Революция 1917 г. полностью изменила этнический состав Пра-вобережной Украины.^[1] Во-первых, были ликвидированы дворяне-землевладельцы “польского происхождения”, преобла-дав-шие в этом крае даже после рас-членения Речи Посполи-той в конце XVIII века.^[2] Остальное польское на-селе-ние региона, потеряв свою лучшую, элитную часть, было неизбежно украинизировано в течение ХХ века. Во-вторых, “черта еврейской оседлости” была отменена, и значительное число евреев, составляющих другую преоб-ладающую этниче-скую группу на дореволюционной Правобережной Украине,^[3] переселилось в центральную часть СССР. В-третьих, в соответствии с ленинским принципом самоопределения была создана Украинская Советская Социалистическая Республика, и украинцы де-юре были признаны “титульной нацией” ре-гиона. Таким образом, впервые после Люблинской Унии (1569 г.) восточ-ные славяне с политической и социаль-ной точек зрения стали домини-ровать на Правобереж-ной Украине. Как ни парадоксально, освобождение от польского и еврейского засилья выдвинуло на передний план противостояние внутри восточных славян, т.е. между украинцами и русскими. Аннексия Галиции Советским Союзом в разгар сталинизма и “обмен наро-дов” (депортация польского населения из Галиции в Республику Польша) в 1947 г. завершили ис-торический цикл, который начался с Переяслав-ского Соглашения (1654 г.), и первоначальный raison dêtre для “союза” между русскими и украинцами перестал существовать.
Данная работа мотивирована соображением автора о том, что картина этнических отношений на Правобережной Украине в XIX веке была и продолжает быть искаженной благодаря тому, что парадигма противопоставления украинцев русским (или наоборот) – парадигма, созданная историей этнических отношений региона после 1917 года и, соответственно, способная объяснить только этнополитику региона этого периода, – применяется и для анализа этнических отношений до 1917 года. Однако на Правобережной Украине XIX века и русские, и украинцы являлись весьма незначительными эт-ническими группами. Правда, русским принадлежала политическая власть, но больше ничего другого. У них не было даже значимого демографического веса. Согласно переписи 1897 г., русскоговорящие составляли только 3.5% населения Во-лынской губернии, 3.3% – Подоль-ской и 5.9% – Киевской.^[4] Ясно, что только незначительное коли-чество русских жило на западной стороне Днепра даже более чем через столетие после распада Речи По-сполитой. Сегодня уже трудно представить себе, что Правобе-режная Украина была одним из центров польской литературы первой половины XIX века и мощным восточ-ным фронтом экспансии католицизма на всем протяжении столетия. Трудно понять, почему и великорусские правые партии на Пра-вобережной Украине в предоктябрьский период, и офицерские корпуса деникинской армии, ни-кто из которых не признавал само существова-ние “украинской проблемы”, состояли в большинстве из этнических ук-раин-цев,^[5] если мы проигнорируем факт преобладания поляков и евреев в крае перед революцией 1917 г.
Украиноведение на Западе было долго монополизировано украинской диаспорой, которая, по понятной причине, не обращала должного внимания на польский фактор в истории Украины. Советские историографы также (вероятно потому, что СССР и Польша были союзниками при социализме) воздержи-вались от анализа этнических истоков конфликтов между польскими землевла-дельцами и украинскими крепостными (равно как и кре-стьянами впоследствии), рас-сматривая проблему только в рамках классовой борьбы.^[6] Как результат, судьба поляков в Правобе-режной Украине была более или менее изу-чена только в Республике Польша.^[7] К несчастью, националистическая пропаганда в независимой Украине только усугубила ситуацию. В пост-коммунистической украинской исто-риографии украинская история полностью тождественна ис-тории украинцев, и последняя же – истории украинских националистических движений.^[8] Вот недавние важные исследования роли по-ляков в Правобе-режной Украине Нового времени: “Шляхтич, крепостной и ревизор: польская шляхта между царизмом и украинскими массами (1831-1863)” Даниэля Бовуа (Лилль, 1985),^[9] докторская диссер-тация Витольда Родкевича “Русская национальная политика в западных губерниях империи в период царствования Николая II, 1894-1905 гг.” (Гарвардский университет, 1996)^[10] и кандидатская диссертация Н. А.[О.] Щербак “Национальная политика царизма в Правобе-режной Украине в конце XIX – начале XX века: на основе отчетов местных государственных учреждений” (Киевский университет, 1995).^[11] Под влиянием известной парадигмы “Россия – тюрьма народов” последняя анализирует царскую политику по отношению к украинцам, полякам и евреям изолированно, не рассматривая взаимосвязи между ними. Однако вообще невозможно проанализировать национальную политику, пренебрегая состоянием национальных отношений данного региона.^[12]
В последние годы парадигма “тюрьма народов” в исследованиях империй Нового времени подвергнута серьезному сомнению. Что касается Российской импе-рии, то Джон П. Ледон отметил, что, во-первых, экспансия империи осуществилась путем инкорпорации пра-вящей элиты окружающих народов в имперское господствующее со-словие.^[13] Во-вторых, в то время как парадигма “тюрьмы народов” вос-принимается Российской империей как некий конус с великороссами в вершине и управляемыми (подчиненными) нациями в основании, Андреас Каппелер дока-зывает, что иерархия империи была более сложной, с многими измерениями. Он выделяет три измерения: политическая лояльность, сословный принцип и социокультурная удаленность от великороссов, которые оп-ределяли место каждой этнической группы в этой иерархии.^[14] Упрощая схему Каппелера, мы можем сделать модель “дерева”, противопоставленную традиционной модели “конуса” (Схема 1).

