Вернувшись к известной цитате из “Постановления” правительственного жюри, она действительно показала, какие чудеса может творить диалектический метод, применяемый мастером советского исторического ремесла. Оказывается, историки, обращавшиеся к партийному документу за руководящими указаниями, просто не поняли его глубинного смысла: рассматривая вопрос о присоединении национальных окраин к России, они принялись наперебой трактовать этот процесс как “наименьшее зло”. Но, замечает Нечкина, “любое наименьшее зло есть все же зло, то есть отрицательное понятие”. А на самом деле партия ориентировала ученых рассуждать “не о зле как таковом, не об отрицательном моменте, а как раз о моменте положительном... В этом установлении положительного момента, собственно, и заключена основная мысль [руководящей] цитаты”.
Однако это – только начало, так сказать, методологическое вступление. Дальше Нечкина показывает, что такое диалектика в действии. “Царизм был тюрьмой народов – эта формула глубоко верна, – пишет она. – В этой тюрьме томился и старший брат народов нашей страны – великий русский народ... В борьбе против общего врага – царизма – слагалась дружба наших народов в ее начальной форме. Позже дружба расширилась, окрепла, расцвела и приобрела новое качество... Она стала братством народов на основе величайшего исторического дела – строительства нового, социалистического общества, движения к коммунизму”. Перечислив впечатляющий ряд вполне позитивных примеров культурного взаимовлияния народов, входивших в состав Российской империи (“казахский народ узнал письмо Татьяны к Онегину и запел его как свою народную песню” и т.п.), историк приходит к выводу, что все приведенные ею факты безусловно имеют отношение к аннексии нерусских народов Россией, но столь же безусловно не могут найти отражения в формуле “наименьшего зла”. “Эти факты – добро, а не зло, – оптимистически завершает Нечкина свои диалектические упражнения. – ...В этих фактах виден рост дружбы народов, которая потом перейдет в братство народов...” В заключение своей программной статьи маститый профессор дает концептуальные советы “младшим товарищам”: “При оценке результатов включения народов в состав России историки должны обращать особое внимание на факты общения народов, на то новое и положительное, что вопреки царизму вносил в хозяйственную и культурную жизнь народов великий русский народ. Задача историков – обрисовать историческую перспективу единения... разных народов под руководством старшего брата – русского народа...”^[1]
Казалось бы, виртуозная словесная эквилибристика Нечкиной и построенная ею историческая конструкция давали исследователям возможность выйти из созданной еще в 20-е – 30-е гг. историографической ситуации без окончательной потери лица. Однако коммунистическое руководство осталось недовольно не за страх, а за совесть выполненной работой. Оно, судя по всему, хотело полностью похоронить свою же собственную злополучную формулу “наименьшего зла” и готово было согласиться на более топорное, но идеологически надежное решение проблемы. Выступая на ХIХ съезде компартии, первый секретарь ЦК КП Азербайджана М. Д. Багиров не поленился подвергнуть специальной критике Институт истории и его орган за “неправильный подход к вопросам, относящимся к истории народов СССР”. Вместо того, чтобы на основе многочисленных исторических данных, архивных материалов и документов во весь рост поставить вопрос о “прогрессивности и благотворности” присоединения нерусских народов к России, строго указывал азербайджанский руководитель, журнал затеял “беспредметную и абстрактную дискуссию” по статье Нечкиной о формуле “наименьшего зла”. По словам Багирова, это обсуждение не только не помогло историкам в национальных республиках, но, наоборот, еще больше дезориентировало их.^[2] После сурового окрика с высокой партийной трибуны историкам (которые “хотели, как лучше”) ничего не оставалось, кроме унизительного покаяния. Редакция “Вопросов истории” признала свою вину в организации вредной дискуссии вокруг проблемы, “уже давно решенной марксистско-ленинской наукой”. Одновременно руководство журнала в порядке самокритики отметило, что советские историки сделали еще очень мало для освещения “той бесценной помощи, которую великий русский народ оказывал и продолжает оказывать всем народам нашей страны”.^[3]
