Царь в роли паломника

Убийство Дмитрия Сипягина в апреле 1902 года ознаменовало новую стадию социальных волнений и политической борьбы. В тот же месяц в Харьковской и Полтавской губерниях произошли крестьянские бунты, вызванные неурожаем хлебов в предшествующем году. Крестьянские выступления приобрели широкий размах, охватив территорию целых губерний. Они сопровождались захватом помещичьих усадеб, погромами и поджогами. Ряды конституционной оппозиции распространились за пределы земств, съезды которых проходили начиная с 1900 года, неизменно заканчиваясь адресами на высочайшее имя. Профессиональная интеллигенция была объединена в сеть городских и земских групп и предпринимала попытки к созданию единого общественного мнения в поддержку конституционных требовании. Союз Освобождения организовал выпуск журнала с одноименным названием с лета 1902 года в Штутгарте. Его программная статья объявляла о намерении объединить “разнообразные кружки и группы” с целью формирования конституционной партий. В качестве обоснования этого шага передовица справедливо указывала на состояние смуты в России, о чем свидетельствовали, в частности:

непрекращающиеся беспорядки в высших учебных заведениях, широко развившееся рабочее движение, аграрное волнение крестьян, чрезвычайное распространение революционных издании в низших слоях населения, новые вспышки терроризма – выразившиеся в факте убиения двух министров на протяжении одного года.^[1]

Вот с какой ситуацией столкнулся Вячеслав Плеве, заступивший на пост министра внутренних дел после Сипягина. Путь Плеве к власти проходил через министерство внутренних дел, где за время службы в 1880-х годах он прославился как способный и безжалостный администратор, выступающий за централизацию управления и политику русификации. В 1882 году Плеве стал автором меморандума, в котором утверждалось, что настоящим врагом государства были не “плоть и кровь”, а идеи. Как и Победоносцев, он рассматривал самодержавие в лице императора как духовную силу. В записке 1883 года на имя министра внутренних дел Дмитрия Толстого Плеве вновь указывал на важность борьбы с антигосударственными идеями, которым необходимо было, несомненно, противопоставить религиозно-моральное перевоспитание интеллигенции. В 1899 Плеве писал, что правительство должно уделять первостепенное внимание духовной стороне самодержавия и подчеркивать свою службу на пользу народа. Новый министр внутренних дел также разделял убеждение Победоносцева в том, что массы более преданны монарху, чем элита.^[2]
Доказательством приверженности Плеве национально-монархическому мифу стало его трехдневное пребывание в Троице-Сергиевой Лавре, во время которого министр публично демонстрировал религиозное рвение. Архимандрит Никон подарил ему святой образ и прокомментировал назначение Плеве как “новое святое послушание, возлагаемое… волей благочестивейшего нашего Государя”. Проповедь архимандрита, напечатанная в газетах, содержала оценку Святого Сергия, основателя лавры и покровителя России в агиографической иерархии, как “русского в душе” и как “великого сподручника самодержавия царей наших”. Никон также утверждал, что испрошение помощи именно этого святого на “новый великий подвиг служения” было весьма уместно, так как Сергий скрепил в свое время завещание Дмитрия Донского, “из которого, можно сказать, органически выросло русское самодержавие”. Соратники Плеве по государственной службе, военный министр А. Н. Куропаткин и генерал А. А. Киреев, убеждали нового министра в необходимости завоевать доверие общества для борьбы с революционным движением. Но Плеве настоял на мерах, которые должны были восстановить влияние церкви на население.^[3] После посещения районов массовых беспорядков новый министр начал изыскивать меры для укрепления власти губернаторов. Несмотря на возражения Куропаткина, он активно использовал армейские подразделения не только для защиты помещичьих усадеб, но и для превентивных карательных экспедиций.^[4]
Наиболее влиятельной фигурой, выступавшей за попытки обеспечить широкую социальную поддержку царствованию Николая, был князь Владимир Мещерский. Он был в немилости со времени коронации императора. На страницах “Гражданина” и в дневниках, отсылаемых на имя Николая, Мещерский взывал к памяти Александра III и сравнивал период смуты после убийства Сипягина со временем после убийства Александра II. Князь призывал императора выступить с манифестом, в котором бы подтвердилась приверженность самодержавному правлению и даровались уступки, в частности, в области свободы слова и вероисповедания.^[5]
