя-экскурсанты воспроизводили дискурс своих египетских контактов – гидов и просто случайно встреченных интеллектуалов. Эти европейски образованные египтяне разделяли с россиянами концептуальный язык модерности, на котором формулировали свою антиколониальную повестку. Можно добавить, что, синтезируя “западный” модернизм с ранним антиколониальным дискурсом, российские учителя формировали особую субъектность. Они выступали не просто как “граждане мира”, но граждане определенного – хоть и не формализованного – сообщества глобального прогрессизма, объединяющего “западную” культуру и науку с критикой “западного” же колониализма и капитализма.^[4]
Третья статья рубрики, Штефана Риндлисбахера и Алана Томаса, посвящена уже советскому периоду. На примере национального размежевания республик Средней Азии они проблематизируют распространенное представление о гомогенном советском гражданстве. Уже сама перспектива получения национальной группой того или иного территориально-политического статуса – национальной области, автономной или союзной республики – ранжировала номинально равноправных советских граждан. Однако Риндлисбахер и Томас сосредотачиваются не на нормативной группности, а на гражданстве как коллективной субъектности, исходящей от самих советских подданных и формирующих неофициальное сообщество солидарности (нацию). Признавая, что основная инициатива в деле делимитации исходила от местных акторов, авторы обращают внимание на то, что они вовсе не отличались единодушием. Ими двигали разные интересы, и потому существовали альтернативные сценарии национальной делимитации. Важным отличием, на которое редко обращают внимание историки, было расхождение кочевых и оседлых сообществ. Кочевники – казахи, киргизы, туркмены, каракалпаки и пр. – существовали в экономическом симбиозе с оседлым населением и сами могли значительное время проводить на месте. Поэтому четкое территориальное разграничение оседлых и кочевых наций – например, узбеков и киргизов – их не устраивало. Концепция территориальной нации с проведением четких республиканских границ вообще противоречила традиционным хозяйственным и социальным практикам кочевников, которые перемещались между летними и зимними пастбищами, горными и долинными. Признавая в принципе советский проект и идею национальной делимитации, кочевники поддерживали идею Среднеазиатской федерации, которая объединяла бы национальные республики и, как высшая инстанция, релятивизировала бы значение их административных границ. Таким образом, кочевники формулировали свою версию советского гражданства – официально не признанную, но от этого ничуть не менее реальную. К сожалению, в результате одержал верх сценарий делимитации, полностью игнорирующий интересы кочевых сообществ и буквально превращавший их в граждан второго сорта – как показал особо тяжелый урон от геноцидального голода начала 1930-х гг.
Реальность автономного “низового” процесса формирования советского гражданства и отсутствие эффективной или по крайней мере консолидированной государственной политики “сверху” в 1920-е гг. демонстрируется в рубрике “Архив”. Павел Голубев публикует архивные документы, относящиеся к организации Выставки русского искусства 1924–1926 гг. в США, и реконструирует ее историю в статье, предваряющей публикацию. Голубев интерпретирует выставку как эпизод истории советской культурной дипломатии в ранний период ее существования. Несмотря на предполагаемую идеологическую миссию выставки, ее организация и проведение с начала до конца определялись взаимодействием частных и групповых интересов российских художников, большевистских функционеров, американских деятелей культуры и эмигрантов разных политических толков – таких фигур, как Игорь Грабарь, Ольга Каменева, Иван Сытин, Чарльз Крейн и Кристиан Бринтон.
Публикация Голубева предлагает новую перспективу растождествления гражданства с нормативной нацией, а также национализма с республиканизмом как основы модерного государства. В исследованном им сюжете нет никакого консолидированного “советского государства”, помимо конгломерата органов физического контроля населения. С надеждой на пропаганду советскости за границу отправляется выставка художников, большинство работ которых не были революционными даже эстетически, а по меркам 1920-х выглядели скорее консервативными. Участвовавшие в выставке советские граждане преследовали исключительно коммерческие интересы, а единственными сознательными союзниками большевистского руководства оказались нью-йоркские эмигранты c социал-демократическим прошлым. “Русская” выставка включала работы художников, считавших друг друга соотечественниками и в этом смысле согражданами, но проявлявших свою субъектность скорее как представители “старой России”, что не мешало им оставаться вполне лояльными советскими подданными, находясь в СССР.
Деконструкция нормативных понятий подданства и гражданства возвращает “нации” роль продуктивной категории анализа, позволяющей фиксировать особую форму группности независимо от ее формального статуса. Национальная история принимает “нацию” как данность и потому как категорию практики, обращая внимание лишь на те факты и группы, которые современниками осмысливались как относящиеся к ней. Постнациональная история, включая новую имперскую историю, позволяет более адекватно и многомерно описать национальную группу именно потому, что выбирает исследовательскую рамку иного масштаба. Внимание на кочевом обществе дает возможность более разносторонне описать киргизов или казахов, а история “британского сентимента” проливает свет на “английскость”, обычно полуразличимую в тени британскости. Система координат не может совпадать с объектом исследования, если целью является его анализ, а не воспроизведение зафиксированного в источниках образа. Именно эту распространенную методологическую ошибку преодолевает постнациональная история.