<img src=http://abimperio.net/pics/gerb.jpg>

На древнем гербе Свияжска изображен деревянный город, плывущий по реке, в которой плещется рыба. Герб воспроизводит реальную историю появления в 1551 году на Круглой горе крепости, солидного по тем временам фортификационного сооружения, откуда войска Ивана Грозного двинулись годом позже на взятие Казани. Крепостные стены были рублены в лесах Угличского уезда, и весной, сразу после ледохода, отправлены на судах вниз по реке, туда, где в перекрестье двух рек, Волги и Свияги, возвышалась Круглая гора. Но одновременно герб Свияжска отсылает и к сакральной истории: слишком очевидна аналогия с ковчегом, стремящимся найти спасение на вершине Арарата. Средневековое общество создавало свой мир по законам библейского мифа, поэтому даже вполне рациональные устремления молодого русского царя, нашедшего на Круглой горе стратегически удобный плацдарм для неожиданного броска на Казань, рифмуются с христианскими мифами, в которых “работают” мифологемы горы, острова, ковчега.

<img src=http://abimperio.net/pics/mar1.jpg>

Рашит Сафиуллин, Дневная звезда.

Новый город, возникший на месте языческого капища, в тридцати километрах от столицы Казанского ханства, с самого начала претендовал на роль духовного христианского лидера в этом инородческом крае, что обострило все семиотические и мифологические аспекты его бытования. Малая территория, на который расположился город, стремительно застраивалась – за первые пять лет своего существования Свияжск обзавелся двумя монастырями и десятью храмами. Поразительно, что несмотря на все исторические катаклизмы и время, прошедшее со дня основания города на острове, он и сегодня сохраняет статус “вечного города”, выступающего посредником между небом и землей, мифологическое наполнение которого поддерживается возвращением на остров его первоначального хозяина – русской православной церкви.

ПРОСТРАНСТВО ТЮРЬМЫ

“Недалеко от больничного забора,
в ста саженях, не больше,
стоял высокий белый дом,
обнесенный каменною стеною.
Это была тюрьма.
"Вот она действительность!"
подумал Андрей Ильич
и ему стало страшно.”

А.П.Чехов “Палата №6”