Николаевские демонстрации единства с народом в борьбе с революцией вновь приобрели форму церемонии. В августе 1902 года Плеве организовал посещение императором Курска во время военных маневров, которые проводились рядом с городом. Визит был широко освещен в печати. Посещение было задумано как демонстрация силы для глав местных администраций и сословий. Местом демонстрации не случайно стал Курск, соседями которому приходились Полтава и Харьков, особенно отмеченные недавними волнениями. Царь провел встречи с губернаторами Курска и прилегающих губерний. Наиболее теплый прием Николай оказал местному дворянству. На церемонии открытия памятника Александру III в здании Дворянского Собрания император поблагодарил благородное сословие за его помощь в деле управления крестьянами и пообещал привлечь представителей дворянства и земств к разработке реформ законодательства в отношении крестьян. Данное выступление было расценено как знак поворота от полного отрицания участия общества в управлении страной к более активному вовлечению его представителей в разработку реформ.^[6]
Наиболее значимым аспектом пребывания императора в Курске было внимание, уделенное императором встречам с крестьянскими старшинами из Курской и шести других губерний, в число которых входили Полтавская и Харьковская. По прибытии Николая делегация из 87 волостных старшин приветствовала высокого гостя хлебом-солью. В присутствии Плеве царь пригрозил наказанием всем непослушным и пообещал лично следить за крестьянским благосостоянием. Он также предостерег крестьян от непослушания предводителям дворянства и от веры “вздорные слухи”, которые были развенчаны еще Александром III в его коронационной речи, разосланной для осведомления крестьянским старшинам.^[7]
Встречи в Курске ознаменовали возвращение к практике Александра II, а именно, к практике использования публичных собраний в провинции для выражения массовой социальной поддержки режиму.^[8] Тем не менее, Николай рассматривал данные встречи через призму сценария своего правления как выражение личностной и духовной связи царя с крестьянами, а не просто как церемонии изъявления всенародной любви к императору. В письме к супруге от 1 сентября 1902 года император описал события в Курске, отметив, что также побывал в Знаменском монастыре, где целовал икону Богоматери. Николай писал, что произнесение речи перед крестьянскими представителями прошло успешно, потому что “гораздо легче говорить с простым народом”.^[9] Двадцатого октября Николай написал Мещерскому, что возвратился из Курска “в очень приподнятом и бодром состоянии духа”. “Мы сами постоянно стремились вовнутрь нашей Родины, но обстоятельства мешали этому. В будущем, надеюсь, такие путешествия будут следовать один за другим”.^[10]
Чувство единения с народом убедило Николая в собственной правоте и разрушило намечавшиеся было планы уступок обществу. Плеве работал над текстом манифеста совместно с Мещерским, сводя предполагавшиеся реформы к минимуму. Манифест был обнародован 26 февраля 1903 года. Его текст написан архаичным языком в соответствии с национально-монархическим мифом. Первые строки документа напоминали, что при короновании царствующий император “принял священный обет блюсти вековые устои Державы Российской”. Манифест отмечал необходимость “вящего укрепления и развития благосостояния, основных устоев сельской жизни поместного дворянства и крестьянства”. “Устои” соотносились с принципом сословности, который, как отмечал манифест, был ослаблен после 1861 года.^[11]
Манифест содержал указания на конкретные изменения правительственной политики. Было дано обещание обратить большее внимание на сельские нужды и расширить роль “местных людей, руководимых сильной и закономерной властью, пред Нами строго ответственной”. Тем временем Плеве разрабатывал проекты расширения полномочий губернаторов за счет местных учреждении, в частности фабричных инспекций, которые были под началом министерства финансов.^[12] Как показал Б. В. Ананьич, изменение тона документа произошло после личной правки императором. Николай утвердил план Плеве по реорганизации местного управления и вставил в текст документа слово “хозяин” за словом “начальник” как термин, обозначающий губернатора. Данная стилистическая правка подчеркивала личностный характер власти должностного лица, сходный с характером власти царя, которой были чужды правовые ограничения. Николай вычеркнул упоминания свободы вероисповедания и прессы и взамен вставил подтверждение господствующей роли Православной церкви.^[13]

