IV. С Июля по Октябрь. Реакция и распад.

Временное Правительство, ободренное своими успехами в борьбе против большевистствующих ультралевых, после июльских событий перешло к политике реакции, которая ударила по финнам, украинцам, а также по другим национальностям окраин, пытавшимся с некоторым запозданием осуществить свои требования.
Милюков хорошо проанализировал этот процесс на примере Финляндии: связанные со своими сообщниками эсдеками в Петрограде, финны выпустили Манифест о независимости (о правах Сената). Но “коалиция” в Петрограде победила, и финнам пришлось трубить отступление. После 12 июля, смущенно оправдываясь, финны объясняли, что акт 5 июля являлся лишь приготовлением к будущему. Но, в первый раз, заключал Милюков, правительство действовало твердо, что произвело большое впечатление.^[1] Правительство провело аресты социал-демократов в Гельсингфорсе. Более того, 18 (31) июля правительство распустило Сейм и назначило новые выборы на первое октября.
На фоне реакционных мер правительства меньшевики и эсеры также осудили инициативу финнов.^[2] Когда 11 (25) июля финские социал-демократы прибыли в Петроградский Совет, чтобы объяснить свои действия, они получили сухой ответ: “Декреты касательно высших прав Финляндии должны провозглашаться правительством, а взаимоотношения должны решаться Учредительным Собранием.”^[3] “Рабочая Газета” и “Новая Жизнь” сдержанно покритиковали репрессивную и “бестактную” политику правительства в отношении Финляндии.^[4] Лишь большевики высказались в пользу финской независимости. Правда, слово “независимость” они не употребляли. Речь шла только о “правах” Финляндии.^[5]
В то время как в Финляндии ширилось забастовочное движение, губернатор принимал меры по предотвращению заседаний Сейма, которые некоторые члены палаты все еще намеревались проводить.^[6] В результате в Сейме образовалось несоциалистическое большинство, с которым правительство вступило в полуофициальные переговоры, сделав ему несколько уступок. Но Финляндия уже двигалась в направлении гражданской войны: социал-демократы, побежденные на выборах, заявили, что у них “имеются иные способы действовать,” что предвыборная борьба проходила в обстановке “террора”, а финская буржуазия, поддерживавшая российское правительство, уже сформировала “группы самообороны”. В свою очередь, социал-демократы учредили “красную гвардию”, связанную с военизированными российскими большевиками.^[7]
Когда пришел Октябрь, социал-демократы объявили о своей верности “Революции”, а буржуазный Сейм, напротив, провозгласил независимость Финляндии – расклад сил, иллюстрирующий тезис марксизма-ленинизма о соотношении борьбы классов и национальностей.
На Украине компромиссное соглашение 3 июля оставалось половинчатым: признанная Временным Правительством, Рада подчинилась его юрисдикции.^[8] Генеральный Секретариат, составленный по соглашению между Радой и столицей, обладал властью от имени Временного Правительства. Раде же была поручена работа по выработке статута Украины, который должен был быть представлен Учредительному Собранию. Рада предлагала только вариант принципиального соглашения, которое дополнялось содержательным протоколом. Но когда Киев и Петроград совместно составляли текст протокола, возникли значительные разночтения. Придя в себя после июльских дней, кадетские юристы попытались “компенсировать ущерб” за счет украинцев, предлагая им текст, который лишь в очень малой степени отвечал их ожиданиям. Генеральный Секретариат предполагалось превратить в простой административный орган – исполнителя приказов, поступающих из Петрограда (5 августа).^[9] Этот текст спровоцировал бурные дебаты в Раде, но, несмотря ни на что, его рассмотрели и в конце концов приняли. Тому было две причины: мобилизация неукраинских меньшинств (русских, евреев) вокруг принципа автономии (политика меньшего зла) и авантюра Корнилова, которая подтолкнула представителей российской демократии к сплочению. В результате, между Киевом и Петроградом было подписано второе соглашение, но оно оставалось потенциально нестабильным.