В невеликом пространстве Свияжска – по диагонали остров можно неспешно пересечь минут за двадцать – всегда было место тюрьме. Испытание несвободой есть одновременно и испытание ограниченным пространством. Причем не важно: большое это пространство или малое. Главное обозначить ту грань, за которую человек не может проникнуть, установить пределы свободы. Отсюда не только “Дания – тюрьма”, но и “Весь мир – тюрьма…и притом образцовая, со множеством арестантских, темниц и подземелий…” (Вильям Шекспир, “Гамлет”). Приступ клаустрофобии случился у меня всего лишь один раз, на иранско-туркменской границе, когда я увидела ряды проволоки, через которую к тому же был пропущен ток. Огромное географическое пространство по имени Советский Союз, обтянутое проволокой, показалось мне тесной душной камерой, тюрьмой со множеством тюрем.
Остров – это тоже пространство огороженное, пусть изгородью служит вода. Остроумно наблюдение писателя Андрея Битова: ““Остров” и “острог” – едва ли не однокоренные слова. Остров – часть суши, окруженная водой, острог – “всякое поселение было либо острогом, либо городком” (по В. Далю), то-есть отгороженное частоколом (заостренные бревна) пространство…” (А. Битов “Новый Робинзон”). А филолог Вардан Айрапетян добавляет: “Остров и острог (острый) разнокоренные слова, но торчащий из воды остров – острый, созвучие значимо.”^[1]
“Созвучие значимо”, – повторим и мы вслед за наблюдательными авторами. Замечательно, что и по сей день любая новая власть, поселковая (административный статус Свияжска сегодня – поселок сельского типа) или музейная (здесь работает филиал музея изобразительных искусств Татарстана), начинает со строительства заборов, воздвигая свеженький штакетник не только вокруг соборов, но и окружая им пустыри, заросшие татарником и полынью. Создавая, по бедности, даже не потемкинские деревни, а их иллюзию. Поистине маниакальная страсть городить заборы на малом пространстве острова свидетельствует не только о существовании особого чиновничьего архетипа, который не зависит, как и положено “коллективному бессознательному”, от социального строя и характера власти, но и о том, что существует особая метафизика острова, стремящегося все время воспроизводить себе подобное: новые и новые острова.
На протяжении пяти веков Свияжск явил нам несколько степеней несвободы. В весенние разливы полуостров (к нему вела дорога с материка) становился островом, тюрьмой для его обитателей, которые не могли связаться с “большой землей”. Отсутствие средств связи, просто нормально функционирующего телефона, придавали дополнительную остроту этой “тюремной” ситуации.
Стремление Свияжска стать островом, стремление ковчега к вершине Арарата, было буквально “прочитано” и исполнено в ХХ веке: в 1956 году воды Куйбышевского водохранилища окончательно отрезали Свияжск от материка. Об этом Потопе местные жители рассказывают с библейской интонацией: “И вот однажды вода пришла и уже не ушла никогда”. Замечательно, что дорога, соединяющая Свияжск с материком, всегда здесь была как бы лишней, ее “не замечали”, она редко фигурирует в описаниях города на горе. Дорога “мешала” моделировать сакральный мир Свияжска по образу и подобию островного мира, своего рода “небесного града”, лишенного материковой обыденности.
Как только на вершине Круглой горы в середине шестнадцатого века появились люди, они сразу стали “городить” (огораживать) пространство. Сначала возникла крепость – еще один вариант несвободы. Потом, почти сразу же, внутри, монастырь и тюрьма. Остров – крепость – монастырь – тюрьма – сумасшедший дом – это похоже на детские пирамидки, в которых одни пластмассовые конусы вставляются в другие, не создавая новые пространства, а лишь сужая первоначальные. Стремление к минимализации пространства сохраняется здесь до сих пор. Дом – комната – огород – огородик – палисадник – погреб – “два мешка картошки”, собираемых с крошечного, прижатого к монастырской стене участка, все постоянно огораживается, делится, дробится на самые малые составляющие, и, наконец, стремится к полному исчезновению, забрасывается, зарастает полынью, разрушается, исчезает. Неизменными остаются главные составляющие островной несвободы: вода и монастырские стены.