В 1902 и 1903 годах Николай и Александра стремились найти примеры набожности и источники духовного вдохновения среди русского народа. Императорская чета искала не опосредованного исповедания веры с помощью церкви и повторяющихся веками молитв и таинств, а непосредственного явления Божьей воли в лице харизматичных святых из простого народа. Их стремление к личностно-мистическому характеру веры в эти годы было, отчасти, отражением особого настроения, в котором они пребывали в ожидании рождения сына, а отчасти результатом чтения Александрой мистических текстов и житий русских святых.^[14] Как следует из исследования Роберта Николса (Robert Nichols), царственные особы находились под влиянием современных западных авторов, в частности Августа Юндта (August Jundt) и его книги Les amis de Dieu. Юндт посвятил свою книгу группе мистических религиозных реформаторов XIV века, пример которых повлиял на формирование взглядов ключевых религиозных деятелей более поздних времен. Николай и Александра начали собственный поиск “друзей Господа” среди русских людей. Последние не могли быть рукоположенными священнослужителями, как, например, Иоанн Кронштадтский. Особое положение приобретали простые люди, “отмеченные божьим знаком”, которые “чувствовали и передавали волю Господню.”^[15]
Новая форма исповедания веры должна была представить Николая и Александру как единое целое с русским народом, разделяющими его религиозные переживания и следующими его примеру послушания и святости. Императорская чета выступила сторонницей старчества в то время, когда мода на это религиозное движение широко распространилось в среде образованной публики. Старчество идеализировало роль православных подвижников, которые порывали с монастырской жизнью и становились проповедниками и целителями.^[16] В этом семантическом ряду словосочетание “Святая Русь” обозначало не только русское население, набожно следующее обрядам Православной церкви, но и нацию, в которой возрождалось подвижническое христианство. Данное религиозное новаторство обозначало поворот к идеям раннего подвижнического Христианства в религиозном мировосприятии, рождало ощущение, что Россия есть место второго пришествия Христа. Это мировосприятие особенно ярко отражено в картине Михаила Нестерова “Святая Русь”, написанной в 1905 году. Художник изобразил Христа, явившегося людям на просторах русской равнины.^[17]
Возможность личностного мистического религиозного опыта и явления Богоматери была признана Римско-католической церковью во второй половине XIX века в ответ на угрозу либерализма, социализма и позитивизма.^[18] В России православная церковь сохраняла настороженное отношение к индивидуальному мистическому опыту, и именно царь осуществил поворот к харизматичным религиозным фигурам для подтверждения святости и национального характера императорской власти. Николай и Александра могли узнать о политическом потенциале такой “простонародной” религии от “Монсеньера Филиппа”, Филиппа Низер-Вашо из Лиона (Philippe Nizer-Vachot). Филипп, французский гипнотист и медиум, утверждал, что имеет способность способствовать зачатию и даже определять пол еще не родившегося младенца. Он был вызван в Россию Александрой в 1902 году по рекомендации ее двоюродных сестер, черногорских княжон.^[19] Во Франции Филипп был вхож в консервативно-националистические круги и выступал за канонизацию Жанны д’Арк. Он привлек внимание императорской семьи к опыту французского религиозного национализма. Будучи приглашен во дворец великого князя Петра Николаевича, которому император приходился внучатым племянником, Филипп предложил канонизировать Серафима Саровского в качестве русского национального святого.^[20]
Серафим, будучи настоятелем Саровского монастыря в Тамбовской губернии, был известен в начале XIX века как старец, привлекший массы верующих за свою подвижническую жизнь видениями и способностью предсказывать и исцелять. Утверждалось, что он предсказал период долгого и славного царствования после смутного времени в начале XX века. В 1890-х годах внутри церкви началось движение за канонизацию Серафима, но оно встретило сопротивление со стороны церковных иерархов и Священного Синода. Остается неразрешенным вопрос о том, что послужило причиной отказа – то ли недостаточные достижения Серафима в делах веры, то ли обычный скепсис бюрократического церковного ведомства по отношению к святым, пользующимся народной любовью.^[21]
Очевидно, что приказ о канонизации пришел от монарха. В июле 1902 года Александра сообщила Победоносцеву о своем желании видеть Серафима причисленным к лику святых не позднее чем через шесть дней. Обер-прокурор Синода воспротивился было, но вынужден был подчиниться, когда Николай настоял на канонизации старца в течение следующего года.^[22] Факт разложения останков Серафима вызвал сомнения в возможности их освящения, но митрополит Санкт-Петербургский настоял на продолжении процедуры.^[23] Культ святого Серафима стал аналогом почитания Девы Марии в Римско-католической церкви. В обоих явлениях использовался феномен чудотворения, который создавал возможность эмоциональной, коллективной религии участия, доступной для масс. Саров, место чудотворения, стал местом паломничества для исцеления болящих и утоления страждущих, русским Лурдом (Lourdes).