Власть, однако, не удовлетворилась самокритикой ученых. Нет никакого сомнения в том, что советская идеологическая верхушка придавала чрезвычайно большое значение затронутой историками теме. Свидетельством ее озабоченности была специальная статья в ведущем партийном журнале “Коммунист”, которую Политбюро, по-видимому, поручило написать тому же Багирову. Этот текст был призван, как тогда говорили, “закрыть вопрос”. Как и все директивные документы партии, статья Багирова была написана очень доходчиво и без обиняков разъясняла, “что такое хорошо и что такое плохо”. Попросту говоря, историкам давались четкие указания, как надо и как не надо интерпретировать прошлое. “Ведущей, объединяющей, цементирующей, руководящей силой в семье народов нашей страны является их старший брат – великий русский народ. Это положение и роль русского народа в семье народов Советского Союза имеет глубокие исторические корни”. Вот как должен, по мнению Багирова, выглядеть основной тезис, от которого должны отталкиваться все исследователи национальных отношений в России / СССР. А вот “механически применять понятие “наименьшее зло” и, таким образом, недооценивать историческую роль русского народа, с точки зрения вождя азербайджанских большевиков, – предосудительно и идеологически вредно: “Умаляя значение присоединения нерусских народов к России, преуменьшая роль русского народа в развитии всех народов нашей страны, некоторые историки, по существу, стоят на антимарксистских, антиленинских позициях “школы” Покровского и повторяют утверждения буржуазных националистов – этих злейших врагов наших народов”.^[4]
Сигнал партии был услышан. В том же “Коммунисте” А. М. Панкратова поспешила отрапортовать, что ученое сообщество взяло на вооружение кремлевские директивы и будет “действовать соответственно”. “Долг советского исследователя, – обращалась она одновременно и к руководству и к подчиненным – показать правдиво... последствия присоединения отдельных народов к России, их возрастающее сближение... Следует показать, как новые экономические, социально-политические и идеологические условия привели к формированию в нашей стране новых движущих сил советского общества: морально-политического единства, советского патриотизма, дружбы народов”.^[5]
Смерть Сталина, ХХ съезд КПСС и начавшаяся “оттепель” не могли, разумеется, не сказаться на состоянии советской исторической науки.^[6] К. Штеппа описал изменения, произошедшие в историографии в середине 50-х – начале 60-х гг., используя метафору гегелевской диалектической триады. Борьба за марксистскую ортодоксию, завершившаяся триумфом “школы” Покровского, выступала в его концепции в качестве некоего “тезиса”; падение Покровского и критика его интерпретации российского прошлого, более чем вольное обращение Сталина с марксистскими догмами (так называемый “творческий марксизм”) и очевидный крен в сторону русского национализма, соответственно, представали как “антитезис”; отказ от наиболее вопиющих сталинистских крайностей в историографии являлся, таким образом, “отрицанием отрицания” и своего рода “синтезом”.^[7]
Конструкция Штеппы вполне подходит для анализа того, как советские ученые интерпретировали в оттепельные годы историю “межнациональных отношений” в Российской империи и СССР. Коррекция одиозных великодержавных девиаций, не приведшая, впрочем к полной реабилитации “антиимпериалистических” подходов Покровского, в конечном итоге действительно остановилась на своеобразном “синтетическом” наборе основных идеологем: судьбы всех народов СССР переплелись еще в далекой древности; присоединение нерусских народов к России было для них несомненным благом; историки, занимающиеся “национальным вопросом”, должны в своих исследованиях руководствоваться принципами советского патриотизма и пролетарского интернационализма, что означает “непримиримость к пережиткам буржуазного национализма” и “борьбу с отдельными проявлениями национальной замкнутости и исключительности”; взятая в целом, история СССР являет собой процесс всемирно-исторического значения, а именно – постоянное сближение и взаимообогащение социалистических наций.^[8]
Можно сказать, что эта фаза “синтеза” продолжалась в течение трех последних десятилетий существования СССР вплоть до самого его распада. Отказ от грубой и прямолинейной политики русификации, безудержной пропаганды “русского первенства” и свертывание наиболее нелепых проявлений “историографического империализма” не сняли с повестки дня вопрос о поддержании и укреплении единства многонационального советского государства. В принципе, “синтез” был очередным компромиссом: партия (как это уже случалось в начале 20-х гг.) вновь предложила более осторожно и гибко подходить к вопросу о соотношении национального и интернационального. Основной теоретической конструкцией, обеспечивавшей относительную стабильность компромисса, стала концепция новой исторической общности людей – советского народа.^[9] С одной стороны, новая идеологическая формула признавала историческую правомерность и значимость национального (национальной культуры, идентичности, государственности). С другой стороны, сам факт возникновения новой – интернациональной – общности людей совершенно определенно указывал на магистральное направление общественного развития, долженствующего привести в конечном итоге к диалектическому триумфу интернационального над национальным. Говоря “деревянным языком идеологии”, “национальное поднимается до уровня интернационального, а это последнее воплощается в основном содержании национального, причем сфера узко-национального, национально-специфического постепенно сокращается...”