Интересно проследить, как меняло свои функции пространство Успенского монастыря.
Основанный как мужской монастырь в 1555 году (всего через три года после возникновения крепости), он просуществовал до 1918 года – момента его национализации. Растерявшаяся поначалу новая власть уже к середине тридцатых годов овладела функциональной семантикой старых монастырских зданий и разместила там детскую колонию, а потом и взрослый лагерь, вписав его в систему ГУЛАГа. Сын бывшего священника Алексей Павлович Воздвиженский, который в сороковые годы работал в лагере-колонии, вспоминал, что по периметру монастыря располагалось восемь наблюдательных постов, а в двух метрах от стены была натянута проволока. Стрелки менялись каждые шесть часов. Были и самоохранники (охрана из заключенных), по блоку ходили специально обученные собаки. Эффект детской складывающейся пирамидки действовал и здесь. Стоит заметить, что семантика отдельного стоящего церковного здания не была прочитана и прочувствована новой властью, поэтому пять старых храмов, располагавшихся вне монастырских оград, были в тридцатые годы разрушены. Сохранились лишь церкви на территории монастырей. Их использовали под склады, лагерную столовую, потом – музеи. Чудом уцелела лишь стоявшая на отшибе церковь Константина и Елены. Последовательный тоталитаризм давал сбои не только на огромных пространствах страны, но и на малых пространствах волжского острова. В этой большой тюрьме всегда можно было отыскать дыру в заборе.
Перед затоплением колонию из Успенского монастыря вывели, и через некоторое время на его территории разместили психиатрическую больницу, по своей семантике она ближе всего к тюрьме, материализовав тем самым цитату из чеховской “Палаты №6”. Как и в рассказе, островная больница расположилась напротив бывшей тюрьмы (в Свияжске всегда было особое здание, называвшее своим родным именем ограничение свободы). Сейчас в помещении тюрьмы вспомогательная школа-интернат (попросту: школа для слаборазвитых детей и детей с психическими отклонениями). Это долгое соседство психиатрической больницы для хроников и специнтерната было особенно зловещим: в нем ясно прочитывалась перспектива перехода из одного ограниченного пространства в другое. Обычно взросление человека предполагает расширение свобод, возможность выбора. Здесь от одной несвободы к другой – дорогу пересечь, так ясно в пространстве острова была намечена перспектива.
“Не дай мне Бог сойти с ума”… Именно существование психиатрической больницы наиболее отчетливо обозначило “тюремность” острова. Многие больные могли без присмотра бродить по острову, ибо не стены монастыря выполняли окончательную функцию “замка”, “запора”, а воды Свияги, Волги, Щуки. Были случаи, когда больные пытались бежать, бросались в реку, которая и ставила, наконец, точку в этой трагедии несвободы. “Когда б оставили меня на воле, как бы резво пустился в темный лес!.. И я б заслушивался волн, и я глядел бы счастья полн в пустые небеса…”…
В августе 1994 года из психиатрической больницы на острове вывезли последнего больного. В одну ночь с территории монастыря исчезли деревянные загоны для прогулки больных (еще одна самая малая пирамидка из невинной детской игры), их разобрали для своих нужд жители острова. Монастырь стал просторным и пустынным. Монашеская обитель – тюрьма – сумасшедший дом… Что дальше? Как новая власть справится с семантически завершенным образом, чье знаковое пространство оказывает могучее влияние на судьбу архитектурного памятника, на жителей Свияжска и на весь остров?