Жизнь Серафима Саровского была исключительным примером русского старчества. Серафим прославлял девственность, что было необычно для православной традиции. Монахини Дивеева монастыря, расположенного поблизости от Сарова, стали последовательницами и адептами культа Святого Серафима. Старец имел многочисленные видения Девы Марии, в одном из них она явилась к нему с двенадцатью девственными святыми.^[24] Серафим настаивал на раздельном проживании незамужних девиц и вдов. Как отмечал один из его биографов, Серафим достиг “удивительной близости с Богоматерью”, которая приносила ему “загадочные плоды со странным вкусом”. Дивеевские сестры также утверждали, что в церкви их монастыря появляется “прекрасная Дева”.^[25]
Ранее, в XIX веке, русские императрицы являлись основными адептами культа Святого Серафима. Они находили его проповедь девственности сходной с их восприятием Богоматери, которое было сформировано на основе западно-христианской традиции. Супруга Николая I Александра Федоровна любила окружать себя художественными изображениями Девы Марии. Как гласит предание, она умерла завернутая в плащ, который принадлежал Серафиму, сказав при этом: “Я уверена, что этот маленький старец поможет мне умереть пристойно”. Фрейлина Анна Тютчева вспоминала, что она подарила императрице Марии Александровне икону с изображением Серафима на Новогодние праздники 1856 года, передав его предсказание о том, что Мария станет матерью для России и Православной церкви и принесет обеим благословение Господа.^[26] В проповеди и образе инока Серафима вышеуказанные русские императрицы видели воплощение собственных представлений о женской чистоте и преданности. Александра Федоровна, побуждаемая религиозным порывом, была полна решимости осуществить канонизацию Серафима в качестве русского святого.
Свидетельства указывают на то, что решение превратить церемонию причисления Серафима к лику святых в грандиозное публичное действо было принято в стенах министерства внутренних дел. Плеве так организовал мероприятие, чтобы оно приобрело смысл демонстрации “единства царя с народом”.^[27] В июле 1903 года почти сто пятьдесят тысяч православных паломников собрались у стен Саровского монастыря, многие из них были вынуждены ночевать под открытым небом. Почитатели преподобного Серафима, в основном крестьяне из русских, украинских и мордовских областей прибывали на поездах, гужевым транспортом, а кто и пешком. Сохранившиеся фотографии позволяют утверждать, что большинство из них были женщины.
Иерархи православной церкви также были представлены в огромном количестве. В составе церковной делегации находились Синодальный хор из Петербурга, прибывший специально для участия в богослужении в кафедральном соборе; шестьдесят священников для совершения богослужений в окрестных церквях для всех желающих, не уместившихся в кафедральном соборе; около тысячи хоругвеносцев для несения хоругвей во время запланированных многочисленных крестных ходов. Торжества начались 17 июля 1903 года. Массовый крестный ход, составленный из духовенства, монахов и паствы, двинулся от Дивеева женского монастыря на окраину Сарова, где соединился со встречным крестным ходом, отправившимся из мужского монастыря. Процессия двинулась к кафедральному собору Успения Богоматери. “Пестрые блестящие ризы духовенства, черные одежды монахов и монахинь, синие и темные кафтаны хоругвеносцев и потоки пестрой массы народа, можно безошибочно сказать, со всех концов России сюда собравшиеся, – вот та великолепная картина, которая развертывается на целую версту перед глазами зрителей богомольцев.” По завершении утрени процессия двинулась от кафедрального собора к месту погребения святого. Священнопослушники несли реликвии монастыря: алтарные распятия, иконы, регалии, лампады. За отроками следовали монахини с чудотворной иконой Божьей Матери, хор монахов из Сарова, духовенство, а замыкала шествие икона Умиления Богоматери.^[28]
Император с императрицей прибыли в Саров к завершению первого дня. Их сопровождала вдовствующая императрица Мария Федоровна, Великие князья Сергей Александрович, Николай Николаевич, и Петр Николаевич, Великие княгини Ольга Александровна, Елизавета Федоровна и Милиция Федоровна, а также другие члены императорской фамилии. Также присутствовали придворные дамы, высшие придворные чины, министр внутренних дел Плеве и министр путей сообщения князь Михаил Хилков.^[29]
Церемония канонизации представляла собой символический духовный союз трех элементов – “народа”, представленного паломниками; церкви в лице духовенства и добровольцев-хоругвеносцев (священнопослушников); монарха с его семьей и сопровождением. Три элемента соединились в главном крестном ходе, который отправился вечером 18 июля от ворот собора Успения во главе с Санкт-Петербургским митрополитом Антонием. Процессия проследовала до храма Святых Зосимы и Савватия, где преподобный Серафим совершил свою последнюю службу, в последний раз принял причастие и где содержался его гроб после вскрытия. Николай и великие князья – “августейшие паломники” – подняли гроб и в сопровождении всей процессии вынесли его на площадь на обозрение безмолвной толпы. Царь и великие князья совершили ход с останками Святого вокруг Успенского собора с совершением молитвы по числу сторон храма. Затем они внесли гроб в собор вместе с остальным крестным ходом, который включал митрополита, епископов и членов императорского дома. При приближении гроба многие падали на колени и рыдали.
