Материалы этого номера рассказывают истории, которые кажутся бессмысленными или вовсе абсурдными, а потому остаются малоизвестными. Например, в рубрике “История” статья Климентия Федевича реконструирует процесс создания национальных воинских формирований в российской армии на протяжении Первой мировой войны. Общим местом в массовом сознании и даже историографии является представление о том, что в составе российской армии воевала так называемая “Дикая дивизия”, комплектовавшаяся кавказскими горцами, а также создавались чехословацкие части из военнопленных Габсбургской империи. Специалисты знают гораздо больше примеров национальных формирований, но и о них пишут скорее как об аналогах “иностранного легиона”, стоящих особняком от регулярной армии. Тем более что даже профессиональные историки, не задумываясь, называют эту армию “русской императорской”, некритично воспроизводя язык исторических источников и тем самым утверждая гомогенный моноэтнический состав армии. Федевич же показывает, что, с одной стороны, и эти наиболее известные национальные части противоречили предвоенной установке военного руководства, а с другой, что они представляли собой лишь ничтожную верхушку огромного “айсберга”.
После провальной войны с Японией 1904–1905 гг. российская армия усиленными темпами трансформировалась из “имперской” – стремящейся найти оптимальное применение разнородному контингенту призывников – в подлинно “русскую национальную”. Всего за несколько недель до начала Первой мировой войны военное руководство категорически отвергло правительственный проект распространения призыва на дополнительные категории нерусского населения. Все проходившие срочную службу призывники подвергались русификаторской индоктринации доступными армии средствами, а об отдельных “национальных частях” и речи не могло идти. Однако начавшаяся война быстро заставила скорректировать идеологию этнической гомогенности – оставив в силе модерную нациецентричность социального воображения военного руководства. Сначала для добровольцев, не подлежавших призыву на общих основаниях, создавали, скорее неохотно, национальные дружины государственного ополчения, предназначенные для небоевой службы, а также постарались привлечь в “Дикую дивизию” наиболее взрывоопасный контингент с Кавказа. Первые месяцы войны уничтожили костяк довоенной кадровой армии, а поступающее пополнение из “великорусских губерний” уступало в мотивированности национальным дружинам, набранным из населения прифронтовых местностей.
После “великого отступления” российской армии 1915 г. и смены верховного командования было принято принципиальное решение о признании за национальными формированиями статуса регулярных частей и комплектовании их не только добровольцами, но и призывниками. С осени 1915 г. процесс “национализации” армии шел по нарастающей, вопреки сопротивлению гражданской администрации, опасающейся неизбежной федерализации империи после войны под давлением готовых “национальных армий”. После Февральской революции этот процесс усилился, поскольку национальные части доказали более высокую устойчивость к пацифистской пропаганде и мотивированность. После провала июньского наступления 1917 г. речь пошла уже о создании целых национальных корпусов – сначала украинского, под командованием Павла Скоропадского, а затем “1-го армейского имени Чингисхана мусульманского корпуса”. С середины сентября было принято принципиальное решение о перестройке всей армии на национальной основе, а в середине октября подготовлены “Основные положения национализации армии на принципах территориального и национального единства воинских частей”. За несколько военных лет “русская национальная армия” трансформировалась в “многонациональную российскую армию”, сделав неизбежным федерализацию бывшей империи – подобно тому, как параллельно Британская империя трансформировалась в Британское содружество наций.
В той же рубрике статья Юрия Радченко рассказывает об отношении нацистских оккупационных властей к “славянам караимского вероисповедания” иди караимствующим субботникам – крайне малоисследованной группе. Тюркоязычные караимы в Крыму исповедовали неталмудический, не раввинистический иудаизм и, как правило, отрицали свою связь с евреями. С конца XVIII в. известны “иудействующие” субботники – русские последователи современного иудаизма, ориентировавшиеся на еврейские общины. Однако в XIX в. появились и субботники – русские и украинцы – которые стремились приобщиться не к “избранному народу” Ветхого завета, а к караимам и их версии иудаизма. Они не вписывались в советскую модерную классификацию разнообразия, игнорировавшую конфессиональный фактор, и могли выделяться властями из окружающего населения лишь как “сектанты” (наряду со всевозможными “баптистами”, старообрядцами и последователями неортодоксального ислама). Нацисты же в своем отношении к караимствующим субботникам еще больше, чем к караимам, демонстрировали архаическую подоплеку своего декларативно модерного и “научного” расового подхода. Преследование субботников выдавало антииудейскую религиозную подоплеку нацистского антисемитизма, а непоследовательность в проведении репрессий демонстрировала иллюзорность претензий на построение единого модерного государственного аппарата. На практике речь шла не о “государстве”, а о конгломерате полуавтономных организаций, которые объединяла лишь общая геноцидальная политика в отношении очень приблизительно очерченного круга жертв.