P.S. В 1997 году Успенский монастырь был передан Казанской епархии и в нем появились первые насельники.

<img src=http://abimperio.net/pics/mar2.jpg>

ТАНЕЦ НА КРАЮ

“Ангел и муза приходят извне.
Ангел дарует свет, муза - форму…
Беса надо будить,
он дремлет в тайниках крови…
Бес любит край пропасти”.

Федерико Гарсиа Лорка, “Теория и игра беса”

Хронотоп Успенского монастыря долгие годы заключал в себе пространство и Рая и Ада одновременно.
Главный его собор – Успенский – был “райским местом” даже тогда, когда на нем висел амбарный замок, но вертикали были не тронуты и сохраняли основные сакральные смыслы. К тому же роскошные фрески, написанные неизвестными богомазами шестнадцатого века, дополняли эти смыслы сюжетами священной истории, являя тем самым “смысл в смысле”.
Наращивание смыслов было продолжено после Октябрьской революции, когда образ монастыря был прочитан новой властью как образ тюрьмы, а потом и психиатрической лечебницы. Начиная с пятидесятых годов двадцатого века, церковный Рай острова Свияжска принял в свое пространство больничный Ад.
Ангел и Бес – антагонисты внутри церковного Рая, сливаются в единое, без борьбы, внутри больничного Ада. Больной разум изначально воспринимается как пристанище Беса. Исцеление от беснования – одно из постоянных чудес, совершаемых до революции в Успенском монастыре, которое старые хроники приписывают святым мощам святителя Германа, основавшего монастырь. Митрополит Лаврентий оставил записи о некоторых из них.

17 век – исцеление священнического сына села Цивильска от беснования, исцеление от того же недуга некоего Василия, сына гражданина Свияжска.
18 век – “мещанка города Чебоксар, долго страдавшая беснованием, привезенная и приложенная к мощам угодника, получила исцеление”.
19 век – “от иконы святителя Германа с частями мощей его, в 1846 году в селе Алексеевском Лаишевского уезда, некоторая женщина Сигклитикия, по лобызания ея, исцелилась от беснования”.
1886 год. Лицезрение и целование все той же иконы излечило мещанскую девицу из Курской губернии Марию Коломыцеву.
1893 год. Проживающий в Козьмодемьянске чувашский крестьянин Василий Макарович Серебряков приезжал служить благодарственный молебен за исцеление его от падучей болезни и припадков сумасшедствия.