Удовлетворенные фактом признания их “индивидуальности”, украинцы, как и финны, желали предотвратить возможные развороты Революции. Для этого они предложили созвать собственную учредительную ассамблею. Несмотря на тот факт, что по настоянию неукраинских меньшинств из ее названия было убрано слово “суверенная”, эта ассамблея по своему статусу не могла подчиняться российскому Учредительному Собранию. Более того, у Петрограда спрашивали разрешение на проведение в Киеве съезда “народов России.”^[10] Ожидалось, что правительство пошлет на него своего делегата.^[11] Заключительная резолюция Съезда Народов России, целью которого провозглашалось превращение “тюрьмы народов в храм свободы”, содержала пожелание о созыве учредительных ассамблей, которые установили бы политический режим и определили бы тип взаимоотношений с федерацией народов России для каждого народа. На этом съезде Украина играла роль двигателя, способного сломать древнее русское государство.
Для Петрограда это было уже слишком. Более того, обращаясь к центральным державам и шантажируя Временное Правительство,^[12] украинские организации все более вовлекались в сражения самой Революции и все чаще – на стороне противников Временного Правительства. Русско-украинский диалог был на грани срыва,^[13] когда разразился Октябрь – в тот момент в Киеве находились украинские националисты и значительная часть русских и украинских большевиков, образовавших с ними коалицию против режима Февраля.^[14]
До июля 1917 года правительство и общественное мнение игнорировали национальное и революционное движение, которое пробудило мусульманский мир.^[15] Во-первых, оно было представлено татарской буржуазией, связанной либо с кадетами, либо с меньшевиками и эсерами.^[16] Во-вторых, казалось, что выдвигаемые этим движением политические и социальные требования вполне могут подождать до созыва Учредительного Собрания.
Всероссийский съезд мусульман сухо принял представителя правительства, а затем осудил правительственную внешнюю политику.^[17] Сам по себе этот факт не очень обеспокоил Петроград. Но когда мусульмане попросили санкции на проведение “военного съезда”, то получили отказ.^[18] Съезд, тем не менее, состоялся в мае 1917 года и продемонстрировал, насколько хрупким было единство мусульманского мира: в “централистской” позиции татар, которых предпочитали деятели Февраля, была пробита брешь теми, кто предлагал учреждение “демократической федеративной республики на территориально-национальной основе.” С этого момента в мусульманском движении (среди киргизов, башкир, в Баку и т.д.) укрепляются центростремительные силы, а татары остаются практически единственными защитниками планов развития институтов, которые стали бы общими для всей мусульманской нации. Они провозгласили национально-культурную автономию тюрко-мусульман России. Таким образом, не дожидаясь созыва Учредительного Собрания, они встали в авангарде мусульманского движения, и большевики, поддержавшие их заключительную резолюцию, не ошиблись (конец июля).
Речь все же не шла о разрыве с Петроградом. Чтобы предотвратить радикализацию мусульманского национального движения, в столицу прибыла делегация для встреч с правительством, которая предлагала ему помощь мусульман против большевиков (после июля), а затем и против корниловского путча (20 июля) в обмен на участие в правительстве. Временное Правительство не возражало и даже пошло на учреждение мусульманского полка. Но Чхеидзе и Церетели были против вхождения мусульман в правительство на том основании, “что не национальности, а партии должны участвовать в правительстве”.^[19]
Правительство и общественное мнение уделяло больше внимания делам на Кавказе, где многое зависело от симпатий населения к Турецкой Империи. С июля по октябрь в “Новом Времени” появилось много редакционных статей на тему “Кавказ в опасности”, причем не всегда “опасность турецкая” отделялась от “опасности горской”.^[20]
Репрессии обрушивались, как и прежде, на те народы, которые подозревались в стремлении к отделению. Более всего они имели место даже не на Кавказе, а в Крыму, где муфтий был арестован за воззвание, в котором призывал мусульманских солдат не участвовать в войне с внешним врагом. Пострадали и киргизы. Инициаторами репрессий против них были русские поселенцы, призвавшие на помощь Петроградский Совет, который принял обращение к киргизам: им предлагалось жить в мире с поселенцами до созыва Учредительного Собрания.^[21]
Таким образом, “внимание” Февральской Революции к национальным меньшинствам выражалось по-разному, в зависимости от того, насколько эти меньшинства были готовы принять политику правительства.