.^[10] В области межнациональных отношений формула “новой исторической общности” удачно, как казалось советским идеологам, характеризовала успешное завершение процесса строительства социализма в одной стране. По сути, она была реализацией давнего стремления конституировать Советский Союз, пусть и в несколько завуалированной форме, как “нацию-государство”. В этом смысле прав В. Тишков, отмечающий, что “теоретики и политики в СССР обменяли слово нация на кажущееся внешнему миру несуразным понятие единый советский народ, но этот вполне легитимный новояз выполнял ту же самую функцию, что и слово нация в других странах мира”.^[11]
Однако найти броскую идеологическую формулу – это в лучшем случае еще только полдела. Гораздо сложнее – внедрить общесоюзную идентичность в сознание масс, заставить, скажем, молдаванина или туркмена поверить в существование советского народа как “воображенного сообщества” и почувствовать себя его частью. Примечательно, что ученые, занимавшиеся разработкой проблем общественного сознания в СССР, прекрасно понимали и, в общем-то, откровенно писали, что решить эту задачу можно было только в ходе настойчивой и целенаправленной пропагандистской работы. “Важно подчеркнуть, – указывал, например, один из ведущих исследователей национальных отношений в СССР М. И. Куличенко, – что если национальное сознание может складываться на уровне обыденного, то самосознание новой исторической общности возникает в результате историко-теоретической разработки, распространяясь в массах с помощью воспитательной работы Коммунистической партии и Советского государства”.^[12] При этом целью “историко-теоретической разработки” и построенной на ее основе “воспитательной работы” должно было быть сохранение центральным руководством эффективного контроля над прошлым народов. Причина, по которой Кремль хотел быть “властителем истории”, декларировалась прямо и недвусмысленно: “национальное самосознание народа, как и самосознание отдельной личности, в значительной мере покоится на свойствах памяти. Человек не может осознать себя как устойчивую ценность, если он не помнит своего прошлого и не сознает преемственности своих мотивов и деятельности. Точно так же и народ осознает свою общность прежде всего через общность своей культуры, исторических судеб и традиций. Национальное самосознание есть всегда историческое самосознание, устанавливающее преемственность настоящего и будущего с прошлым”.^[13] Как видим, советские идеологи 60-х – 80-х гг. прекрасно – не хуже Кундеры! – осознавали тесную взаимосвязь между национальной идентичностью и историческим самосознанием. Следовательно, они ясно видели как потенциальную угрозу “единству” со стороны “неконтролируемой истории” (не исключено, что именно поэтому Хрущев однажды бросил свою известную фразу о том, что историки – “опасные люди”), так и ощутимую пользу “партийной историографии” в деле дальнейшего сплочения социалистических наций.
Что касается формулы “советского народа”, то здесь роль историков была абсолютно ясна и, одновременно, предельно ответственна: надо было наполнить умозрительную концепцию ярким и привлекательным содержанием, придав ей историческое измерение. В связи с этим исследователи должны были руководствоваться двумя основными методологическими тезисами: 1) история СССР и национальные истории “субъектов федерации” соотносятся, как целое и часть; 2) дружба народов Советского Союза – феномен, имеющий глубокие исторические корни. Обе идеи были четко сформулированы в двух программных докладах на Всесоюзном совещании историков в 1962 г. “Необходимо, чтобы история отдельных республик освещалась как часть истории всей страны, в тесной связи с историей других народов нашей Родины”, – наставлял собравшихся в зале профессионалов секретарь ЦК КПСС Б. Н. Пономарев.^[14] “Анализ истоков дружбы народов нашей страны – ...одна из важнейших задач советских историков”, – убеждали коллег М. П. Ким и И. А. Федосов.^[15]
Вооруженные в очередной раз обновленной методологией, советские историки дружно принялись за работу. Так, поиски истоков новой интернациональной общности оказались настолько захватывающими, что подчас заводили исследователей буквально в толщу истории. “Великая Октябрьская социалистическая революция положила начало процессу формирования новой исторической общности людей – советского народа, – писала, например, Н. Е. Бекмаханова. – Но формирование исторических предпосылок и факторов образования советского народа как общности началось задолго до Октября. Корни этого процесса уходят вглубь предшествующих столетий... Важной предпосылкой для возникновения советской общности явилось включение нерусских народов в состав России. Экономико-культурные связи между нациями и народностями в рамках Российской империи способствовали созданию предварительных тенденций для формирования (уже в советское время) этой общности... Еще задолго до Октября был накоплен громадный опыт экономического и культурного взаимообщения трудящихся масс народов, шло их сближение... Сама логика исторического развития способствовала сближению народов страны, объединению их вокруг русского народа”.^[16]