Но юродивый на Руси непременно “божий человек”. Излеченный от Беса, он одновременно лишается и Ангела. Сумасшедший всегда существует внутри оппозиции Ангел – Бес. Один уводит на край и за край. Другой охраняет его на этом краю и прямо на крыльях переносит из земного Ада в небесный Рай.
Федерико Гарсиа Лорка, произнесший по-испански страстную апологию Беса, предостерегал от путаницы. Его Бес – не “бездарный разрушитель”, а “веселый демон”, явление которого приветствуют как Бога. Общение с “веселым демоном” дарит человеку высшие минуты наслаждения и приводит к смерти. “Веселый демон” – талантливый разрушитель. В психиатрической больнице Он – постановщик танцев.
Больной пластичен. Вместе с потерей социального статуса, он теряет и партикулярную искусственность жеста. Переодевание в больничную пижаму навсегда (в Свияжскую психиатрическую лечебницу попадали “на всю жизнь”) знаменовало переход из одной пластической системы в другую. Платье диктует поведение, ритм, жест. Фрак – один ритм, ватник – другой. Больные, сохранившие свою гражданскую одежду, выглядят застыло и неподвижно на фоне “пижамных” больных. Отделиться от этой толпы, не слиться с ней – вот их главная задача. Но статус “психа” противоречит замшевому пиджаку в замкнутом пространстве монастырской лечебницы (был в Свияжске и такой больной, в замше), поэтому все усилия уходят на то, чтобы уберечь одежду, сохранить свою автономию. Отсюда поза статуи, не динамичная по своей сути.
Тот же, кто освободился от цивильной одежды, приобретает животную пластику дикаря.
Здоровым не постичь музыки внутри больного тела. Эта музыка руководит его ритмом, замедленными, как при съемке рапидом, движениями. Этот внутренний ритм всегда готов откликнуться на внешний. Как только больной Костя берет баян и начинает играть, на сценической выгородке монастырского двора появляются танцоры. Они входят в танец медленно, лениво, как бы нехотя. Тело чуть-чуть подрагивает в такт музыке, руки перебирают что-то невидимое в воздухе, ноги осторожно нащупывают твердь. Тело “вспоминает” движение. Музыка включает и биологическую память – поэтому так похож этот танец на ритуальный, и память социальную – так плясали в их деревенском детстве на воле мужики.
Иногда в неведомый круг, внутри которого ведет танец больной, входит второй танцор, и тогда Адам вспоминает о Еве. Один ведет мужскую партию, другой – женскую, и оба в короткое время танца разыгрывают вечную историю о встрече, любви и разлуке, которая наступает, как только умолкает музыка.
Присутствие Беса в этом танце зримо. Он входит в больное тело внезапно, даруя минуты абсолютной свободы. В эти мгновения гений и дебил – одно целое. Пластика танцора абсолютно раскрепощена. Тело, обычно вялое от лежания и лекарств, становится упругим и сильным. Входя в круг, больной всегда танцует свой последний танец. “Веселый демон” на время вытесняет своего мрачного и бездарного коллегу, и толкает к краю пропасти, подняв высоко над бездной. Это высшие мгновения отчаяния и свободы в пространстве больничной тюрьмы. Танцуя, больной разрушает окружающие его стены и выходит на волю, которая, как и Ева, исчезает с последними тактами музыки. В этот момент Ангел готов подхватить эстафету у Беса – он поджидает танцора у врат Рая. Но чаще, если Бес не проделал до конца свою работу, вместо Ангела танцора встречает медсестра со шприцем, наполненным аминазином. Его, еще пьяного движением, укладывают в кровать, и он забывается тяжелым сном, в котором нет ни Демона, ни Ангела. Они бросили его. Они отдыхают.

<img src=http://abimperio.net/pics/mar3.jpg>

P.S. В середине 1994 года психиатрическая больница была закрыта. А 22 июля 2000 года мощи святого Германа возвратились на остров, в Успенский собор, и к ним сразу же потянулись жаждущие исцеления.

ТОПОГРАФИЯ СМЕРТИ

“Андрей Ефимыч понял, что ему пришел конец
и вспомнил, что Иван Дмитрич, Михаил Аверьяныч
и миллионы людей верят в бессмертие.
А вдруг оно есть?
Но бессмертия ему не хотелось, и он думал о нем
только одно мгновение… Потом все исчезло и
Андрей Ефимыч забылся навеки.
Пришли мужики, взяли его за руки и за ноги
И отнесли в часовню”.

