Открывая номер 1/2024, редакторы журнала “Ab Imperio” призвали переосмыслить незавершенные дискуссии рубежа XXI века в качестве отправной точки для разработки новых концептуальных подходов.^[1] Так, разрастающийся на наших глазах кризис “европейского концерта” придает актуальность ранней и, вероятно, неосознанной попытке “провинциализации Европы” в книге Марка Мазовера 1998 года “Темный континент: ХХ век Европы”.^[2] Многие важные наблюдения этой книги выдержали испытание временем. Как ни странно, сегодня наиболее проблематичным представляется ее название. Автор не объяснил, почему он применил к Европе старый колониальный термин “темный континент”, который в лучшем случае подразумевал неизведанность Африки. Возможно, в контексте европейского самодовольного оптимизма середины 1990-х годов – после падения Берлинской стены и на пике евроинтеграции – целью названия было просто épater les bourgeois. Поскольку книга доказывала полную неспособность Европы разрешить проблемы модерности без помощи Америки, термин “темный континент”, по-видимому, использовался как насмешка, намекая на отсталость бывшей колониальной метрополии. Парадоксальным образом, такой подход к “провинциализации Европы” предполагает объективацию неполноценности Африки – иначе метафора “темного континента” не имеет уничижительного смысла.
На этом примере можно наблюдать системную порочность механистического деколониального подхода, который неизбежно воспроизводит структуры иерархических различий и угнетения, реализуя свою заявку на интеллектуальную или политическую деконструкцию.^[3] Казалось бы, эта поверхностная деколониальность интеллектуально и политически устарела с появлением постколониальных теорий в конце 1990-х годов. Однако, не подвергнутая в свое время должному аналитическому разбору, в последнее время она переживает триумфальное возвращение, вытеснив более сложные формы социальной критики. Книга Мазовера имплицитно отражала этот подход в той мере, в какой была направлена на умаление интеллектуальных и политических способностей европейцев как самопровозглашенного в прошлом оплота цивилизации. В принципе совершенно заслуженная, эта критика не решала ни одной из фундаментальных проблем XX века, поднятых в книге, таких как хрупкость демократии, геноцидальный потенциал национализма и угроза человеческому разнообразию. Несмотря на прагматичный подход Мазовера к “географической концепции Европы и ее границ”, на протяжении книги это абстрактное географическое понятие постепенно приобретает привычные коннотации особой цивилизации, а еще более фантастическая сущность “европейцы” начинает обозначать коллективный субъект.^[4] Именно этому эссенциализированному субъекту автор адресовал свою последнюю рекомендацию – подвергнуть цензуре собственную субъектность и согласиться на политическую маргинальность: “Если европейцы смогут отказаться от отчаянного желания найти единственное рабочее определение самих себя и если они смогут принять более скромное место в мире, им будет легче примириться с разнообразием и разногласиями, которые станут частью их будущего в той же мере, в какой они присутствовали и в прошлом”.^[5]
Неясно, как рекомендуемое самоуничижение предотвратило бы новый подъем националистического популизма и авторитаризма, наблюдаемый сегодня по всей Европе, или смогло бы защитить “разнообразие и разногласия”. Более того, неясно, почему ограничения, наложенные на бывшие великие державы, должны сдерживать рост национализма и авторитаризма в бывших периферийных или колониальных обществах. Переворот отношений господства и подчинения и столь же механистическое изменение размера политического образования вместо переосмысления субъектности и мировоззрения является универсальным инструментом деколонизации. Движимый мечтой о заслуженной мести, к сожалению, инструмент этот раз за разом доказывает свою аналитическую несостоятельность и практическую неэффективность.
Гораздо интереснее то, насколько книга Мазовера актуализирует давно назревшую задачу сравнительного изучения трансформации бывших имперских метрополий. Эта проблема выходит за рамки “Европы” и любого другого места или социальной группы, ассоциирующихся с привилегиями и господством. Начать с того, что привилегии и господство не имеют жестких пространственных или социальных границ, но неравномерно и интерсекционально распределены в разных плоскостях: класса, пола, расы, религии и культуры. Более того, даже утратив политическую власть, бывшие метрополии остаются центрами финансового и культурного капитала как движущей силы глобализации (которую Мазовер обсуждает под именем “капитализм”). Соответственно, упадок старых имперских метрополий в результате деколонизации не обязательно ведет к отмене колониального господства. Зачастую оно преобразовывается в функцию абстрактной “глобализации” с ее асимметричным распределением ресурсов. В деколониальной логике борьба с этой гегемонией требует отмены глобализации и любых форм универсализма – не только мировой экономики, но и универсального знания, культуры и этики. Универсальные категории демократии и прав человека также отменяются, если только их не переосмысливают как “суверенную демократию” и “местные традиционные ценности”. Этот результат неизбежен, если только не избрать иной подход к разрушению гегемонии бывших метрополий.
