Издательство “Новое литературное обозрение” (НЛО) выпустило очередную книгу в серии “Россия в мемуарах”. Кажется, впервые в современной России в свет выходят еврейские мемуары в отличном издании (фирменный стиль НЛО) и с подробными комментариями. В. Е. Кельнер, составитель сборника, написавший вступительную статью и комментарии, задумал и осуществил отличный проект, который, можно надеяться, станет началом систематических публикаций источников по русско-еврейской истории.
Итак, Кельнер в своем сборнике стремился показать Россию глазами тех, “кто составлял еврейский мир, жили на ‘еврейской улице’ России.” (с. 5). Однако определение “еврейские мемуары” лишь формально описывает тексты, вошедшие в сборник. На самом деле в сборнике собраны мемуары “российских евреев”, изначально писавшиеся по-русски и для русскоязычной аудитории; писавшиеся людьми, покинувшими “еврейскую улицу” физически и, в значительной степени, духовно. Духовное покидание, в данном случае, не означает, что они перестали интересоваться еврейскими проблемами, о чем красноречиво свидетельствуют мемуары. Но они разучились воспринимать “еврейскую улицу” органически, заново выстроили свое “еврейство” (а с точки зрения “еврейской улицы” оно не должно подвергаться “деконструкции”), писали и думали о “еврейском вопросе” на другом языке, другими понятиями, в другом культурном контексте. Мемуары Абрама Израилевича Паперно, Аркадия Григорьевича Ковнера и Генриха Борисовича Слиозберга исключительно удачно дополняют друг друга, демонстрируя три возможных модели формирования типа “русского еврея”, а еще точнее – представителя русско-еврейской интеллигенции.
Исходной точкой пути каждого было еврейское местечко. При всей разнице в восприятии Местечка (сентиментальное, высокомерно-критическое и проч.), в мемуарах оно неизменно ассоциируется с собственно еврейским миром, миром закрытым и существующим как бы вне России. Особенно точно это ощущение передал Паперна. Его Местечко – это цельная модель мира, в центре которого – евреи, а на периферии нечетко обозначены белорусы, татары, еще дальше – русские. Географический и духовный центр местечка, ось еврейского мира – синагога. Местечку противопоставлен большой город, где можно получить нееврейское образование, преодолеть культурную и социальную изолированность Местечка (еврейского мира), интегрироваться в общероссийскую жизнь.
Раздумывая о своем особом пути из Местечка в Город, все три автора пытаются ответить на вопрос: кто они, в каких отношениях к еврейскому и к российскому миру находятся. Так, Ковнер переосмысливает собственное еврейство, для него Местечко становится воплощением культурной отсталости, фанатизма и предрассудков. Он не просто уходит в Город, он бежит из Местечка, и крещение является символическим завершением его пути в Россию. Слиозберг также заново пересматривает свое еврейство и формулирует для себя “еврейский вопрос”. Причем делает он это, апеллируя к западному политическому опыту, западным юридическим теориям, и рассматривает “еврейский вопрос” как один, наиболее близкий ему лично, аспект российской имперской политики. Эта тема заслуживает особого внимания, выводя мемуары за рамки собственно “еврейской истории”, ведь, по словам А. Каппелера, “к концу XIX века еврейский вопрос находился в центре дискуссий (о национальности), и евреи стали наиболее важным объектом […] национальной политики.”^[1] К сожалению, в историографии все еще превалирует тенденция рассматривать “еврейский вопрос” в России как совершенно специфический комплекс проблем, мнений и политических шагов, формировавшийся не в русле общеимперской национальной политики, а по своей особой логике. Тем самым воспроизводится точка зрения столетней давности, характерная, в частности, и для представленных в сборнике мемуаров. На фоне набирающих сегодня в России силу исследований в области национальной политики создалась возможность серьезного анализа и верификации подобного подхода, растождествления взглядов мемуаристов и исследователей русско-еврейских мемуаров, в распоряжении которых находятся труды коллег, изучающих политику в отношении других национальных меньшинств Империи. Но и этого мало: прежде всего в “еврейском вопросе” государственные чиновники обращались к опыту таких стран, как Германия, Австро-Венгрия или Франция, пытаясь внедрить импортированные ассимиляторские и эмансипаторские модели на российской почве. В свою очередь, как это видно, например, из мемуаров Слиозберга, европейский контекст при определении своего места в обществе был актуален для русско-еврейских интеллектуалов не меньше, чем российский. При этом и на правительственном уровне, и в русской, и в еврейской прессе, и, как свидетельствуют опубликованные мемуары, - среди представителей русско-еврейской интеллигенции обсуждалась проблема своеобразия евреев как нации, сама возможность их ассимиляции, природа еврейской солидарности, отношение евреев к “приютившему” их государству (вопрос лояльности), распространялись спекуляции по поводу “национальных черт” и т.п. Все это вместе взятое позволяет увидеть, как во второй половине XIX века, формировалась имперская идеология (на уровне основных понятий, языка, конкретной политики) и понимание “национального,” как одного из ее аспектов, через призму “еврейского вопроса”.
Несмотря на структурную схожесть, мемуары, вошедшие в сборник, демонстрируют разное понимание “еврейского вопроса”, разное отношение их авторов к еврейскому миру и к миру за пределами Местечка. С точки зрения индивидуального времени, Местечко – это прошлое каждого мемуариста. Паперна, Ковнер и Слиозберг демонстрируют разную степень отстраненности от него и предлагают собственное оригинальное видение “еврейского вопроса” в России с точки зрения “российского еврея”. Помимо этого, мемуары дополняют и продолжают друг друга хронологически: Паперна и Ковнер прошли свой путь из Местечка в Город в 1840-70-е годы, Слиозберг – в пореформенные десятилетия.