А.П.Чехов “Палата №6”.

Семантически остров Свияжск не только тюрьма, но и кладбище. Это не метафора, а буквальное название места до отказа напичканного трупами.
Асфальтовая дорожка, проложенная для туристов к Успенскому монастырю, “лежит” на костях заключенных свияжского ГУЛАГа. “Как-то коровы шли по-над берегом и вдруг провалились. Стали вытаскивать их из ямы, а там трупы, голова к голове” (жительница Свияжска Л. М. Герасимова). Когда совсем недавно несколько в стороне от дорожки студенты тянули водоотвод, то каждый копок лопаты вызывал к “жизни” человеческие кости, черепа. В пятидесятые годы психиатрическая больница, только что перевезенная на остров, готовила ямы для нечистот и тоже наткнулась на захоронения. “Трупы складывали поленицей, собаки их потом таскали, а что в ямах осталось, то так дерьмом и залили” (старейшая жительница Свияжска В. Мустафина).
В пределах все того же монастыря, на задах Успенского собора существовал старый погост, где хоронили духовенство и состоятельных граждан града Свияжского. Сначала погост был раскопан под сад, потом, уже в наши дни, психиатрическая больница высаживала здесь картошку.
Сохранились лишь отдельные памятники в густых зарослях бурьяна вдоль монастырской ограды. Остатки гранитных и каменных надгробий до сих пор разбросаны по всему Свияжску – их кололи и использовали для замостки дворов.
Осенью 1993 года строители, копавшие яму под ограду вокруг церкви Константина и Елены, выбросили наверх черепа и кости – остатки старого погоста…
Атеист Гершензон из “Философии одного переулка” А. М. Пятигорского уверял шестилетнего героя книги Нику, что “церковь стоит на трупах”. На что дедушка Ники, Тимофей Алексеевич, справедливо заметил, что “все стоит на трупах”. Разговор этот происходил в тридцатые годы, в Москве копали метро и выбрасывали на поверхность человеческие останки. Умный Ника тут же обнаружил диалектическую закономерность этого процесса. “Сначала христиане убили колдунов, – рассуждал маленький Ника, – потом красногвардейцы убили христиан, а теперь кто-то убил красногвардейцев”. Правило, выведенное философствующим ребенком, абсолютная калька свияжской, и не только к свияжской истории. Просто здесь, ввиду ограниченности пространства, макабрическая биография страны приобрела наиболее четко ограненные формы. Кости монахов, красногвардейцев, белых и другого всякого люда лежат здесь вперемежку, лишь кости колдунов, то-есть, иноверцев, (до появления на Круглой горе православных здесь находилось языческое капище, принадлежащее суварскому племени) давно уже вымыты поднявшимися водами Куйбышевского водохранилища.
Любопытно, что отнюдь не сентиментальные свияжцы, которые, с тех пор как новая власть законодательно отменила Бога, потеряли всякое представление об Аде и Рае, до сих пор помнят о трех жизнях, закончившихся осенью восемнадцатого года. Помнят даже имена: старики Цветковы и молоденькая бухгалтерша городской управы Леночка Пульхеровская, расстрелянные на городской площади красногвардейцами, возможно из тех отрядов, которыми руководил Лев Троцкий, наступая на Казань. Рассказы о голубом шарфике Леночки, торчащем из берегового песка, куда бросили тело девушки, передаются здесь из поколения в поколение. И это единственный островной фольклор – другого не существует. История и жизненный опыт очень скоро убедили островитян в том, что смерть есть результат нехитрых причинно-следственных связей: “сначала христиане убили колдунов, потом красногвардейцы убили христиан, а теперь кто-то убил красногвардейцев”, и что она является естественным наказанием за неточный социальный или политический выбор, свой, в каждый данный момент истории. Смерть двадцатилетней бухгалтерши запомнилась своим раздражающим несоответствием этим усвоенным закономерностям. Свияжцы до сих пор робко пытаются придумать “за что” уничтожили невинную Леночку. Бухгалтерша Пульхеровская, выполняя свои обязанности, выписывала по просьбе городского головы деньги на ужин для белых. Достаточное ли это основание для ее последующего уничтожения людьми другой окраски? Свияжцы полагают, что нет. “Наверное, сказала что-нибудь”, – предположила старейшая свияжская жительница тетя Валя Мустафина.
Вот ее же рассказ о стариках Цветковых. “К Цветковым красноармейцы в сад прятались. Они пошли, белым доказали (то есть донесли), красноармейцев нашли, вывели к стенке, расстреляли. А потом красные пришли и Цветковых расстреляли. И правильно. Что они (красноармейцы) сад бы поели?”. Иначе рассказывает эту историю коренная жительница Свияжска Ольга Ивановна Романовская. По ее версии в саду у Цветковых прятались белые, за что старики и были расстреляны красными.