Возникший в позднеимперской России после 1905 г. антиколониальный импульс привел к иному взгляду на “темный континент”. Именно так еврейский историк и активист Семен Дубнов охарактеризовал территорию, населенную евреями. В отличие от других претендентов на статус колонизированных, российские евреи подвергались избирательным притеснениям со стороны имперского режима именно как этнорелигиозная группа. За редкими исключениями, они были лишены даже таких элементарных прав, как свобода передвижения за пределами гетто черты оседлости. Однако для Дубнова и широкой коалиции еврейских антиколониальных активистов не эта правовая и политическая дискриминация являлась главной причиной еврейской колониальности. Они считали ключевым условием еврейской эмансипации производство знаний о различных еврейских общинах и использование этих знаний для радикального изменения коллективного самопозиционирования евреев:

“Мы тоже имеем перед собой своего рода темный материк (“the dark continent” – как англичане называли внутреннюю Африку), который предстоит исследовать и осветить.
…В области исторического исследования евреи в России сильно отстали от своих западных соплеменников. В результате, величайший после Вавилонии и Испании центр исторической диаспоры – Польша-Россия – остается наименее исследованным, остается “темным материком” нашей историографии. Я говорю здесь об истории не столько как о научной дисциплине, сколько о мощном факторе национальной культуры. …Ведь мы призываем не к мертвой науке, не к усыпляющей истории, а к той, которая … поднимает самосознание, толкает на живое дело.”^[6]

Это стремление к радикально новому коллективному самосознанию породило несколько амбициозных инициатив, включая масштабную этнографическую экспедицию 1912–1914 гг. в губерниях Правобережной Украины под руководством Семена Акимовича Ан-ского (Шлойме Занвла Раппопорта). В рубрике “Архив” этого номера “Ab Imperio” Владимир Левин публикует английский перевод одного блокнота из полевого дневника участника экспедиции Ан-ского, Авраама Рехтмана (1888 или 1890–1972). Этот документ детально описывает ежедневные встречи Рехтмана с широким кругом людей из самых разных слоев общества в ходе сбора еврейских культурных артефактов.
Риторически Рехтман вписывает свое повествование в привычный нарратив извечных притеснений и страданий еврейского народа. Частью этого нарратива является тема единой судьбы, а не национальной солидарности, как основы еврейской общности, а также представление об эмиграции как единственной возможности улучшить свое положение. Кажется, что многие эпизоды дневника подтверждают этот нарратив: Рехтман встречает одну за другой семьи, отправляющиеся в эмиграцию, включая семью недавно оправданного Менделя Бейлиса, которого он посетил в Киеве – жертву самого скандального кровавого навета. Многие еврейские контакты Рехтмана не проявляли интереса к высокой миссии экспедиции, а кто-то даже мошенническим путем выманил у организаторов внушительную сумму денег. Да и сам Рехтман порой прибегал к не совсем этичным методам сбора артефактов. Однако привычный нарратив лишь частично отражает реальность, зафиксированную в дневнике. Если мир российского еврейства и существовал некогда как однородное целое, он остался в далеком прошлом к тому времени, как экспедиция Ан-ского отправилась его документировать. На рубеже XX века для решения новых экономических, политических и культурных вызовов эпохи требовались новые социальные навыки и механизмы – было совершенно недостаточно просто добиваться благоприятных условий для восстановления иллюзорного идиллического мира прошлого. Любой сценарий успеха евреев в модерном обществе – оставаясь ли в Российской империи, эмигрируя в Америку или колонизуя Палестину – предполагал обретение нового самосознания и активную деятельность в соответствии с идеями Дубнова и других национальных активистов. Показательным примером служило оправдание Бейлиса в суде, ставшее результатом нового типа еврейской коллективной мобилизации во взаимодействии с общеимперской общественностью. Эти действия оказались успешными даже в условиях политически репрессивного режима Российской империи.
Более столетия продолжаются споры историков о том, действительно ли революции 1917 года разрушили структуры российской имперской гегемонии или же лишь “советизировали” их. По крайней мере, распад Советского Союза в 1991 г. отвечал основным требованиям деколонизаторов: предполагаемые бывшие “колонии” обрели полный суверенитет, а политический потенциал Российской Федерации как самопровозглашенной наследницы старой имперской формации многократно сократился. Тем не менее, этих радикальных мер оказалось недостаточно для нейтрализации оставшихся структур гегемонии и стремления использовать их – теперь в большей степени связанных с культурной сферой, чем с военной мощью или даже экономическим потенциалом.
