I. Неоднократно отмечавшиеся специалистами исследования Питера Сэлинса (Peter Sahlins) и Элона Конфино (Alon Confino)показали, что пограничные регионы представляют особый интерес с точки зрения изучения потенциала и форм национализма. Монографию Марка Бэссина
(Mark Bassin) об Амурском крае в середине девятнадцатого века можно без сомнения отнести к числу таких работ. В чем своеобразие этого исследования, какие вопросы и подходы избрал в нем автор?
Американский географ и историк Марк Бэссин, преподающий в настоящее время на географическом факультете Лондонского университетского колледжа (University College London), совместил в своей монографии три вещи: отдельно взятый географический регион, отдельно взятый исторический эпизод и скрытую в них загадку (“an underlying enigma”, p.1). Менее всего его интересуют сами причины завоевания этого
пограничного региона – Амурской области, расположенной между Сибирью и Китаем и находившейся после Нерчинского договора 1689 г. под китайским владычеством. Не стоят в центре внимания автора и перипетии аннексии Амурской области. Бэссин хочет раскрыть “сокровенную тайну”, скрытую в значении данного региона для российской общественности и в эволюции сложившегося образа региона среди все возрастающего числа представителей этой общественности в середине девятнадцатого века. Общественные представления об Амуре и их трансформация становятся примером процесса, описываемого автором как культурная конструкция географического пространства. Таким образом, в фокусе исследования находится не сам Амурский регион, а интеллектуальный процесс его восприятия обществом. Познавательный
интерес, пишет автор, — это

важный показатель некоторых наиболее могущественных импульсов и увлечений, владевших в девятнадцатом веке российским обществом в целом, главнейшие из которых — национализм, социальная реформа и имперская экспансия... Именно эти представления или образы обусловили особое значение региону и возбудили вокруг него общественное мнение, и именно через них мы можем получить некоторое представление о загадке, которая характеризовала весь этот опыт. С этой точки зрения, данная книга является не столько собственно историей аннексии Амура, сколько исследованием образов географического восприятия [в сознании общества], которые
сопровождали этот процесс и в значительной степени подталкивали его. (с. 5)

Бэссин отталкивается от работ американского географа Джона Кирклэнда Райта (John Kirkland Wright), который в 1960-е годы
положил начало расширению исторической географии до упомянутой образной, культурной, или гуманистической составляющей. Амур, или Амурский регион
представляет в таком фокусе “контекст” или “метафору” (с. 9), тесно связанную с растущим национализмом и с четко выраженным в случае России представлением о собственной “универсальной миссии”. Имперское видение в России не было, с точки зрения Бэссина, проявлением запоздалого развития, построенного на русском национализме или
следующего за ним хронологически. Бэссин считает, что так же, как и в других европейских государствах, в России “с самого
начала такого противоречия или несоответствия не было.” (с.12).