<img src=http://abimperio.net/pics/mat1.jpg>

Схема 1. Две модели объяснения этнической структуры Российской империи

Третья позиция, критикуя вышеозначенную концепцию “тюрьмы на-родов”, наиболее точно представленная Раймондом Пирсоном, дока-зывает, что “русификация” в смысле этнической ассимиляции не-“русских” была неосуществима, так как царизм “не обладал ни тоталитарными амбициями, ни ресур-сами, свойственными современным государствам”. “Русификация” означала не более чем усиление “гегемонии рус-ского языка, культуры и госучреждений”.^[15] Если Пирсон прав, то как могла Рос-сийская империя руководить своими западными губерниями, несмотря на низ-кие технологии управления и социополитическую слабость восточ-ных сла-вян в регионе? На наш взгляд, только использование принципа “разделяй и властвуй” (или “этнического бонапартизма”) было единственно возможным. Царское правительство провоцировало украинских крестьян на борьбу против “польских лати-фундий” и “еврейского паразитизма”, в то же время успокаивая поля-ков и евреев, что правительство защитит их от возмож-ных нападений украинских народных масс. Уловки такого рода заставляют усомниться в наличии последовательной глобальной тенденции в царской национальной политике (например, переход от административной ассимиляции, относительно толерантной, к культурной ассимиляции, более жесткой; или от либерализма Александра II к реакции Александра III). Ведь подавление одной этнической группы часто сочета-лось с терпимостью по отношению к другой. Например, в Правобе-режной Украине система сервитута поддерживалась искусственно для того, чтобы ущемить польских землевладельцев. Объективно это озна-чало, что традиционные формы землепользования украинских крестьян были защищены правительством. Мероприятия по ограничению польских землевладений, введенные после восстания 1863-1864 гг., несмотря на отдельные по-пытки, не могли быть распространены на балтийских нем-цев, потому что это могло нанести вред этим потенциальным покупателям земли, продаваемой поляками, а потому затормозить курс де-полонизации в западных губерниях.^[16] Аналогичные отношения наблюдались и между польскими и непольскими католиками.
Три отмеченные выше характерные черты царской национальной политики (инкорпорация местной элиты, модель “дерева” имперской космологии и “эт-нический бонапартизм”) не могли не видоизмениться в Правобережной Украине, т.к. преобладающей этнической группой в этом регионе были поляки, в то время как под их доминированием находились “русские” (украинцы). (Согласно официальной терминологии того времени, слово “рус-ские” означало восточные славяне, но не великороссы).
Следовательно, “обрусение” в XIX веке означало “восточную славяниза-цию”, но не русификацию в современном смысле. Ее целями были, во-первых, де-полонизация, во-вторых, де-семитизация, в-третьих, ассимиляция немецких и чеш-ских колонистов. Украинцы не могли быть объектом “обрусе-ния”, так как они, согласно этой терминологии, были “русскими” с самого начала. Если они и могли быть русифицированы, то только в смысле их “освобождения от векового польского влияния”. В настоящей статье русские в сегодняшнем смысле названы великороссами. Слово же “русские” употребляется в соответствии с царской терминологией, но с кавычками. Нужно добавить, что само слово “обрусение” не часто использовалось в то-гдашних официальных документах. Правительство предпочитало иной речевой оборот: “усиление русских элементов в крае”. И действительно, это было наиболее подходящее выражение, ведь вся система царской национальной по-литики в Правобережной Украине была построена на основе комплекса правительства, т.е. мучительного сознания слабости “русских элементов” в крае, в то время как “обру-сение” передает обратный нюанс: “сильный, подавляющий слабого”. Комплекс своей слабости у великороссов был вызван не только социально-экономи-ческим превосходством украинских поляков и евреев над “русскими” в виду демографического веса, имущественного положения, владения землей и капиталами, грамотности и т.д. Скорее, велико-россы были убеждены, что “русские” в юго-западном крае не ровня полякам и евреям с точки зрения политических ресурсов, таких как национальное само-сознание, внутренняя сплоченность этнической группы, и политический такт. Да и ограничение, введенное после второго польского восстания на право земельной собственности поляков в западных губерниях, было нацелено на принижение не столько их экономической мощи, сколько их этнополитических ресурсов в виде земель.^[17]