Применительно к киргизам и населению Туркестана вообще сложно говорить о какой-либо “национальной политике”. По крайней мере, к Туркестану в Петрограде относились как к зависимой территории: вначале пообещали введение “нового порядка”, а затем объявили, что аграрная реформа в этих областях проводиться не будет, что тут же вызвало негативную реакцию “туземцев.” За исключением нескольких административных реформ правительство Керенского, по сути, ничего для Туркестана не сделало, если не считать издания прокламации в чисто колониальном стиле в ответ на тревожные для центра новости.^[22]
Лишь Хива и Бухара дождались подразумеваемого признания своей “индивидуальности”, поскольку обитатели этих “эмиратов” были лишены права избирать в Учредительное Собрание. Не усилило ли это позиции феодалов этих ханств?
Напротив, националистическое движение чагатаев полностью игнорировалось. Лишь когда в результате голода летом 1917 года население Туркестана начало реформировать свою жизнь самостоятельно, это вызвало беспокойство русских поселенцев. Ничего из того, что происходило на съездах, собиравшихся в Ташкенте или Коканде, не достигало Петрограда, где преобладали иные заботы.
Поражение в Финляндии и на Украине, неудача мусульманской политики, неудовлетворенность эстонцев и литовцев – таков был итог деятельности правительства в национальном вопросе накануне Московской конференции.^[23] На ней были слышны лишь голоса евреев, армян,^[24] грузин – эсеров или лояльных меньшевиков. Насколько нам известно, организации, наиболее враждебно настроенные по отношению к правительству (Социалистический комитет Казани, Крымская Милли Фирка и т.д.), даже не прислали на конференцию своих представителей.
Давление национальностей на центр стало настолько сильным, что 28 сентября правительство приняло декларацию, по духу близкую резолюции июньского Съезда Советов: “Признание права на самоопределение всех народов будет установлено на основаниях, установленных Учредительным Собранием”.^[25] Правительство, кроме того, предложило сформировать комиссии по каждой национальности с целью подготовки дебатов на Учредительном Собрании: через семь месяцев после отречения царя!
Час истины настал, наконец, в октябре, когда, в рамках подготовки к Парижской конференции, бюро Съезда Советов дало свои инструкции М. И. Скобелеву (меньшевику).^[26] Россия признавала полное право Польши, Литвы и Латвии самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Терещенко, министр иностранных дел и преемник Милюкова, тем не менее, заявил, что если эти три страны станут независимыми, Россия утратит выход к свободным морям.
На временном Совете Республики Милюков поражался тому, что в этих условиях Терещенко следует линии Совета. Он получил неожиданную поддержку в резолюции Совета крестьянских депутатов, также озаглавленной “Инструкция Скобелеву”. Вслед за правительством и Советом Рабочих и Солдатских Депутатов, Совет крестьянских депутатов одобрял формулу “мир без аннексий и контрибуций на основе права народов на самоопределение.” Пункт 2 резолюции уточнял, что формула эта также применима к народам России, но, добавлялось в инструкции, “территория российского государства должна оставаться неизменной...” Чернов (эсер) и Дан (меньшевик) защищали эту версию “национальной политики” на Временном Совете Республики. Дан пояснял, в частности, что программа Революции включает в себя требование дать народам право на самоопределение, но это не означает, что они должны получить независимость. Право на самоопределение, продолжал Дан, должно способствовать сохранению тесных связей с Россией, и получившие это право народы должны остаться в составе свободной России.
