Ограниченное – “туннельное” – видение является фундаментальной характеристикой методологического национализма как точки зрения, настаивающей на однородности социальных групп и телеологии их исторических траекторий. Корейский историк Джи-Хён Лим полагает, что туннельное мышление не предшествует национализму как политической идеологии и эпистеме, а используется им как инструмент для поддержания мифа о нативистской легитимности нации:

“Наиболее распространенное заблуждение относительно национализма заключается в том, что он является национальным по своей природе. В действительности же национализм всегда был транснациональным. … Как только мы отходим от туннельного видения методологического национализма, становится более очевидной транснациональная и глобальная природа национализма. Широко распространенное представление о том, что нация возникает эндогенно в ходе внутреннего исторического развития, было заблуждением, порожденным национализмом. Исторически, причинно-следственная связь была противоположной: транснациональные сравнения между нациями были необходимой предпосылкой для формирования националистического представления о собственной уникальности. Национализм не мог сформироваться и быть осмыслен в горизонте представлений отдельной нации. Эссенциалистское представление о национальной уникальности было националистическим миражом, сформированным лишь благодаря транснациональной конфигурации и сравнению.” ^[1]

Согласно этой объяснительной модели, для подрыва легитимности национализма и разрушения его политической гегемонии достаточно разрушения узкого “туннельного” восприятия реальности, скрывающего гетерогенность и взаимосвязь разных социальных групп. Этот подход лежит в основе продолжающегося форума “Перспектива исследований мировых русских языков, литератур и историй”. Он был начат в номере 2/2025 предложением использовать прецедент Мировых английских языков (World Englishes), признающий локальные варианты английского языка полностью автономными и равноправными, для переосмысления русского языка как сети “мировых русских”.
Притязания режима Путина на политическую и культурную гегемонию на постсоветском пространстве эксплуатируют два мифа: однородности русского языка и предполагаемой монополии Российской Федерации на него. Недавно эти мифы обрели статус основного закона страны. В период с 1993 по 2020 г. конституция Российской Федерации называла русский язык “государственным языком Российской Федерации на всей ее территории”.^[2] После референдума 2020 года была внесена конституционная поправка, определяющая русский язык “как язык государствообразующего народа, входящего в многонациональный союз равноправных народов Российской Федерации”.^[3] Впервые русский язык был провозглашен “собственностью” национальной группы и описан в категориях социальной онтологии.
Участники форума отделяют русскоязычную культурную сферу от российского государства, а также от этнической русскости. Туннельному видению единой нормативной версии русского языка, контролируемой из Москвы, противопоставляется широкая перспектива множества полностью автономных русских языков, сформированных различными зонами языкового контакта – со славянскими, финно-угорскими и тюркскими языками. Носители этих русских языков имеют полное право считать их собственным наследием, а не культурным и политическим заимствованием.
Материалы форума, представленные в рубрике “Методология и теория” этого номера “Ab Imperio”, включают три эссе. Жанибек Акимбек пишет о сложной эволюции русского языка в Казахстане, сочетая личную семейную историю с более широким социолингвистическим анализом. Он отмечает, что русский язык трансформировался из инструмента насаждения советской идеологии и социальной мобильности в современный инструмент прагматической социализации, конфликтующий с растущим чувством казахской национальной идентичности. Конкретнее, сегодня наблюдается напряжение между русским языком как каналом доступа к глобальной информации и восприятием его в качестве экзистенциальной угрозы для родного языка. Особый интерес вызывают наблюдения Акимбека за современными казахскими студентами. Не претендуя на социологическую репрезентативность, они указывают на поколенческий сдвиг в сторону деполитизации языка. Русский язык все чаще рассматривается не столько как маркер лояльности внешней силе, сколько как функциональный локализованный медиум – местный “казахский русский”, отличающийся языковой гибридностью и грамматическими сдвигами. Если это устойчивый тренд, то появляются основания говорить о возможности завершения, казалось бы, бесконечного постсоветского периода, определяемого исторической травмой и ресентиментом, и достижения подлинно постколониального состояния самодостаточной гибридной субъектности.