<img src=http://abimperio.net/pics/mat2.gif>

Схема 2. Изменения в терминологии, характеризующие этнические взаимоотношения в Правобережной Украине с имперского периода до ХХ в.

Одна из причин, по которой поляки могли сопротивляться ассимиляции более столетия после распада Речи Посполитой, заклю-чается в том, что они были нацией скорее даже не в этническом, а в по-литическом смысле. До начала XX века термин “поляки” не означал “эт-нические поляки”, а распространялся на тех, кто принял католицизм, польский язык и образ жизни, имперскую идею Речи Посполитой. Странно, что и украинская, и российская историография отнесли поли-тическую активность украинских поляков в XIX веке к категории “национально-ос-вободительного движения”. На самом деле то, что происходило в юго-западных губерниях Российской империи, представляло не борьбу правящей и управляемой наций, а битву между двумя имперскими идеями и культурами, одной из которых посчастливилось быть победителем в данное время. Если бы Речь Посполитая нанесла поражение Российской империи, поляки поступили бы так же с восточными славянами, как великороссы посту-пили с поляками. Следовательно, идея реставрации Речи Посполитой (но не независимости Польши) и восстановления ее исторической (но не этнической) территории представлялась принципиальной позицией для поляков, жи-вущих в Российской империи, если они хотели оставаться поляками.
После восстания 1863-1864 гг. была упразднена польская автономия, но российские государственные деятели и интеллигенция (например, Ю.Ф. Самарин) часто предлагали поляком отказаться от их притязаний на западные губернии империи в обмен на восстановление прежних отношений между Российской империей и Польшей.^[18] Но для поляков это было бы не что иное, как капитуляция, исключающая возможность реа-нимировать поляков как политическую нацию. Короче, существование западных губерний не позволяло Польше превратиться в Финляндию. Это было и причиной, по которой другие нацио-нальные движения в Российской империи недолюбливали своих поль-ских “соратников”, считая, что и поляки, и великороссы – одного поля ягоды.^[19]
Так как подчиненной (эксплуатируемой) этнической группой в Право-бережной Украине оказались “русские” (украинцы), царская национальная политика в регионе приобрела нетипичную для империи основу легитимации – освобождение “русских” от польского и еврейского засилья. Эта цель, вопреки распространенному мнению в историографии, была определена официально не после восстания 1830-1831 гг., а после прибытия Дмитрия Гавриловича Бибикова на пост генерал-губерна-тора юго-западного края империи в 1837 г. Почему традиционная царская политика инкорпорирования местной польской элиты была столь инертна, что она продолжала проводиться в течение не-скольких лет даже после первого польского восстания? Согласно Эдварду Тейдену, во-первых, вызовы Просвещения (Французская революция, восстание Тадеуша Костюшко и другие) пробудили стремление к солидарности у русских и польских помещиков. Во-вторых, ожидалось, что аннексия Речи Посполитой усилит традиционный характер Российской империи как “многонационального государства, управляемого космополитической, землевладельческой элитой”. В-третьих, так как в конце XVIII века Россия лишила Турцию контроля над Днепром, поль-ские землевладельцы стали предпочитать при экспорте зерна в За-падную Европу черноморский путь балтийскому. И последнее. Правительство ожидало, что польское дворянство, имевшее опыт государственных реформ в последние годы Речи Посполитой и при Варшавском герцогстве, будет играть реформаторскую роль в Российской империи, как это было с балтийскими немцами в предыду-щем столетии.^[20]