О последовательной национализации имперской армии, все более настойчиво проводившейся высшим военным руководством, включая генерала М. В. Алексеева и особенно Л. Г. Корнилова, мало писали по той же причине, что и о караимствующих субботниках. Преобладающая в научной среде “карта группности” предопределяла характер доминирующих нарративов, согласно которым полноценные национальные части начинают формироваться после революции новыми национальными правительствами на обломках Российской империи и вопреки противодействию “старорежимных командиров”. Также “полагается” русским и украинцам быть православными, а уж если “иудействовать”, то никак не через приобщение к тюркоязычным караимам. Нациецентричная политика наименования и логики группности предопределяет то, что исследователи готовы увидеть в историческом материале и как они структурируют свое описание прошлого.
Даже современное явление остается “неузнанным”, если не удается сменить нормативную схему маркирования группности на более адекватную. В рубрике “Новейшие мифологии” статья Фабрицио Фенги рассказывает об эволюции группы писателей “Петербургские фундаменталисты”, в первую очередь на примере ее лидера, Павла Крусанова. Продукт петербургского позднесоветского андерграунда, тесно взаимодействовавшие с такими культовыми фигурами, как Сергей Курехин, “фундаменталисты” воспевали некую идеализированную империю, одновременно и деконструируя советские большие нарративы, и “пересобирая” их в новом синтезе. Постепенно их “имперство” трансформировалось от поисков нового инклюзивного универсализма к эксклюзивной национал-империалистической русскости, в целом отражая эволюцию российской политической культуры нулевых годов.
С одной стороны, траектория группы Крусанова типична для эволюции социального воображения в постсоветской России в целом. Исследование Фенги заставляет скорректировать распространенное представление о сугубо идеологических корнях позднего путинизма и “рашизма” в классическом консерватизме и неофашизме. Национал-империализм Крусанова и Ко вырос из вполне авангардной и субверсивной эстетики панка, как и евразийство Дугина и даже, в определенной степени, шоу-фашизм Жириновского. С другой стороны, эта обычно игнорируемая логика стилистического, а не идейного принятия фашизма позволяет увидеть в эстетическом постсоветском “имперстве” неудачную попытку нащупать новый язык инклюзивной и универсалистской группности, призванной заменить скомпрометированный язык советского универсализма. Отсюда и ирония по отношению к советскому большому стилю, и попытка сымитировать его иными эстетическими и идейными средствами, выбрав в качестве центральной идиомы “империю”. Не сумев критически отрефлексировать мотивы своего увлечения этой идиомой как поиска нового наднационального языка группности и постепенно поддавшись господствующей нациецентричной эпистеме, “Петербургские фундаменталисты” и пришли к той особо реакционной форме национал-империализма, которая стала мейнстримной идеологией в современном российском обществе. Можно сказать, что современный российский фашизм является прямым следствием ошибочной “политики наименования” – подмены концептуальной сути эстетической формой, скомпрометировавшей попытку примирить запрос на инклюзивный универсализм массового общества с протестом против обезличенной стандартизации масскультуры. Вместо того чтобы выработать новый язык группности, “Петербургские фундаменталисты” стали заложниками избранной ими художественной формы. Содержательная пустота их затейливых постмодернистских эстетических экспериментов позволила им с легкостью интериоризировать распространенный модерный имперский троп в версии “национализирующей империи” – геноцидальной и враждебной универсализму и спонтанности.