Растерянность перед историей, попытка оправдать любое, даже самое кровавое ее движение, характерна для людей, потерявшихся в пространстве и во времени. Привычка к смерти рождает полную невосприимчивость к ней. Норма – горы трупов, сваленные в ямы под стенами Успенского монастыря. Норма – трупы, потерянные по дороге к месту их захоронения на Татарской гриве (очевидцы вспоминают, что умерших заключенных действительно часто “теряли” по дороге на импровизированное кладбище). Норма – безымянные могилы больных из психиатрической лечебницы, норма – брезгливость к этим могилам, их особая выделенность на кладбище. Смерть здесь лишает человека имени. “В макабрическом видении смерти начисто отсутствует все нежное и элегическое. И в основе своей – это очень земной, своекорыстный лик смерти. Это не скорбь из-за потери любимого человека, но сетование вследствие собственной приближающейся кончины, воспринимаемой только как несчастье и ужас. Здесь вовсе нет мысли о смерти как об утешительнице, о конце страданий, о вожделенном покое, о завершенном или же не оконченном деле всей жизни, никаких нежных воспоминаний, никакого успокоения” (Й. Хейзинга, “Осень Средневековья”). В этой же книге он рассказывает о парижском средневековом кладбище, где через некоторое время после смерти останки покойного извлекались из могилы, а надгробия шли заново на продажу. “Кости и черепа были грудами навалены в склепах”, а в могилы, как в гостиничный номер, вселялись новые постояльцы. Кажется, между временами Людовика ХI и нашими не так уж много различий.
Чего действительно боятся свияжцы, так это умереть в распутицу. Сельское кладбище находится на противоположном высоком берегу Свияги, и когда становится лед или вскрывается река попасть на ту сторону невозможно. “Хорошо угадал – зимой или летом”, – главная похвала вслед покойнику, позаботившемуся и о своей и о чужой (родственников) безопасности. Зимой на “тот” берег гроб перевозят на санях, летом – на самоходке, принадлежащей психиатрической лечебнице, на ее борту было написано “Гиппократ”. Сегодня, когда больница ликвидирована, свияжцы должны подгадывать с концом своей жизни к зиме, когда лед окончательно встанет. О неудачниках, умерших в самую распутицу, здесь много рассказов. “Иван аккурат перед ледоходом скончался. Седни умер – лед тонюсенький стоял, два дни полежал – уж и льдины пошли. Гроб в лодку, впереди – мужики с баграми льдины толкают. Так и перевезли”. “А Сергеевну провожали – так на саночках, по последнему ледку повезли. Толпой шли, гудели, потом увидели: подтапливает – разошлись по одному. Идем осторожно, словно слепые. А назавтра лед тронулся.” А уж если ледостав или ледоход, то покойника в подпол, а там крысы… Если же в дому оставить – быстро дух нехороший пойдет, потом и до кладбища не довезти… какие уж там сантименты, какие мысли о бренном и вечном, когда крысы…
Рассказы свияжцев об убитых односельчанах напоминают эпизоды из фильмов ужасов. “Мой шел как-то по первому льду из Вязовых. А лед прозрачный, дна нет, идти страшно, видит что-то чернеет. Лег на лед, прямо на него мужик глядит, который по осени пропал. В сети завернут. Это его за чужие снасти приговорили, чтобы другим неповадно было”.
Но если история не напоминает борьбу итальянских кланов, менее жуткой она от этого не становится. То мужики-островитяне отправляются вырубать из подо льда замерзшего на реке пьяного односельчанина, то находят небрежно присыпанное тело местного рабочего школьной котельной, которого сначала попытались сжечь, предварительно убив в пьяной разборке, а потом просто сунули под снег.
Смерть здесь лишает живых памяти, а мертвых – имени. Безродные пациенты психиатрической больницы теряли имя как только забивался последний гвоздь в крышку гроба. На сельском кладбище есть место со множеством заросших безымянных холмиков, на которых ни креста, никакой иной заметы. Топография смерти смыкается здесь с топографией преисподни, о которой забыли островитяне. Но помнят некоторые обитатели сумасшедшего дома. Сам процесс смерти воспроизводится ими как уже пройденный. “И вот я утонул. Вода в рот налилась, в уши, в горло, потом в желудок, кишки, и плещется там. Страшно…” (из рассказа больного). Другой пациент лечебницы, показывая на противоположный берег: “А я там жил…”. “В Введенках?” – спрашиваю (Введенки – деревня на той стороне реки). “Нет, вон там, левее, видишь крестик синий, я под ним лежал, маленькая была комната, сырая, тараканы бегали”. Этот макабр с возвращениями из загробного мира, прижизненное погружение в стихию смерти – бессознательные знаки памяти о тех временах, когда смерть была чем-то большим, нежели просто превращение биологически сложного организма в гниющий труп.
Привычка психически здоровых людей к смерти, потеря родовой памяти, для которой смерть равна рождению, результат затянувшегося существования на кладбище.
Хочу напомнить, что Свияжску была уготована судьба мифологического града Китежа. По планам гидроинженеров, проектировавших Куйбышевскую ГЭС, город должен был уйти под воду. Все было подготовлено к уничтожению. Многие здания сломаны, жители получили компенсацию за жилье. Так что сегодня мы имеем дело с фантомом, возникшим из водной пучины, и потому неизбежно несущим на себе следы смерти и тлена.