Если тридцать пять лет постсоветского транзита, как кажется, создали условия для деполитизации языка в Казахстане, в Российской Федерации ситуация прямо противоположная. Замороженный два десятилетия назад политический процесс привел к остановке дискуссий по языковому вопросу. Будущий демонтаж авторитаризма в России неизбежно политизирует язык, но замена туннельного видения русского национализма на конкурирующие националистические, столь же сектантские взгляды лишь породит новые версии авторитаризма – только в меньшем масштабе. Второе эссе форума написано Николаем Вокуевым, чьим родным языком является ижемский диалект коми. Опираясь на собственный опыт, включая жизнь в Квебеке в последнее время, Вокуев выступает против одержимости языковой чистотой. По его мнению, жесткие стандарты “чистой” речи служат инструментами колониального господства и социальной изоляции. Вокуев предлагает рассматривать язык как “общее достояние” в смысле ничейного в отдельности ресурса, обогащенного гибридностью и “ксенофонией”. Он выступает за плюрализацию русских языков как способ противостоять статичным, мертвым нормам, навязываемым центром. Вакуев делает вывод о важности принятия “грязного” языка и периферийных диалектов для возрождения культурной динамики и политической деколонизации – гарантии того, что русский язык останется живым инструментом общения для множества разнообразных голосов.
Аналогичным образом, автор третьего эссе Кевин Платт отстаивает плюрицентрическое понимание русской культуры, не вписывающейся в жесткие националистические рамки и сферу контроля имперского центра. Платт рассказывает о собственной интеллектуальной эволюции – от восприятия русскоязычных сообществ как “периферийных” к признанию их автономными, несхожими и гетерогенными, существующими независимо от Российской Федерации. Изучая жизненный опыт русскоязычного населения в таких странах, как Латвия и Украина, Платт обнаруживает историческую обусловленность термина “русский,” который не является органической идентичностью с жесткими границами. В итоге Платт выступает за подход “малой литературы”, с точки зрения которой все культурные идентичности являются детерриториализованными и плюралистическими, и призывает традиционные академические структуры адаптироваться к этой более глобальной и деколониальной перспективе.
В исторических исследованиях борьба с туннельным видением начинается с отказа от монокаузальности – телеологии и тенденции идентифицировать исторический процесс с путем некой “избранной” группы. Это гораздо более трудная задача, чем номинальное принятие сложности. Историческое письмо создает нарратив, а каждый нарратив подчиняется структурным закономерностям, выявленным Хайденом Уайтом еще полвека назад. Элементарная задача написания связной истории особо располагает неискушенных авторов к концентрации на единственном главном герое и воспроизведению классицистского триединства действия, времени и места. Кроме того, туннельное видение удобно еще и тем, что оправдывает поверхностность исследования, искусственно игнорирующую более широкий исторический и историографический контекст.
В рубрике “История” этого номера статья Юки Мураты проблематизирует сразу два монологических нарратива: взгляд “из Петрограда” на Февральскую революцию 1917 года как на реформу Российского государства и изоляционистский нарратив Украинской революции. В частности, Мурата переосмысливает соглашение об украинской автономии 1917 года как сложные трехсторонние переговоры с участием Временного правительства России, Центральной Рады Украины и киевских городских организаций с преобладанием неукраинского населения. Выходя за рамки бинарной оппозиции гомогенных “украинцев” и “русских”, автор сравнивает это соглашение с “Ausgleich” (компромиссом) в Габсбургской империи, где имперский центр заключил сделки по разделению власти с лидерами крупнейших национальных групп для смягчения межнациональной напряженности. Киевские организации, представляющие разные национальные элиты, стремились обеспечить справедливое национальное представительство в меняющейся региональной иерархии, которая в итоге зафиксировала статус украинцев как доминирующего большинства и статус остальных как меньшинств. Институционализируя эти национальные категории, трехстороннее соглашение ознаменовало собой ключевую трансформацию российского государства в многонациональную империю. В статье утверждается, что логика массовой политики и административных трансформаций военного времени привела к созданию совместной, хотя и иерархической, региональной администрации для предотвращения социального коллапса.