Толпа простого народа осталась за вратами храма, держа свечи и замерев в молитве. Недавно назначенный епископ Тамбовский Иннокентий выступил с проповедью, объявляя канонизацию Серафима новым знаком божьей милости и благоволения к русскому народу и православной церкви, так как теперь у России появлялся новый заступник пред небесными алтарем. Митрополит открыл гроб для обозрения мощей угодника, а хор запел гимн во славу Святого Серафима.^[30]
Несмотря на плохое самочувствие, императрица выстояла всю канонизационную службу, которая длилась на протяжении четырех с половиной часов. Николай вспоминал в своем дневнике, что в течение всего действа члены императорской фамилии несли гроб на носилках. Реакция людей на крестный ход, особенно больных, калек и обездоленных, произвела на императора неизгладимое впечатление. Момент причисления к лику святых и последовавшее целование останков запечатлелись в памяти царя как наиболее торжественные. Происходившее сильно потрясло славянофильски настроенного писателя и члена близкого круга императрицы генерала
A. А. Киреева. По его мнению, вид царя с царицей, преклоняющих колена с сотнями тысяч своих подданных, был волнующим и возвышенным.^[31]
Весть о канонизации была распространена с помощью специальной службы, совершенной 19 июля во всех православных церквях. В этот день император со своим окружением отстоял службу в Успенском соборе. Рака с мощами Серафима была перенесена из алтарной части в кувуклию, подаренную царствующей четой. Кувуклия была изготовлена по образу древнерусской часовни ярко-красного цвета с маленьким куполом и шатровым покрытием. Царь и великие князья вновь совершили процессию вокруг монастыря, представляя всеобщему обозрению мощи святого. Николай вспоминал об этом дне, отмечая, что крестный ход, на сей раз с открытым гробом, был умилителен. Император испытал необычайный подъем духа. 20 июля перед отъездом из Сарова императорская семья посетила Дивеевский женский монастырь. На пути в Дивеево императора приветствовали крестьяне, продемонстрировавшие собственные изделия, местный предводитель дворянства и камергер. При подъезде к монастырю царя встречали крестным ходом. В монастырской церкви император и императрица целовали чудотворные иконы. Послушницы преподнесли государям подарочные иконы. Затем состоялся осмотр монастыря.^[32]
Процедура канонизации и участие в ней царствующих особ были широко отражены в прессе. Газеты и церковные издания детально повествовали о происходивших церемониях. “Новое Время” и “Нива” печатали фотографии процессии и лиц императорского дома на разных этапах торжества. Снимок императора несущего с великими князьями раку растиражировали в огромном количестве экземпляров. Его репродукция была помещена на пасхальное яйцо Фаберже, изготовленное по случаю пятнадцатилетия правления Николая II в 1911.^[33] Изготовили множество копий иконы “убогого Серафима”, символизирующая невинные страдания, для церковной кампании по моральному перевоспитанию.^[34]
Корреспондент “Нового Времени” В. Прокофьев описывал на страницах газеты впечатление, произведенное выходом императора и императрицы: “Народ видел Их, Кого он так любит и обожает простым и нежным своим сердцем, среди себя, на дорогих его религиозному чувству освященных местах, видел и в самом храме вместе молящимися”.^[35] “Московские Ведомости” писали, что торжество стало свидетельством единства, в котором различные сословия слились перед лицом идеала святости. Статья прямо раскрывала политическую подоплеку происходящих событий: “Вокруг святых останков Преподобного ныне собралась, можно сказать, вся Земля Русская. Это такое представительство, перед внушительностью которого блекнут все возможные всенародные голосования”.^[36]