О неадекватности приложения интуитивно избранной логики группности к реальности можно говорить и в случае решения выдающегося российского ученого-ориенталиста Юрия Рериха (1902–1960) переселиться в СССР. Сын художника и мистика Николая Рериха и еще более влиятельного эзотерического автора Елены Шапошниковой (Рерих), он покинул Россию с родителями накануне революции 1917 г. и получил блестящее образование в ведущих западных университетах, в том числе овладев дюжиной языков. Он принимал участие в экспедициях в Монголию, Тибет, северную Индию, вероятно, достиг высокого ранга в буддистской иерархии. После Второй мировой войны Юрий Рерих неоднократно обращался за разрешением переехать в СССР, который под влиянием родителей отождествлял с Россией, точнее, с неким мистической образом ее. Разрешение было получено только в 1957 г. с личной санкции Н. Хрущева, благодаря чему Рерих получил работу в Институте востоковедения АН СССР и квартиру в Москве. Несмотря на эти благоприятные обстоятельства и, по советским стандартам, элитные условия, столкновение с реальностью вызвало у Рериха шок, по его признанию. Считавшийся абсолютно здоровым Рерих умер всего три года спустя, не дожив до 58 лет.
Особо ценной свидетельницей московского периода жизни Николая Рериха была Елена Семека (1931–2022), ставшая в институте его секретарем. В рубрике “Архив” ее сын, антрополог Сергей Кан, собрал рассказы матери о Рерихе и его восприятии людьми ее круга – молодыми советскими интеллигентами. Конечно же, появление Рериха с его уникальной экспертизой подняло на новый уровень исследования Юго-Восточной Азии в СССР. И все же, судя по всему, несмотря на фиксацию Рериха на “истинном знании” Востока и позиционировании себя как его носителе, молодые москвичи видели в нем, в первую очередь, абсолютное воплощение европейца – “джентльмена” и образцового западного ученого. Результатом его прямого влияния было и распространение научного и политического инакомыслия, притом что самого Рериха, индифферентного к политике, вполне устраивал и сталинский режим. Не сознавая того, в контексте ранней оттепели и скудности репертуара постсталинского поведения и мышления он предложил молодым коллегам не только знания, но и форму и даже язык для выражения их собственного, личного содержания. Этот язык оказался в итоге не эзотерически-ориенталистским, а универсалистским и модерным.
Рассматриваемая в этом номере как исследовательская проблема, неадекватная логика группности и сегодня является экзистенциальной угрозой свободе и даже жизни. Политический национализм и обслуживающий его методологический национализм обществоведов несут ответственность и за возникновение самых затяжных и кровопролитных конфликтов, и за их принципиальную неразрешимость в рамках все еще преобладающего нациецентричного подхода к восприятию и рационализации реальности. Это наглядно демонстрируется форумом “Карабах: точка на исторической карте” в рубрике “Социология, антропология, политология”. Стивен Ригг, Арсений Сапаров и Сергей Румянцев прослеживают историю этого исторического региона и реконструируют обстоятельства, превратившие проблему координации гетерогенного поликультурного общества в неразрешимый конфликт. Ключевую роль в нем играет именно гомогенизирующая политика наименования и группности, исключающая возможность поиска политических форматов сосуществования и разрешения имеющихся противоречий иначе чем через геноцидальные этнические чистки.
Спор за монопольный контроль над Карабахом стал главным фактором национальной мобилизации и в Армении, и в Азербайджане. Эта мобилизация в свою очередь обеспечивает легитимность сложившимся политическим режимам. Достижение и удержание власти за счет эксплуатации старых сценариев национальной мобилизации требует поддержания конфронтации с соседней страной, а не примирения. Отказ от взаимных территориальных претензий означал бы крах существующей политической модели в обеих странах, поэтому реальное разрешение конфликта в смысле его преодоления невозможно без трансформации социального воображения общества и глубокой перестройки политической системы. То же самое можно сказать о любом другом хроническом пограничном конфликте: по крайней мере одна сторона нуждается в нем ради решения собственных проблем – пришпоривания вялой национальной мобилизации и удержания власти над обществом, мобилизованном на войну. Новый виток карабахской трагедии, начавшийся в конце сентября 2023 г., немедленно наложился на новое обострение ближневосточного кризиса, и все это на фоне продолжающейся агрессии РФ против Украины и обсуждения вероятности новых масштабных потрясений в других горячих точках. Преодоление нациецентричного социального воображения становится практическим и даже техническим условием восстановления внутреннего равновесия современных обществ как залога их мирного сосуществования с соседями.