Более десяти лет прошло с того момента, как волна “бархатных революций”, создавших новые “национальные” режимы, прокатилась по Восточной Европе. Истекает и десятилетие с момента распада Советского Союза. Очевидно, что проблематика построения национальных государств находится в центре социологического и политического анализа ситуации в постсоветском мире. Количество клише, с помощью которых аналитики всего мира пытаются обработать ошеломляющее количество информации об этих процессах, давно превысило все допустимые нормы. Примитивный, или по словам Брубейкера, “манихейский”, стиль продолжает господствовать в научной и популярной литературе, разделяя явления и события на удобные, но не адекватные категории.
Во второй части своей статьи Брубейкер останавливается на распространенном мифе об “анти-национальном” характере советского режима, на теории манипуляции элит, на чрезвычайно укорененной “социальной онтологии” группы и на аналитически привлекательном, но противоречивом делении типов национализма на гражданские и этнические (это деление, принадлежащее Хансу Кону, виднейшему теоретику национализма середины XX века, остается одним из самых спорных положений любого теоретизирования национализма).^[1]
Каким же образом теоретические работы Брубейкера могут оказать влияние на наши представления о процессах национального строительства в огромном посткоммунистическом регионе? Как мы можем применить критические замечания по поводу самых разных теорий и концепций к собственному, порою очень политизированному опыту?
Возьмем один простой пример и попытаемся взглянуть на него сквозь призму мысли Брубейкера. Теоретизирование национализма основывается на представлении о существовании онтологически укорененной, “длящейся” группы. Другими словами, теоретизирование национализма основывается на убеждении, общем для теоретика и националиста, что группа (нация или этнос) обладают непрерывной историей, перетекающей из одного периода в другой, подобно школьнику, меняющему классы с первого по десятый в порядке взросления и посредством сдачи экзаменов. Предполагается, что значение каждого периода, его культура, его, говоря навеянными Гегелем словами российских историков начала XX века, “национальное самосознание” определяется периодами предшествовавшими, их культурой и “национальным духом”. Подобный взгляд, несмотря на всю его привлекательность, может привести к серьезным заблуждениям. Многозначность исторического процесса, элемент случайности в нем, новые культурные формы и значения вырабатываются в зависимости от конкретной исторической ситуации, в зависимости от наличия или отсутствия каких-то семиотических форм, которые обретают содержание. Нация, как когнитивная форма, используется элитами или приобретает определенное содержание именно в силу конкретных исторических обстоятельств, а не в силу глубоко укорененных традиций этноса или культуры. Периоды истории безусловно связаны между собой, но эта связь значительно слабее, чем представляется в учебниках истории. Киевская Русь, Московское Царство, императорская Россия, Советский Союз и посткоммунистическая Российская Федерация не являются олицетворением, проявлением одного и того же исторического организма. Это особенно верно по отношению к периодам Новейшей истории, когда скорость изменений и их глубина, вызванные процессом модернизации, оказывают глубочайшее воздействие на взгляды и поведение людей. Характерный пример нашего времени – это полусознательные попытки представить современную Россию, модернизированную страну с демократическими институтами, общей гражданской культурой и массовым образованием, чуть ли не прямой преемницей царской империи. Безусловно, современный русский язык, служащий одним из фундаментов национального строительства в посткоммунистической России, был сформирован в императорский период. Также безусловно, что культура, которую столь успешно насаждали (или распространяли) советские институты в течение семидесяти лет, была основана на культуре имперского периода. Но в том-то и заключается парадокс истории – с ее ходом культура, которая в императорский период была культурой элиты, в современной России является более или менее массовым феноменом, не говоря уже о тех существенных изменениях, которые были привнесены советской жизнью и советскими реалиями.
Опасность переоценки исторического наследия ведет не только к неверным теоретическим посылам. Набившее оскомину обращение журналистов к истории как главному инструменту при объяснении этнических конфликтов порою приводит к своеобразной переоценке академической истории, по крайней мере в массовом сознании. “Вековой союз”, или “традиционное братство” России и Сербии стали расхожим штампом как среди российских, так и среди западных средств массовой информации. Политики же с готовностью используют подобные вдруг возникающие “вековые традиции” в своих целях, реализуя вполне конкретно-исторические, сегодняшнего времени, задачи. Безусловно, за формулой “векового братства России и Сербии” стоит нечто большее, чем просто манипуляции политических элит. Общее и кардинальное изменение статуса государства, которое русские считали своим, не может не вызвать фрустраций и обеспокоенности со стороны граждан этого государства. Любой конфликт сегодня расценивается с точки зрения этого конкретного события – распада СССР и потери статуса сверхдержавы. В краткосрочной перспективе подобные чувства будут оказывать влияние на формирование взглядов людей, и мы станем, вероятно, свидетелями рождения еще не одного и не двух “вековых союзов”. Однако же в долгосрочной перспективе это историческое событие, его значение начнут размываться. Иные события и катастрофы будут определять способы, которыми люди формируют свои представления об окружающем мире.