С другой стороны, 40 лет “медового месяца” польского дворянства и россий-ского правительства не привнесли в жизнь украинских крестьян ничего нового, кроме продолжения их печального бесправия. Со-гласно обследованию местных судебных актов, проведенному Бибико-вым, только в Киевской губернии (не считая Подольскую и Волынскую) владельцы крепостных или управляющие их поместьями с периодично-стью почти раз в месяц наносили повреждения крестьянам, влекущие затем смерть или выкидыши у женщин.^[21] К тому же большинство правона-рушителей не наказывались, а имена пострадавших и вовсе не запи-сывались. Известен случай с князем Мечиславом Потоцким, который создал почти гарем, собирая туда красивых крепостных женщин.^[22]
Если царская национальная политика инкорпорирования поляков была так инертна, тогда почему она, несмотря на некоторые колебания, не была восстановлена после 1837 г. до конца самодержавия в России? Конечно, решающим в этом смысле было восстание 1863-1864 гг., но мы должны до-бавить и другие факторы. Во-первых, раз поднятое, знамя “освобождения русских братьев” трудно было спустить. Поэтому, например, инвентарная реформа, начатая Д. Г. Бибиковым в 1840-е гг., пошла по необычному в империи про-крестьянскому варианту упразднения крепостного права в Правобережной Украине.^[23] Во-вторых, в середине XIX века под эгидой генерал-губернатора юго-западного края была проведена серия географических и этнографических обследований Правобережной Украины, организованных юго-западным отделением Имперского географического общества и т.н. “киевской школой” историков. Прежде, несмотря на офици-альные заявления, царское правительство и русская интеллигенция все-таки считали, что разделы Речи Посполитой дали России чужие земли и чужих людей. Указанные же обследования показали, что исконное население Правобережной Украины сохранило свой вос-точнославянский (“русский”) характер вопреки двум векам правления Речи Посполитой. Русское правительство внезапно обнаружило, что его традиционные призывы не лишены определенной научной основы.^[24]
К концу XIX века царизм ясно осознал, что откровенно про-украинская (про-крестьянская) поли-тика в Правобережной Украине нанесла вред не только польским зем-левладельцам, но и препятствовала миграции в этот регион русских земле-владельцев из внутренних губерний, что заставило правительство смягчить свою позицию по отношению к полякам. Эта новая умиротворяющая позиция (с другой стороны, огорчи-тельная для украинских крестьян) сочеталась со стремлением ввести в край общую с внутренними губерниями систему управления – ввести, с одной стороны, земства и институт земских участковых начальников, а с другой – отменить сервитут.^[25] Однако подобное изменение курса было необычайно трудно реали-зовать, ибо оно могло подорвать корень легитимности владения Российской империей ее западными губерниями. Более того, опыт революции 1905 г. показал, что поляки еще не отказались от притязаний на свою “историческую территорию”. Это, разумеется, снова ужесточило царскую политику в отношении поляков. После этой же революции наступила эпоха думских (и потом земских) выборов, и, учитывая но-вые реалии, правительство и местные великорусские движения усилили свою популистскую тактику привлечения украинских избирателей. И не удиви-тельно, что козырной картой в этой политике стало возмущение укра-инцев засильем польских латифундий. Таким образом, политика инкор-порирования местного польского дворянства до конца царизма осуще-ствлена так и не была.
Как это было показано выше, между польской и малорусской политикой царизма существовали взаимоисключающие отношения. Поэтому российское правление в крае может быть разделено на периоды про-польские / антиукраинские (до 1837 г.; в 1848 г., когда правительство перед лицом европейских революций временно оперлось на существующую местную польскую элиту; и с конца XIX века до 1905 г.) и антипольские / про-украинские (1837-1848 гг.; после 1848 г. до конца XIX века; и после 1905 г.). Иными словами, один из трех элементов царской национальной политики (см. выше), тактика “разделяй и властвуй”, не могла проводиться здесь оперативно. С другой сто-роны, трудности управления краем традиционными имперскими методами привели к применению здесь более современной этнополитической тактики, выразившейся, например, в популист-ском использовании земельных разно-гласий и развитии организованных партий, которые не могли возникнуть в других частях империи.