Таким образом, мемуары складываются в единое повествование о судьбе российского еврея, потерявшего опору в еврейском мире, покинувшего Местечко и стремящегося найти свою нишу в новом большом мире (Город, Россия, русская культура, европейская культура и т.д.).
Мне кажется, что только в такой перспективе отбор именно этих мемуаров (из множества воспоминаний, публиковавшихся в дореволюционной русско-еврейской прессе) выглядит обоснованным. Сам В. Е. Кельнер предложил очень общее обоснование своего выбора: он опубликовал русскоязычные воспоминания, “освещающие еврейскую жизнь в России в XIX веке” (с. 25). И хотя Кельнер отмечает, что в мемуарах описана эпоха, “в течение которой произошло преобразование еврейства польско-немецкого в еврейство российское” (с. 26), он никак не развивает и не комментирует эту мысль.
Предисловие Кельнера к сборнику, озаглавленное “Евреи, которые жили в России”, представляет собой исторический очерк, который может существовать совершенно автономно от мемуаров Паперна, Слиозберга и Ковнера, или предварять любые другие публикации на еврейскую тему. Краткие биографические справки о мемуаристах и замечания типа “воспоминания сохранили подробности еврейского быта, отразили повседневную духовную и религиозную жизнь народа” не исчерпывают своеобразия именно этих текстов и никак не проясняют идею сборника. Если мемуарный текст воплощает в себе уникальный опыт “российского еврея”, то текст предисловия представляет историю евреев на территории Российской империи в XVIII-XIX веках в основном через призму государственной политики по отношению к евреям. Мемуары подсказывают интереснейшую тему для размышлений и научного изучения. Эту тему один из лучших современных историков российского еврейства, Бенджамин Натанс, охарактеризовал как “встреча евреев с Россией” (Jewish encounter with Russia),^[2] в то время как текст предисловия навязывает привычный и давно утвердившийся в историографии взгляд на еврейскую историю как на продукт государственной политики, регулировавшей еврейскую жизнь.
Понятно, что для чтения мемуаров требуется знание контекста. Но вряд ли довольно общий исторический очерк Кельнера исчерпывает “контекст”, необходимый для понимания именно тех мемуаров, которые составили сборник. Кельнер вовсе не упоминает, либо затрагивает вскользь целый ряд принципиальных для интерпретации именно этих мемуаров вопросов: как разные слои российского общества воспринимали евреев; когда и как формировалось понятие “русский еврей”; кто являлся “идеальным читателем” этих мемуаров, были ли они адресованы в прошлое авторов, т.е. евреям Местечка, или какой-то другой группе читателей, возможно, не только и не столько евреям; насколько этот русско-еврейский текст, повествующий об интеллектуальном, идейном и нравственном становлении (перерождении) типичен для жанра интеллигентского текста в России вообще и т.п. Часть этих проблем имплицитно заложена в тексте мемуаров, другие должен был, на наш взгляд, обозначить Кельнер в своем предисловии, дабы вывести мемуары за пределы простого “бытописания” и придать им необходимую глубину.
Наконец, мемуары Слиозберга довольно широко используются англоязычными исследователями, т.е. они уже введены в научный оборот и перепечатка их в этом сборнике должна иметь веское обоснование. Выдумывать здесь ничего не надо: как я уже говорила выше, воспоминания Слиозберга представляют один из вариантов пути из Местечка в Россию, удачно дополняя варианты Паперна и Ковнера. А раз так, то писать следовало бы именно о своеобразии этих вариантов.
Все сказанное не означает, что составитель сборника не сумел оценить значимость отобранных им самим мемуаров. Один только факт их тщательного, подробного и бережного комментирования свидетельствует об обратном (сборник снабжен комментариями к текстам мемуаров, Толковым словарем еврейских терминов, Указателем периодических изданий и Именным указателем). Да и сама идея такого сборника, повторюсь, чрезвычайно удачна. Речь идет, скорее о видении еврейской истории: для Кельнера она, со всеми оговорками, вписывается в традиционную парадигму истории российского еврейства как объекта воздействия государства. Отобранные же Кельнером для публикации мемуары предполагают, что их авторов рассматривают как субъектов собственной истории, как создателей (и в жизни, и на бумаге) собственных биографий. Несмотря на то, что в предисловии Кельнера упоминаются такие термины как “эмансипация” и “ассимиляция”, они звучат формально, вне связи с мемуарами Паперно, Ковнера и Слиозберга. А между тем, эти русско-еврейские мемуары способны существенно скорректировать довольно распространенную в историографии точку зрения, согласно которой в России, в отличие от европейских стран, эмансипаторско/ассимиляторская парадигма проявила себя слабо. Мысль о том, что российские евреи перешли от долиберальной фазы исторического развития (средневековая общественная структура, традиционные религиозность и уклад жизни) прямо в постлиберальную фазу (проекты национального возрождения, мессианские социальные доктрины), наиболее четко была изложена в свое время во влиятельном исследовании Джонатана Франкеля “Prophecy and politics.”^[3] Вошедшие в рецензируемый сборник мемуары явно отсылают читателя к некой третей “фазе” исторического развития, проигнорированной как самим Франкелем, так и его последователями – фазе, когда в российском еврействе разнообразно проявлялись эмансипаторские и ассимиляторские тенденции…
В определенном смысле, сборник “Евреи в России: XIX век” отмечает некую веху в развитии современной иудаики в нашей стране. Интерес к истории евреев велик, о чем свидетельствует сам факт выхода этого сборника в НЛО. Уровень комментирования указывает на то, что в области возрождающейся у нас русско-еврейской историографии накоплено значительное количество эмпирических данных. На повестке дня стоит проблема поиска новых интерпретационных моделей, выведения еврейской истории за пределы Местечка.