<img src=http://abimperio.net/pics/mar4.jpg>

Рашит Сафиуллин, Старухи поднимающиеся в гору

СМЫСЛ ДОМА

“Эдгар. Он умер.
Кент. Удивительно не то, а где
он силы брал, чтоб жить так
долго".

В.Шекспир “Король Лир”

Вещная среда Свияжска кричит о неблагополучии. Хочется сказать “вопиет”, но приподнятый слог не к лицу грязным заборам и покосившимся домам. Достаточно просто пройтись по острову и посмотреть на дома, сараи, заборы, окна, двери, собачьи будки, загоны для скота.
Разруха живописна. Поэтому нередко можно увидеть художника, примостившегося со своим этюдником напротив сарайчика, давно забывшего о доске, дранке и шифере. Хаос притягательнее Порядка, как злодей притягательнее героя. Казалось, что в Свияжске, задуманном как “Дом Бога”, спор между будкой и храмом, низом и верхом, всегда будет решен в пользу последних. Казалось, что принципиальная нацеленность в горние выси шести сохранившихся на острове храмов автоматически обеспечивает им победу в соревновании вертикалей и горизонталей.
“Низ” здесь всегда стремился к “верху”. Любая горизонталь мнила себя вертикалью. В Свияжске, насквозь пронизанном сакральными смыслами, не было бессмысленного “низа”. И если люди забывали о символических смыслах обыденных вещей, им напоминала об этом церковь. “Предмет становится фактом культуры только в том случае, если он соответствует и практическим и символическим требованиям. В этой связи представляется, например, глубоко верной мысль А. Леруа-Гурана о том, что только с приданием жилищу символического значения можно говорить о нем, как о специфически человеческой форме освоения пространства” (из статьи
А. К. Байбурина “Семиотический статус вещей”).
Понятие о символическом, сакральном смысле вещи живет не в рациональной памяти человека нового времени, а в ощущении гармонии и порядка. Я помню одну задержавшуюся в жизни старуху, которая совсем одиноко жила в порушенной архангельской деревне в тридцати километрах от ближайшего человеческого жилья. От изгороди, когда-то окружавшей деревню, остались одни ворота, закрытые тяжелыми слегами. Когда старуха отправлялась по ягоды, она отодвигала эти слеги, а потом снова закрывала за собой ворота. Она проделывала совершенно бессмысленную с точки зрения практического разума работу – вокруг была разруха, шагни на метр в сторону и нет забора, но ей зачем-то нужно было ежедневно закрывать за собой ворота. Конечно, она не помнила символического смысла ворот как преграды от бесов, она, таким образом, предохраняла себя от разрушающего тело и душу хаоса, хранила порядок единственно доступным ей способом.
Сакральные смыслы, если даже не прочитываются, то все равно помнятся какой-то другой памятью, формируют образ цельного мира, противостоящего разрухе. “Десакрализованный индивид” (по выражению
Л. М. Баткина) подыгрывает хаосу. Победа хаоса – это не победа “низа” над “верхом”. Это поражение “низа” вслед за уничтожением “верха”. “поскольку регулятивный принцип средневекового мира – Бог, мыслимый как высшее благо и совершенство, то мир и все его части получают нравственную окраску. В средневековой “модели мира” нет этически нейтральных сил и вещей: все они соотносятся с космическим конфликтом добра и зла и вовлечены во всемирную историю спасения.” (А. Я. Гуревич, “Категории средневековой культуры”).
Предельная сакрализация бытовой жизни в центрах религиозной культуры привела к тому, что человек, оставшийся без мифологических подпорок, оказался беспомощным в новых условиях, которые ему предложила новая власть. “Пустые небеса” больше не подсказывали как жить, как поступать… Примечательно, что на острове, малое пространство которого было “вписано” в большую российскую историю, не существует фольклора, принадлежащего скорее к “горизонтальной”, а не к “вертикальной” культуре. Здесь не поют баллад о походе Ивана Грозного, не слагают сказок о посещении острова Александром Сергеевичем Пушкиным, не помнят свадебных песен, похоронных плачей. Церковная книжная культура подменила собой фольклор, вертикаль не захотела существовать рядом с горизонталью. Цельная гармонизированная религиозная структура с ясно выраженной осью и основной оппозицией “верх-низ”, не подкрепленная горизонтальной статусностью народной культуры, была уничтожена в одно мгновение. Этому способствовало и малое островное пространство, в котором просто не могло существовать множества разнонаправленных топосов, как это бывает в больших городах. Известно, что несимметричные системы (пример такой системы – кристаллическая решетка) гораздо устойчивее и менее подвержены разрушению как физическому, так и метафизическому. Симметричные же системы – хрупки, не способны к самовоспроизводству.
В грандиозном спектакле под названием “Свияжск”, поставленном пять веков назад великим Сценографом и Дизайнером, в ХХ веке играли одни статисты. Процесс превращения короля Лира в нищего безвластного старика, превращение героя во второстепенного персонажа досконально исследован драматургией. Но что происходит с жизнью, когда с точностью до наоборот меняются знаки самых малых составляющих ее величин – окон, дверей, заборов, сараев – нам известно гораздо хуже. Что происходит с домом, окно которого заткнуто подушкой или просто забито досками, а двери – мозаика из тряпок, фанеры и картона? Что происходит с человеком, чей огород окружен изгородью, составленной из кроватных сеток, обломков труб, обрезков железного листа? Что разрешил себе человек, чтобы жить так?
С потерей сакрального смысла исчезает и функциональный, бытовой. Исчезает смысл Дома, который в своем символическом значении всегда был равен Вселенной. Дом равный жилью, но не равный Вселенной, в конце концов, теряет и свои житийные функции, и “тогда величественное здание предустановленных Богом зависимостей превращается в Некрополь” (Й. Хейзинга, “Осень средневековья”).

Сегодня Свияжск фактически возвращен русской православной церкви – идет служба в церкви Константина и Елены, активно завоевывает островное пространство Успенский монастырь во главе с молодым наместником отцом Кириллом. Возможно, это начало новой истории острова, мифологические коды которого настолько обострены, что неуничтожимы ни временем, ни исторической волей.