Данные переписи 1897 г. показывают в целом аристократичность, урбанизированность и высокую образованность русскоговорящего населения губерний Правобережья, в то время как те же данные характеризуют украиноговорящих как крестьянскую, сельскую и малообразованную эт-ническую группу. Это не удивительно, потому что, как сказано выше, после более чем столетия со времени присоединения Правобережной Украины только горстка русскоговорящих “оккупантов”, таких как крупные чи-новники, офицеры, священнослужители и профессора, иммигрировали (и то лишь временно) с другого берега Днепра. В противоположность их русским и левобережным сверстникам, правобережная сельская молодежь имела невысокие шансы в смысле социальной мобильности, так как правительство не позволяло западным губерниям иметь земства (следовательно, и земские школы) из боязни усиления влияния местного польского дворянства. Более того, в городах преобладали культура и язык, которые сельская молодежь не понимала. Понятно, что молодежь Правобережной Украины предпочитала оставаться в своих селах, где “прусский путь” аграрного капитализма обеспечивал их относительно богатыми возможностями трудоустройства.
Согласно той же переписи, Киевская губерния была самой русифици-рованной (и в великорусском, и в восточнославянском понимании). В Подольской и Волынской губерниях русскоговорящие, что уже отмечалось, составляли крайне незначительную группу населения. Что касается Во-лынской губернии, то здесь даже восточные славяне в целом составляли только 73.7% от населения губернии, в то время как этот процент достигал 84.2 в Подольской губернии. Прави-тельство было обеспокоено этническим составом приграничной Волынской губернии, особенно после ухудшения австрийско-русских отношений в 1890-х гг.
Евреи в Правобережной Украине представляли собой мелкобуржуазную, городскую и высокообразованную этническую группу. Например, в Волынской губернии 97.7% евреев принадлежали к мещанскому сословию; 50.8% городского населения волынщиы и 46.4% её губернского центра, Житомира, были евреями; 44.7% иудеев и 21.7% иудеек были грамотными. Состав польскоговорящих, как городских, так и сельских, был аристократичным и высокообразованным. Сельские поляки состояли из землевладельцев, управляющих имениями, служащих различных польских учреждений и деклассированной шляхты, которая превратилась к концу XIX века в различные непривилегированные социальные группы. Городские поляки преобладали в таких интеллектуальных занятиях, как юриспруденция, приклад-ные науки, городское муниципальное управление. Если мы сравним великорусское и польское дворянство, то доля личных дворян была намного меньше среди последних (в Волынской губернии 6.7% русско-говорящих и только 1.8% польскоговорящих могли быть отнесены к этой кате-гории), вероятно, потому, что путь поляков в государственное чинов-ничество был исключен.
В то время как количество восточных славян, немецко- и чешского-ворящих, евреев было приблизительно таким же, как, соответственно, православных, протестантов и иудеев во всех трех губерниях правобе-режья, католическое население было существенно больше польскоговоря-щего (в 1.6 раза – в Волынской и Киевской, в 3.8 раза – Подольской).^[26] Это предоставляло возможность проведения правительственной тактики “разделяй и властвуй” между польской и непольской частями католиков.
Сравнивая грамотность русскоговорящих православ-ных, украиноговорящих православных и польскоговорящих католиков в 6 губерниях Правобережной и Левобережной Украины, мы можем со-ставить следующую таблицу:

<img src=http://abimperio.net/pics/mat3.gif>

Таблица 1. Грамотность трех этнических групп в шести губерний Украины

Что касается русско- и польскоговорящих, то таблица показывает: чем больше людей использо-вали эти языки, тем меньше среди них процент грамотности. Значит, поль-скоговорящие в Правобережной Украине были менее грамотные, не-жели в Левобережной; русскоговорящие же – с точностью до наоборот. Вероятно, потому, что значительное распространение языка означало, что этим языком пользуются и неэлитные слои общества. Украиноговорящие в Левобережье были более грамотными, чем в Правобережье, очевидно, потому, что первые получали земское народное образование, несмотря на все его недостатки. Примечательно, что в Черниговской губернии, одной из самых передовых в империи земских губерний, грамотность среди украиноговорящих православ-ных мужчин (которые, подобно всем украинцам страны, были лишены права получить образование на их родном языке) была, хотя и немного, но все же выше, чем грамотность среди русскоговоря-щих православных мужчин. Это положение подвергает сомнению утверждение украинских националистов, объясняющих низкую грамотность украинцев того времени ограничительной политикой царизма в области языка.
За неимением надежной системы народного образования и возможности идти в ногу с веяниями времени, урбанизацией и индустриализацией, не могла развиваться украинская национальная интеллигенция. Согласно Оре-сту Субтельному, в 1897 г. собственно украинцы составляли только 16% юристов, 25% учителей и менее чем 10% писателей и художников Ук-раины.^[27] Девятнадцатый век был, пожалуй, наиболее унизительным в истории украинцев. Поэтому не удивительно, что по крайней мере до 1905 г. не только царизм и местная польская элита, но также и сами украино-филы излагали свое видение национальной политики, исходя из пред-положения, что самоидентификация украинцев как единого народа еще впереди.^[28]
В 1865 г. доля “русских” землевладельцев среди всех частных зе-мельных собственников девяти западных губерний Украины составляла 1 к 70. Постоянные ограничения польского землевладения и поощрение приобретения земли “русскими” после 1863-1864 гг. изменили это со-отношение, как показано в следующей таблице, составленной по пра-вительственным материалам 1903 г.^[29]

<img src=http://abimperio.net/pics/mat4.gif>

Таблица 2. Этнический состав частных земель в Правобережной Украине
(в % к площади)