Историографию Советского Союза можно считать воплощением туннельного мышления, начиная с фиксации тоталитарной школы на всемогущем идеологическом правящем режиме и заканчивая фиксацией школы советской субъективности на столь же однородной и всеохватывающей “подлинной советскости”. Это вполне естественная реакция на советскую склонность к монологизму, будь то политический авторитаризм или навязывание идеологической ортодоксии. В 2025 г. группа российских историков под руководством Игоря Стася подготовила сборник статей, посвященный другому аспекту советской “изолированной ментальности”: тенденции отдельных ведомств ставить свои корпоративные интересы выше более широких социальных и экономических проблем – практике, осуждавшейся в СССР как “ведомственность”.^[4] В рубрике “История” публикуется форум, посвященный обсуждению подготовленного под редакцией Стася сборника о советской ведомственности. Это обсуждение может рассматриваться как вклад в критику методологического национализма и защищающего его туннельного видения на советском материале. Признавая важность привлечения внимания к теме ведомственности, участники дискуссии указывают на опасность эссенциализации и экзотизации очередного аспекта советской реальности, которая возникает в результате принятия языка исторических источников в качестве языка исторического анализа. Обсуждение книги подчеркивает ценность плюрицентрических и мультиконтекстуальных подходов к советской истории.
В рубрике “Новейшие мифологии” Илья Виницкий показывает, как даже вполне линейная история одного главного героя способна разрушить туннельное видение, вскрывая по ходу развития повествования меняющиеся контексты и семантику. В своей статье Виницкий исследует культурную и политическую траекторию поэтического “мема”, возникшего из оды Гаврилы Державина (1794 г.) на взятие Варшавы войсками маршала Суворова. Будучи изъят из своего первоначального литературного контекста, цветастый риторический прием – намек на то, что России не нужны союзники для завоевания мира – был использован европейскими авторами, такими как Адам Мицкевич и Фридрих Энгельс, в качестве доказательства глобальной угрозы, исходящей от России. Виницкий показывает, как одна-единственная риторическая фигура более двух столетий служила универсальным идеологическим инструментом, используемым марксистами, антикоммунистами времен холодной войны и современными критиками для анализа якобы архетипического конфликта между российскими имперскими амбициями и международным порядком.
Тот факт, что строчка из второсортного стихотворения оказала столь сильное воздействие на геополитическое воображение сути международных конфликтов на протяжении столетий, может иметь несколько объяснений. Первое – исключительные художественные достоинства поэмы Державина – противоречит оценке Виницкого. Другим объяснением служит типичный для туннельного видения тезис о translatio imperii и вековечных устремлениях российского империализма. Наконец, есть и третье объяснение, основанное на тезисе Джи-Хён Лима о туннельном видении как основном инструменте, используемом национализмом для укрепления своей легитимности – конкретнее, того, что Лим называет “виктимным национализмом” (victimhood nationalism):

“Виктимный национализм – это нарративный шаблон, предоставляющий моральное превосходство и политическую легитимность современной нации “наследственной виктимизации”, унаследовавшей историю виктимизации предков и память о ней. Считается, что нация наследственной виктимизации получает онтологическое обоснование, поскольку ее национальное страдание возвышается до уровня заботы всего человечества (the universal cause of humanity) в глобальном пространстве памяти. Для этого необходима нация-виновник в качестве симметричного коллектива… Эпистемологическая рамка “негативного симбиоза” функционирует как связующе звено между жертвами и виновниками, совместно формирующими глобальную историю и память о виктимном национализме.” ^[5]

С этой точки зрения, исключительная живучесть образа из державинской поэмы говорит об устойчивости “негативного симбиоза” и востребованности фигуры “виновника” для легитимации европейских националистических проектов.
Лим всячески подчеркивает, что его модель не отрицает и не принижает реальность травмы жертвы в прошлом. Просто настойчивость, с которой актуализируется первоначальная травма как источник коллективной субъектности, указывает на прагматическую операционализацию прошлой несправедливости и, следовательно, систематическое воспроизводство самой ситуации несправедливости. Мы могли наблюдать этот механизм в действии на примере Российской Федерации: настойчивое утверждение “наследственной виктимизации” как единственной характеристики участия СССР/РСФСР во Второй мировой войне мобилизовало виктимный национализм, который стал основной движущей силой агрессии РФ против Украины, а теперь приближается к отрицанию Холокоста, продвигая дискурс “геноцида советского народа”.