II. Марк Бэссин исследует свою тему в восьми хронологически и систематически скомпонованных главах, которые, в свою очередь, объединяются в две более или менее равные части. При этом Айгунский (1858) и Пекинский (1850) мирные договоры обозначают верхнюю хронологическую границу его монографического труда. В первой части анализируются “ранние видения и пророчества”
(1), “национальная идентичность и всемирная миссия” (2), “повторное открытие Амура” (3) и “прорыв к Тихому океану” (4). В первой главе Бэссин показывает изменение образа Амура в восприятии российского общества, начиная с первой половины XVII столетия, когда русские открыли эту территорию и реку, и до их “повторного открытия” в XIX в. В XVII в. Амур и его территория воспринимались (в отличие от Сибири) прежде всего как собственно естественно-пространственный регион и как потенциальный экономический Эльдорадо (умеренный климат, который позволял выращивать зерно, а также богатые запасы рыбы). В XIX веке Амурская область рассматривалась, кроме того, и как решающее транспортное звено на пути к Тихому океану, которое связывало регион с внешним миром. Принципиальное значение в данной связи имело
открытие морским офицером Невельским устья Амура. До этого считалось, что Сахалин связан с сушей и, следовательно, устье Амура недостижимо для судов с юга. Таким образом, Амур превратился в потенциальную торговую артерию (с. 28), и при этом не возникало какой-либо угрозы территориального конфликта с Китаем. В следующей главе (2) Бэссин рассуждает о растущем значении русского национализма в первой половине XIX века, в особенности – в 1830-е и 1840-е гг., и определяет его как элитный национализм, являющийся частью общего европейского развития, который, однако, несет специфические черты внутрироссийской дискуссии о “европейскости” России. Его описание периода правления Николая I может показаться традиционным, однако, Бэссин обращает внимание на два процесса, не получивших достаточного освещения в дискуссиях о русском национализме. Во-первых, это европейский “восточный ренессанс” первой половины XIX в.,повлиявший на русскую интеллектуальную элиту (с. 49 и след.). При этом автор, странным образом, приписывает гораздо больший вес культурным течениям в Европе, прежде всего в Германии, а не тем же течениям в географически более приближенных к России областях, таких как Крым и Кавказ. Исходя из этого, Бэссин указывает на новую внутрироссийскую картину Сибири, включавшую и Амурскую область. Сибирь первой половины XIX века не только представляла образец благосостояния, но, казалось, содержала “модель позитивного исторического развития” (с. 61), которая была объектом и результатом русской цивилизаторской мощи (с. 53-55). За этим следует презентация решающего поворота в восприятии Амурской области (глава 3), совершившегося на фоне распространенного среди общественной элиты (националистически
настроенных интеллектуалов) критического отношения к незнанию собственной страны. Проводниками упомянутой критики были как оппозиционные (прежде всего петрашевцы), так и лояльные правительству круги. Россия, или российская общественность в это время начинает познавать свою страну. Бэссин ссылается на Сибирскую экспедицию исследователя-натуралиста Александра фон Миддендорфа в начале 1840-х годов, которая привела ученого и в Амурскую область, а также – на меморандум Александра Пантелеймоновича Баласогло, составленный им в 1847 г. для назначенного на должность генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Николаевича Муравьева (1809-1881). Как Миддендорф, так и Баласогло указывали на значимость Амура для развития всей Сибири, впервые затрагивая неразрешенный российско-китайский пограничный вопрос и возможное соединение Восточной Сибири с зерновыми рынками Китая (с. 88). Отталкиваясь от этого, Бэссин вновь возвращается к поднятой в пионерской работе Брюса Линкольна (Bruce Lincoln) теме о роли Императорского географического общества как важного средоточения раннего русского национализма
(с. 94). Международный контекст российской экспансии в Амурскую область был комплексным и ни в коем случае не являлся двусторонним делом России и Китая. В четвертой главе показано, как растущий европейский интерес к
морской торговле с Китаем привел к тому, что караванная торговля с Россией через Кяхту стала неуклонно терять свое значение (см., например, британско-китайский Нанкинский договор 1842 г.). Эти события, однако, никак не повлияли на Николая I в его политической позиции по амурскому вопросу: он по-прежнему признавал сюзеренитет Китая над Амурской областью. Скорее, это были силы в самом регионе (о том же говорят и ранние западные исследования) во главе с новым генерал-губернатором Муравьевым, которые все чаще и чаще указывали на опасность для Сибири, скрытую в действиях Британии в Китае, т.к. эти действия могли привести к распространению “сепаратистских настроений” (с. 114). И хотя требование активной дальневосточной политики не имело поначалу никаких результатов, впоследствии (в 1854 г.) Китай был вынужден признать факт захвата Россией Амурской области (с. 132-135). В четырех главах второй части книги (“Грезы о сибирской Миссисипи”, “Окультуривая царство
дикости”, “Зависнув над Маньчжурской границей”, “Амур и недовольство им ”) Бэссин подробно исследует грани имперского видения Амурской области представителями российской общественности, активизировавшейся после смерти Николая I. После Крымской войны, на фоне дистанцирования от Европы, в поле зрения российской общественности и политиков очутился не только Тихий океан (Александр Герцен называл его “Средиземным морем будущего”), но вместе с ним и Америка (5 глава), которая, в частности, сильно притягивала петрашевцев. Теперь Амуру было присвоено значение “сибирской Миссисипи”, к тому же в 1856 г. правительство объявило долину реки зоной свободной торговли. Интеллектуалы и политики различного толка, как, например, М. Бакунин, А. Герцен, П. Семенов или Н. Муравьев начали даже говорить о “духовном родстве” между Сибирью и США (с.169). Бэссин не совсем четко показывает здесь этот поворот к Сибири и Тихому океану.
Определенное влияние в данном случаи могли иметь договорные обязательства России после
Крымской войны, по которым она обязывалась оставить военно-морские базы на Черном море
(Николаев). Кроме того, долина Амура становится зоной свободной торговли почти в то же самое время, когда Одесса теряет этот
статус. В последних трех главах Бэссин показывает, как новые представления начали входить в коллизию с социальной реальностью. В 1861 г. царское правительство отдало Амурскую область российским и иностранным
переселенцам для свободной колонизации (глава 6). Это приглашение к переселению получило вялый отклик среди нерусские колонистов, например, меннонитов с Юга Украины или чехов из Богемии (и даже из США). Вместе с медленно разворачивавшейся
колонизацией встал и вопрос об отношении к автохтонному населению региона (прежде всего, к тунгусским и палеоазиатским народам). Бэссин выявляет при этом единый “имперский менталитет” (с. 188) и укорененную в “мессианском сознании” самооценку русского как носителя культуры, подтверждающей его собственную европейскость в противопоставлении себя “Азии”. Вслед за основанием в 1850 г. Николаевска в устье Амура последовали дискуссии об идеальном расположении российского главного порта на Тихом океане. В них фигурировал не только вопрос о значении Амура, но также и о возможности завоевания его притоков (например, Уссури) с целью возрождения товарного обмена с Манчжурией и оказания
влияния на Северный Китай (глава 7). Эта идея, которую в первую очередь пропагандировал константиновец Михаил Венюков (предпринявший впоследствии экспедицию вверх по Уссури), постепенно находила поддержку у все большего числа участников дискуссии.