Рубрика “Методология и теория” этого номера представляет форум “Перспектива исследований мировых русских языков, литератур и историй”. Его главная цель – сформулировать подлинно постколониальный подход к разрушению российских структур гегемонии, по крайней мере, в культурной сфере. Вместо того, чтобы, следуя деколониальной мудрости, цензурировать русский язык и культуру и дискриминировать их носителей в постсоветских странах в ответ на путинское использование русскоязычной сферы в качестве оружия, открывающее форум эссе Илья Герасимова предлагает подлинно освободительный акт – кардинальное отделение этой сферы от России как страны и ее государства. Следуя прецеденту концепции “мировых английских языков”, которая представляет местные варианты английского языка как полностью автономные и равноправные, Герасимов выдвигает концепцию “мировых русских языков”. Эти русские языки, специфичные для конкретной страны или типа языковой контактной зоны – например, украинский русский и казахский русский или, в иной таксономии, тюркский и балтийский, – должны быть присвоены их местными носителями как свои собственные, а не заимствованные у кого-то. Обслуживая потребности общения и выражая идеи, актуальные для их носителей, мировые русские языки могут различаться по своей лексике, грамматике и форме письменности. Вместо единого центра в Москве, их нормы могут быть рационализированы беларуским или киргизским (армянским или латышским) Институтом русского языка. Растождествившись с Россией, автономные мировые русские языки должны также отмежеваться от этнической русскости как языки, в равной степени принадлежащие, в своих собственных интерпретациях, татарам и бурятам, марийцам и саха, как внутри, так и за пределами Российской Федерации. Полностью адаптированные к потребностям своего общества и при этом взаимопонимаемые, эти языки будут способствовать развитию автономных русскоязычных литератур и несходных литературных канонов, взаимно обогащая друг друга.
Это пример постколониальной эмансипации как творческого акта возвращаемой себе субъектности. Она разрешает, казалось бы, неразрешимую дилемму модерности – диалектику универсализма и гегемонии. В обширном регионе Северной Евразии русский язык по-прежнему играет роль лингва франка и является первым или почти родным вторым языком для миллионов людей, имеющих полное право говорить на нем. Существование общего языка представляет собой огромную культурную и экономическую ценность, но также и связанную с ней опасность обслуживания интересов государства или культуры, “владеющей” этим языком. В качестве языка-посредника русский язык можно заменить кипчакским тюркским, китайским или английским – но опасность останется, изменится лишь ее источник. Растождествление мировых русских языков с этнической и политической русскостью РФ дает возможность сохранить ценный инструмент международного общения, не делая его заложником политических манипуляций, особенно национал-империалистических устремлений. Этот пример также показывает, как бывшая имперская метрополия может достичь постколониального состояния: не через вялые самоограничения, а путем установления подлинного равенства с ранее или все еще подчиненными обществами.
Поскольку прецедент мировых английских языков, скорее всего, незнаком многим не-филологам, особенно в постсоветских странах, форум включает русский перевод интервью со специалистом по этой проблеме Марио Сарачени из Портсмутского университета. Далее следует еще одно интервью, взятое у Наоми Каффи Алессандро Акилли, Мириам Финкельштейн, Ниной Фрисс и Марко Пулери. Они обсуждают иной подход к отделению русского языка и культуры от этнической русскости и российской государственности, используя концепцию “русофонии”. Форум завершается русским переводом обсуждения статьи Сумита Гухи “Империи, языки и письменность в персидско-индийском мире”, которое первоначально было размещено на сайте журнала “Сравнительные исследования общества и истории” (Comparative Studies in Society and History).^[7] История языков в Империи Великих Моголов, Британском Радже и Османской империи может показаться далекой от проблемы современного русского языка. Однако подход участников дискуссии к своей теме – идентификация разных категорий носителей языка, деконструкция языковых идеологий и контекстуализация различных функций языка – служит хорошим примером того, как можно концептуализировать и изучать языковую проблему на постсоветском пространстве.
Открыто или имплицитно, этот регион представляется многими историками как “темный континент”, в колониальном или в малоотличимом от него деколониализирующем смысле – как “кровавые земли” или “империя зла”. Соответственно, чтобы избежать клейма, нужно было любой ценой дистанцироваться от этого региона путем изобретения новых географических конфигураций, исторических генеалогий и культурных общностей. Между тем, обращение к корню проблемы требует освобождения субъектности каждого от структур гегемонии – политической, социальной и культурной. Этой цели служит множественность русских языков, как и множественность исторических нарративов (тех, которые не исключают друг друга). Рубрика “ABC” продолжает публикацию материалов в серии “Новые университетские курсы по новой истории Северной Евразии”. На этот раз в ней представлены “Размышления о преподавании Украины и ее историй” Виктории Смолкин, которые напоминают о неспособности одного нарратива описать сложное общество, не принимая на себя гегемонную роль и не применяя цензурное насилие ко всему, что кажется неуместным.