Любопытно, что подобные взгляды уже высказывались ведущими российскими историками начала XX века. Именно тогда, в обстановке стремительно меняющихся политических и социальных реалий, выражавшейся отчасти и в возникновении новых национальных движений, проблема преемственности исторических периодов в национальных историографиях приобретала особенное значение. А. И. Пресняков, к примеру, в своем и сегодня поразительно современно звучащем введении к курсу лекции по истории России, обращался к роли и значению Киевского периода русской истории. Разделяя проблему нации на техническую (в современной терминологии – проблема общего гражданства) и культурную (то, что мы сегодня назвали бы этнокультурной составляющей), Пресняков пришел к заключению, что удаленность Киевского периода во времени не позволяет отнести его с определенностью к истории исключительно российской либо исключительно украинской.^[2] Сама категоризация истории как украинской или российской не была актуальной в течение всего Киевского периода, а следовательно, нет и возможности говорить о национальной его принадлежности.
Вопрос о значимости длящейся группы, о значимости преемственности исторических периодов в национальных историях — это не только проблема взаимоотношения конструктивистов и примордиалистов в дебатах о национализме. Как известно, примордиалисты настаивают на существовании наций в течение долгого времени. С их точки зрения, нации берут свое начало в удаленном историческом времени и обладают едва ли не извечными характеристиками. Конструктивисты же, напротив, считают что нации есть феномен очень поздней, современной истории (по российской исторической терминологии, берущей начало в немецком варианте выражения “Modern History” – Neugeschichte). Большинство современных наций, согласно конструктивистам, сформировались в течение девятнадцатого или даже в начале двадцатого веков. Сегодня уже сложно обнаружить живого “примордиалиста”, утверждавшего бы, к примеру, что современная Греция и античная Эллада – проявления одной и той же исторической сущности. Большинство серьезных исследователей склоняются к модернистской и конструктивистской версии объяснения формирования наций.
И все же, даже конструктивистская версия объяснения национализма не предполагает серьезной критики преемственности исторических периодов. По сути, история в этой версии опять выступает в качестве аргумента, используемого не по назначению. Вместо подробного исследования конкретного периода и его роли в формировании национального самосознания конкретной эпохи, мы встречаем примордиалистскую версию национализма в миниатюре. Соглашаясь с поздним, по масштабам исторического времени, формированием наций, многие исследователи полагают, что, раз сформировавшись, “нации” не меняются, что они приобретают некие постоянные черты. Так, Германия часто характеризуется как “этнокультурная” нация, невзирая на те изменения, которые произошли после второй мировой войны и до сих пор происходят в ее режиме гражданства. Только серьезные исторические исследования последнего времени по истории иммиграции во Франции позволяют серьезно переоценить миф о “гражданском” характере французской национальности.^[3] Введение ограничительных законов по иммиграции в большинстве стран Европейского Сообщества, в свою очередь, радикально меняет характер национально-государственного строительства в этих странах. Формализованная, когнитивная нация есть продукт политики и ежедневной жизни людей, соревнования между странами и социальными системами, а не результат разворачивающегося в историческом времени рационального процесса смены исторических периодов, каждый из которых обладает неизбывными и не меняющимися национальными чертами, согласно гегелевской схеме истории.
В приложении к сегодняшней российской действительности, проблема преемственности исторических периодов встает с особенной остротой, поскольку сегодняшняя Россия – федеративное государство. Обращение к истории как к национально значимому аргументу в “русском” центре и на национальных окраинах ведет к забвению значимости сегодняшнего общего гражданства, и вследствие этого – к конфликту национальных историографий. Элементарный пример подобного конфликта – оценка и освещение исторического опыта на Северном Кавказе. Конфликтующие национальные историографии не оставляют места для формирования идеологии общего гражданства, создавая лишь иллюзию извечной борьбы и противостояния двух (или более) гомогенных, непроницаемых этнических тел.
Очевидно, все вышеизложенное не означает, что история не является ключевой дисциплиной в изучении национализма. Скорее, используя теоретические работы Брубейкера, мы попытались кратко обсудить проблему преемственности исторических периодов в изучении национализма. История значит много, когда она используется не для объяснения сегодняшних национальных конфликтов событиями вековой давности, а для исследования конкретных периодов с их особенной конфигурацией условий и явлений. Таков, как нам представляется, один из выводов, которые напрашиваются после прочтения работы Роджерса Брубейкера.