Очевидное, казалось бы, равенство между “русскими” и польскими землевладельцами, показанное в таблице, было в реалии лишь фикцией. Привилегии для “русских” покупателей земли нередко стимулировали спекуляцию землей велико-россами. Более того, те великороссы, которые покупали земли с более или менее серьезными намерениями, были также временными жите-лями, обитавшими здесь всецело из-за своей службы и тоскующими по их име-ниям во внутренних губерниях. Совсем не удивительно, что имения, при-обретенные ими в юго-западных губерниях, часто сдавались в аренду, при этом большая часть (согласно правительственным данным, примерно три четверти) – полякам,^[30] даже несмотря на законодательные препоны.
Было замечено, что крупные “русские” имения (например, Боб-ринских, Шуваловых, Терещенко) не котировались ниже польских, но экономическое положение “русских” хозяйств средних размеров было много хуже.^[31] Технические новации в польских хозяйствах проводились коллективно, методом широкой взаимопомощи, в то время как “русские” аграрии трудились изолированно. Когда в конце XIX века в Пра-вобережной Украине стали организовываться местные сельскохозяйст-венные общества, они были сугубо экономическими, аполитичными ор-ганизациями. Однако после революции 1905 г. большинство из них по-пало под контроль польских националистов.^[32] Польский язык часто становился общим языком сельскохозяйственных выставок. Да и по-следние часто имели целью показать превосходство “польского хозяйствования”.^[33] Вот почему “русские” землевладельцы, уступая по-лякам в гражданской активности, желали иметь земства как средство влияния на украинских крестьян.^[34]
Так как выборы в первую и вторую Государственные думы отражали численный состав землевладельцев, указанный выше, поляки юго-западных губер-ний послали определенное число своих представителей в Санкт-Пе-тербург. Столыпинский coup d’êtat 3 июня 1907 г. имел результатом введение национальных курий. Другими словами, был установлен потолок количества польских выборщиков. Впрочем, что касается выбо-ров в Государственный Совет, такие махинации были невозможны. Ведь по иронии, из-за антипольской политики царизма в регионе не суще-ствовали земства, губернские и уездные дворянские собрания остава-лись единственными институтами для избрания членов верхней палаты парла-мента. Таким образом, представительство в Госсовете было монополизировано поляками до 1911 г., вплоть до введения в регионе земств.
Отношение к выборам у “русских” и поляков серьезно разнилось. В то время как для “русского” электората был характерен абсентеизм, особенно при выборах в Государственный Совет,^[35] польские избиратели последо-вательно участвовали в выборах даже в Государственную Думу, имея изначально ограниченные шансы.^[36] Доклад, представленный в 1909 г. начальником Волынского губернского жандармского управления гу-бернатору, обрисовал отношения между православной и католической церквями. Согласно этому докладу, многие предки местных православных священников при польском правлении вынуж-дены были перейти в католическое или греко-католическое духовенство и находились под умственным и моральным воздействием “польских панов”. Поэтому православные священники в то время (1909 г.) носили польские фамилии и хорошо владели польской речью, держа в домашних библиотеках старые польские книги. В них наблюдалось “какое-то невольное уважение и преклонение перед всем польским”. А православных ду-ховно-учебных заведениях воспитание было лишено всякой “иезуитской подкладки” и отношения православных священников “более чем миролюбивы, даже к проискам ксендзов, вербующих православных в лоно ка-толической церкви”. Зная о нищенской жизни православных священников, студенты ду-ховных семинарий делами все, чтобы устроиться на государственную службу или в армию, поступить в университет, и только потерпевшие в этих попытках неудачу становились священниками.^[37]
К 1909 г., когда писался этот доклад, православные священники были сильно политизированы, оказавшись идеологическим острием “велико-россизма” в Правобережной Украине, так что картина, нарисованная начальником жандармов, представляется устаревшей для этого времени. Однако, если данный доклад отражает отношения между православной и католической церквями в XIX веке, то мы можем понять причину, по которой католи-ческая церковь могла оставаться влиятельной на всем протяжении века.
Резюмируя анализ, заметим, что латино-католическо-польские традиции превосходили греко-православно-русские в Правобережной Украине даже к началу XX века. Конечно, поляки уже не были теми, кем они были перед восстанием 1863-1864 гг., но они не были и разрушены до та-кой степени, чтобы великороссы могли конкурировать с ними без искусственной поддержки правительством своей позиции и дискриминирующих поляков законов. Вот почему в регионе (1) сохранялось генерал-губернаторство; (2) была организо-вана самая плотная в империи сеть охраны^[38]; (3) земства не были введены до 1911 г., когда были созданы земские учреждении, ба-зировавшиеся при этом на антипольской, дискриминирующей выборочной сис-теме; (4) начальное образование было монополизировано правитель-ством и православными церковно-приходскими школами; (5) предводи-тели губернских и уездных дворянств не избирались, а назначались правительством; и последнее (6), не были введены зе-мские начальники (за незначительным исключением), и мировые посредники, введенные во время Вели-ких реформ, продолжали работать до конца царизма. Как побочный эффект антипольской политики царизма, “русская” элита в этом крае была также лишена существенной части граждан-ских прав, которыми пользовалась элита на другой стороне Днепра. Если ссылаться на излюбленное выражение украинской националистической историо-графии, система государственных институтов в Правобережной Ук-раине после восстания 1863-1864 гг. была “оккупационным режимом”. Единственная оговорка, которую мы обязаны сделать относительно этого выражения, заключается в том, что это было оккупационным режимом по отношению не к украинцам, а к полякам и евреям.