Прежний образ Амура как реки, формирующей правильную и “естественную” границу в Юго-Восточной Сибири, был теперь трансформирован в образ водяного пути, который занимал посредническое положение в отношении районов, лежащих к югу. (с. 222).

Только в конце 1850-х гг. становятся громче голоса критиков экспансии и связанного с ней неумеренного энтузиазма (в особенности в окружении генерал-губернатора Муравьева).
Среди них можно назвать и бывшего декабриста Д.И. Завалишина. Суть возражений заключалась в реалистичном взгляде на регион (глава 8). Амур, считали критики экспансионизма, слишком мелководен в своих верховьях, что представляет проблемы для пароходства, а кроме того (в противоположность Миссисипи) река покрыта в течение полугода льдом (с. 238); бухта Николаевска слишком мелкая для превращения города в главный порт (с. 240-242) и т.д. Более того, регион требовал импорта зерна. Таким образом, российское
морское присутствие на Тихом океане в последней трети XIX в. явилось ответом на окончание строительства Суэцкого канала в
1869 г. (с. 253). Когда Муравьев покинул Восточную Сибирь и направился в С.-Петербург, амурский энтузиазм уже сошел на нет. Эта история, как полагает Марк Бэссин, закончилась большой “фрустрацией” (с. 267).

III. Хотя монография Бэссина относится к конкретному региону, она далека от тех подходов, что в последнее десятилетие вновь стали популярны в российском краеведении. В то время как краеведы (по вполне понятным причинам) заботятся об “истинной” реконструкции событий истории и личностей и подчеркнуто держатся на расстоянии от теории, Бэссин анализирует образы отдельного
региона в конкретном временном промежутке, образы, которые были созданы в сознании российской “национальной” или “националистической” общественности. При этом он подчеркивает, что не только нация, но и регион могут быть “сконструированы”. Можно было бы возразить Бэссину, что в
его работе как раз сам регион отражен меньше всего. Зато мы узнаем нечто не только о регионе, но одновременно и о российском
обществе и русском национализме в указанный период, что расширяет общий предмет познания (Россия) и поднимает ценность книги в целом.
Уже с давних пор почти все специалисты-историки разделяют точку зрения о ключевой роли географического фактора в истории России. Все же “географический аргумент” (например, обширность территории) до сих пор
зачастую использовался в качестве “затычки”. К нему обращались тогда, когда не хватало других объяснений. Основополагающих дискуссий на эту тему между историками и географами практически не было. Книга Бэссина не сможет изменить данное положение, но она, возможно, откроет новую грань двусторонней связи: если географы вроде Бэссина сумеют ввести и укоренить в исторической русистике субъективную репрезентативность пространства, то произвольное применение “географического аргумента” в будущем станет более затруднительным. В заключение можно назвать и некоторые конкретные пункты моей критики на книгу Бэссина. Так, его видение “ориентализма” представляется несколько куцым, к тому же, автор, как это ни
странно, более отталкивается от процессов, происходивших в Западной Европе, чем от последствий экспансии Российской империи в Крыму и на Кавказе. Следует также задаться вопросом: а не могут ли представленные Бэссином образы Амурского региона быть дополнены другими, происходящими, к примеру, из военно-стратегического положения Амура? Только в одном месте в книге встречается ключевое понятие колонии (“mercantile colony”, с. 60), которое нигде далее автором не развивается. По праву ли Бэссин пренебрегает этим термином? Уместными и ценными были бы, кроме того, ссылки на другие регионы и сравнения с ними (к примеру, с Новороссией), т.к. именно в этом случае становится понятным значение, приписываемое именно Амурскому краю. Анализируя образцы восприятия российской общественностью Амурского региона, было бы желательным представить и характеристику самой этой общественности. Тем не менее, перечисленные критические замечания относятся к разряду возможных или желательных дополнений к книге. Хотелось бы прежде всего поздравить автора с созданием научного труда, открывающего новые горизонты и вдохновляющего на компаративные исследования.