Саров, как и европейские центры паломничества, предоставил свидетельства чудотворения, которые могли быть использованы в борьбе против скептиков или неверующих.^[37] Статьи в “Ниве”, “Московских Ведомостях” и “Новом Времени” повествовали о множестве случаев чудесного исцеления людей, искупавшихся в водах Саровского ручья. “Московские Ведомости” упоминали о пятидесяти письмах, сообщающих об избавлении от заболеваний в результате молитвы, обращенной к Святому Серафиму. Газета утверждала, что канонизация опровергла сомнения неверующих с помощью “таких великих чудесных знамений Веры и среди такого, из ряда выходящего по воле Православнейшего Государя, величественного благолепия”.^[38]
Всеохватывающее освещение торжества в прессе, однако, обнаружило разрыв межу царем и народом. “Новое Время”, описывая религиозную важность происходящего, передало описание прибытия императора и его свиты в роскошных каретах, которое контрастировало с описанием путешествия бедных, больных и калек, вынужденных пройти пешком сорок верст от ближайшей железнодорожной станции. Многие не нашли ночлега. Не хватало еды. “Хлеба негде купить, все просят хлеба, не денег; ни в монастыре, ни в окрестностях нет хлебных запасов”. Охранные мероприятия были проведены так, чтобы царь остался недосягаем для людских масс. Большинство паломников не получили пригласительных билетов, их толпы остались в ожидании за стенами монастыря. Только немногочисленное число избранных было допущено к службе внутри собора. Многие так и не приблизились к “угоднику Бога, не слышали церковных служб и со скорбью в душе пошли назад, домой или по другим монастырям.” – писалось в передовице “Санкт-Петербургских Ведомостей”, где освещение торжества использовалось для напоминанию царю о том, что он должен быть более озабочен жизненными нуждами народа.^[39]
Николай воспринял канонизацию как подтверждение божественного промысла по отношению к России. Он отмечал в своем дневнике известные случаи исцеления, один из которых предположительно случился во время обнесения алтаря мощами. “Дивен Бог во Святых Его. Велика неизреченная милость его дорогой России; невыразимо утешительна очевидность нового проявления благодати Господней ко всем нам”.^[40] Омовение в Саровском источнике приняли также императрица вместе с сестрой, великой княгиней Елизаветой Федоровной, и своей золовкой великой княжной Ольгой Александровной.^[41]
Когда в 1904 году у Александры наконец-то родился наследник, она была убеждена, что это было следствием вспомоществования Серафима-угодника, переданного через воды Саровской пустыни. После рождения наследника почитание старца стало доминирующим моментом в жизни императорской семьи. Николай распорядился повесить образ угодника в своем рабочем кабинете; Александра позднее перенесла мощи Святого в Федоровский собор Царского Села.^[42] Ребенок был назван Алексеем, в честь царя Алексея Михайловича. Он был первым наследником, получившим это имя после смерти сына Петра Великого в 1718 году.
Рождение Алексея явилось для Николая подтверждением святого причастия, которое царь разделил со своим народом. Холст “Николай II и Александра у кровати новорожденного наследника” 1904 года изображал семейную пару в коронационных нарядах, склонившуюся над колыбелью Алексея, и ангела с распростертыми крыльями, смотрящего вниз и оберегающего императорскую семью. Внизу изображены столпившиеся крестьяне, благоговейно застывшие при виде царственных особ, протягивающие руки и осеняющие себя крестным знамением.^[43] По свидетельству
A. A. Мосолова, после посещения Сарова слова “царь” и “народ” в официальных заявлениях императора неизменно стояли рядом; Николай же все более склонялся ко взгляду на подданных как на “подрастающих юношей”. Он желал сблизиться с ними, “проявить, так сказать, физическую ласку любимому им народу”, но его удерживал страх перед размером современной толпы и возможностью повторения Ходынки.^[44] В представлении Николая отношения между царем и народом были построены на фундаменте духовных уз, сближающих родственные половины, а не на основании притяжения противоположных начал. Саров был примером того, что народ разделяет веру, которую исповедывал он сам, свидетельством чему было совместное утверждение царя и народа в почитании Святого Серафима.