Схема 3.

<img src=http://abimperio.net/pics/mat5.gif>

Из всего разнообразия межэтнических отношений Правобережной Ук-раины только одни, показанные непрерывной линией 1 на схеме 3, изучены более-менее интенсивно. Отношения, показанные непрерывными линиями 2 и 3, привлекали меньше внимания, но историки знали, по крайней мере, о необходимости изучения этих отношений. В противоположность, исследования отношений между управляемыми нациями, показанных пунктирными линиями, остались буквально в зачаточном состоянии. Без этого, однако, национальная политика царизма в западных губерниях империи не может быть понята. Ведь царизм, не имея достаточных управленческих и социополитических ресурсов в регионе, мог управлять западными губерниями только путем вмешательства в существующие напряженные отношения между основными этническими группами региона, а также манипулируя этими отношениями. Было бы ошибкой думать, что мы готовы составить некую общую модель, объясняющую царскую национальную политику, собрав в кучу отношения, показанные непрерывными линиями. Мешанина всегда останется мешаниной, так и не став этнополитическим анализом. Парадигма “тюрьма народов” была порождена не царскими реалиями, а некомпетентностью и ангажированностью историков.
Чем больше юго-западные губернии оказывались “русифицированы” (де-полонизированы и де-семитизированы), тем более сепаратистскими становились украинские националисты. Между старой и новой громадами (старым и новым поколениями украинских националистов), т.е., от поколения М. П. Драгоманова и В. Б. Антоновича, признающих свою “двойственную идентичность” (малорус и одновременно “русский”) и поколением М. С. Грушевского, практически ничего не изменилось с точки зрения национального сознания украинских масс и стратификации украинской национальной элиты. Единственной видимой переменой представляется то, что поляки стали слабее. Как хорошо известно, крупнейшим центром украинофильства был Киев, а затем следовали Подольская и, позади всех, Волынская губерния. Итак, географически также, – чем больше русифицировалась губерния, тем более крепло в ней украинофильство.
Антропологи считают, что национальная идентичность формируется только тогда, когда данная группа населения начинает кому-то противопоставить себя.^[39] Для того, чтобы стать украинским националистом, необходимо противопоставить себя не только полякам и евреям, но также и великороссам. Если последнее условие отсутствует, то данный украинец становится, как правило, носителем “двойственной идентичности”. Так как великороссы, живущие на западной стороне Днепра, были крайне малочисленными, в глазах украинских крестьян они были не более чем абстрактным “начальством” или эпизодическим явлением, получившим прозвище “кацапы”. Такой имидж великороссов среди украинских масс несравним с живой ненавистью к полякам и евреям, вызванной у украинцев ежедневными контактами с ними. Плотные контакты между правобережными украинцами и великороссами установились только в 1930-е гг. Контакты эти ассоциируются у украинцев с голодом 1933 г., широкомасштабными репрессиями, Чернобыльской аварией и другими трагедиями. Принимая это во внимание, кажется вполне естественным, что после полной де-полонизации и де-семитизации Украины с помощью советской власти, украинцы решили обрести независимость и от великороссов.