В этом было что-то от ленинизма, с той лишь разницей, что, говоря примерно то же самое, большевики поддерживали движение народов к независимости и ослабляли тем самым “буржуазное” государство. Меньшевики и эсеры противились самостоятельности национальностей и стали мишенью для объединившихся большевиков и националистов.
С февраля по октябрь проблема национальностей оставалось далекой от разрешения – более того, ситуация продолжала ухудшаться. В феврале меньшинства еще питали надежды, октябрь они встретили глубоко разочарованными. Кроме того, так или иначе, они уже конституировались в качестве государств в государстве. Именно эту ситуацию и унаследовал большевизм.
Неудача Февральской Революции может быть объяснена причинами разного порядка. Буржуа и социалисты, движущая сила нового режима, недооценивали или плохо понимали национальные проблемы; декларация 19 марта/2 апреля поставила вопрос об угнетении индивида, но не признала за народами самостоятельности, тем самым унизив чувство национального достоинства. Более того, заботой буржуа было укрепление структуры государства, властителями которого они собирались стать; “права” национальностей были помехой на этом пути, поэтому их либо игнорировали, либо нарушали. Социалисты же придавали своей миссии универсальное значение. Сражаясь с Германией, они предлагали решение, которое освободит все человечество. Нетерпение “наций” раздражало этих интернационалистов, которые считали, что вот-вот начнется новая эра, в которой все эти требования уже не будут актуальны. Несомненно, как первые, так и вторые еще недавно сотрудничали с национальными движениями в борьбе с царизмом. Им были сложно вообразить, что между их целями и целями их братьев - буржуазии и социалистов национальных окраин – могут быть непримиримые противоречия. И когда после апреля 1917 года большевики в свою очередь стали заигрывать с национализмом (на этот раз объединяясь против деятелей Февраля), социалисты и буржуа были возмущены. Столкнувшись лицом к лицу с этой новой угрозой, они стали искать союзников там, где те еще могли быть, т.е. среди консервативных элементов. При этом они пожертвовали “доктринальной чистотой.”
Непоследовательные деятели Февраля, в силу самой природы созданного ими режима, не смогли предложить национальным движениям ничего кардинального. Подобно царю, буржуазия и сотрудничавшие с ней социалисты вели борьбу с теми народами, которые, в силу объективных причин, ориентировались на противников России в войне. Находясь под прессингом со стороны национальных меньшинств, деятели Февраля уклонялись от уступок, ссылаясь на необходимость защиты Революции, что для них означало защиту российского государства. Как заметил В. А. Маклаков (которого сложно подозревать в пристрастности), они защищали империю, и использовали насилие, хотя хотели отменить и то, и другое.
Сотрудничество социалистов и буржуазии исключило всякую реформу структур управления, в особенности – на национальных территориях, которые, подобно Украине или Центральной Азии, представляли собой “охотничьи угодья” русского и западного капитализма.
Добавим, что деятели Февраля пытались (их добрая воля очевидна) идти навстречу требованиям национальных меньшинств, но они не могли действовать решительно: реакция солдатских (русских) Советов, поселенцев (русских) в Центральной Азии и на Кавказе, реакция профессоров (русских) Киевского университета или Совета рабочих (русских) депутатов Гельсингфорса демонстрирует, что русская нация была охвачена неосознанным шовинизмом, который часто прикрывался риторикой интернационализма и патриотизма.
Переломить эту ситуацию не могла ни война непримиримых интересов, ни компромисс между ними, ни отказ от решения проблем (например, передача аграрного вопроса в ведение Учредительного Собрания), а только ураган реформ, который затянул бы и русских, и представителей меньшинств в круговорот сотворения нового мира. Именно это и попытаются осуществить большевики.