В 1903 году Николай все больше и больше связывал свою религиозную миссию с русским продвижением на Дальнем Востоке. Военный министр генерал А. Н. Куропаткин записал в своем дневнике в начале 1903 года, что Николай лелеял “грандиозные в голове планы” в отношении русского присутствия на Дальнем Востоке. Император желал “взять для России Манчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы”.^[45] Паломничество в Саровскую пустынь утвердило императора в видении священной миссии на Востоке. Роберт Николс (Robert Nichols) привел множество примеров того, что многие из священнослужителей, которые участвовали в движении за канонизацию Серафима Саровского, были также вовлечены в миссионерскую деятельность на Востоке. Спустя две недели после канонизации Николай без согласования с министрами подписал распоряжение об учреждении наместничества в “Амурском регионе” и назначил наместником A. E. Алексеева, сторонника смелого продвижения России на Дальний Восток. Алексеев пользовался правом личного доклада царю и получил фактически неограниченную власть в регионе. Спустя еще две недели был отправлен в отставку Витте, который не переставал призывать к осторожности.^[46]
В июле 1903 года Николай дал разрешение А. М. Безобразову и
В. М. Вонлярлярскому, молодым офицерам-кавалергардам аристократического происхождения, на разработку концессии на добычу древесины, которые последние намеревались учредить на берегах реки Ялу. Безобразов и Вонлярлярский менее всего были заинтересованы в экономической стороне предприятия, их истинным желанием было утверждение русского присутствия в Северной Корее. Их презрение к бюрократическим формальностям и их непреодолимое желание показать азиатам превосходство русских пленили Николая.^[47] Растущее русское присутствие в Корее обострило отношения с Японией, которая выдвинула требования о признании Россией японского влияния на территории Кореи.
На исходе 1903 года Николай должен был сделать трудный выбор дальнейших шагов. С одной стороны, он проинформировал адмирала Алексеева о том, что он не желает вооруженного конфликта. С другой – отмечал, что японцы продолжали идти на уступки со времени захвата Порт-Артура, а Япония являлась “варварской страной”.^[48] Двадцать седьмого января 1904 года японский флот совершил внезапное нападение на Порт-Артур. Николай презрительно отозвался об этой операции как о “блошином укусе”. С начала военных действий правительство пропагандировало войну как священную битву, которой покровительствует Святой Серафим. Офицеры совершали паломничество в Саровскую пустынь перед отправкой на фронт. Родители солдат действующей армий ехали в Саров за покровительством святого угодника. Священники благословляли войска иконой Святого Серафима. Великая княгиня Елизавета Федоровна брала с собой мощи Святого, когда помогала раненым в военных госпиталях Москвы. Портрет Серафима-угодника был помещен в серебряный триптих вместе с изображениями Сергия Радонежского, покровителя Москвы, и Архангела Михаила. Триптих был преподнесен военному министру Куропаткину для защиты русской армий.^[49] Однако Великий князь Александр Михайлович свидетельствовал, что солдаты не признавали нового святого в иконописном ряду, чувствовали себя растерянными и были недовольны.^[50]

БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ РИЧАРДА УОРТМАНА НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ И В РОССИЙСКИХ ИЗДАНИЯХ:

Николай II и образ самодержавия // История СССР, 1991. №2. С. 19-28;

Николай II и образ самодержавия // Реформы или Революция? Россия: 1861-1917. Санкт-Петербург, 1992;

Ceremony and Empire in the Evolution of Russian Monarchy // Казань, Москва, С. Петербург: Взглядом из разных углов / Под ред. К. Евтухов, Б. Гаспарова, A. Осповата, M. фон Хагена. Москва, 1997. С. 23-39;

Поездки Александра II по Российской Империи // П. А. Зайончковский: 1904-1983. Статьи, публикации и воспоминания о нем / Под ред. Л. Г. Захаровой, Ю. С. Кукушкина, T. Эммонса. Москва, 1998. С. 220-237;

Официальная народность и монархический миф // Россия/Russia, 1999. № 3 (11). С. 233-244.

Готовится к изданию в русском переводе капитальный двухтомный труд “Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy”.