Еще более радикальное суждение о времени формирования советского народа было высказано М. А. Андреевым. По его мнению, “начало образования и формирования его можно отнести к началу территориального расширения Русского национального государства и превращения его в государство многонациональное. Тогда уже начали складываться единая территория, единый язык межнационального общения, создание единой интернациональной общности, зачатки дружбы народов России и т.д.”^[17] Не удивительно, что столь экстравагантные попытки “изобретения традиций” вызвали критику более ортодоксальных коллег, которые призвали исследователей, разрабатывавших проблему советского народа, не слишком увлекаться погружением в глубины исторического прошлого.^[18] “Чувство коммунистических приличий”, упоминавшееся Г. П. Федотовым, вновь дало себя знать, выступив в качестве своеобразного ограничителя чересчур вольной интерпретации прошлого. Постепенно в отечественной историографии утвердилась “марксистская “ точка зрения М. П. Кима, акцентировавшего в своих трудах прежде всего историческую роль КПСС и интернациональные традиции пролетариата. Именно последние сыграли, по мнению ученого, исключительно важную роль в обеспечении победы Октябрьской революции, а уж она как раз и была той реальной предпосылкой, которая положила начало зарождению советского народа как новой исторической общности людей. Советский народ, утверждал Ким, – это “первая социалистическая коллективность людей”, явившаяся “закономерным следствием победы Октябрьской революции и утверждения социалистического общественного строя в СССР”.^[19] Симптоматично, однако, что в 1980 г., во время обсуждения проблемы становления и развития советского народа на “круглом столе” в редакции журнала “История СССР”, тот же Ким подверг критике тех исследователей, которые трактовали появление новой общности без учета “исторической почвы и преемственной связи с прошлым”. “Советский народ как новая историческая общность людей имеет не только историю, он имеет и предысторию. Его становление и складывание необходимо изучать в неразрывной связи со всем прошлым: историей и предысторией”, – указывал академик и авторитетно советовал коллегам тщательно исследовать “преемственную связь советского народа с народом дооктябрьской эпохи”.^[20]
Как показывает анализ советской историографии эпохи “зрелого социализма”, обе интеллектуальные тенденции – трактовка истории СССР как единого целого и проекция концепции советского народа в дооктябрьское прошлое – оставались актуальными вплоть до самого конца 80-х гг.^[21] В октябре 1987 г. в Таллинне была проведена Всесоюзная научная конференция “Общность исторических судеб народов СССР: история и современность”. Названия всех пяти образованных на форуме секций говорили сами за себя: “Победа Великой Октябрьской социалистической революции и развитие национальных отношений нового типа”, “Межнациональные отношения в условиях совершенствования социализма. Советский народ – новая социальная и интернациональная общность”, “Роль истории в патриотическом и интернациональном воспитании молодежи”, “Взаимосвязи народов СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции”, “Вхождение народов в состав России и его прогрессивное значение”. В научном отчете о конференции отмечалось, что выступавшие специально выделяли “особую роль фактора образования Российского государства в формировании общности исторических судеб народов СССР... В докладах и сообщениях подчеркивалось объективно прогрессивное значение вхождения народов нашей страны в состав Русского государства”. В принятых учеными рекомендациях предлагалось “поднять уровень исследований, посвященных историческим связям народов”, “приложить максимум усилий к комплексной разработке истории присоединения и объективных последствий вхождения в состав России народов Прибалтики, Украины, Белоруссии, Молдавии, Поволжья, Сибири, Кавказа, Средней Азии, Казахстана” и, конечно же, “углубить критику буржуазных фальсификаций проблемы исторической общности советский народ”.^[22]
Выступая в июле 1987 г. на Всесоюзной сессии Совета по координации научной деятельности Отделения истории АН СССР, акад. С. Л. Тихвинский подверг критическому анализу состояние исторических исследований в ряде союзных республик. Среди отмеченных недостатков он особо выделил выпячивание национальных особенностей, противопоставление истории и культуры отдельных народов, а также недостаточно полный учет в развитии советских республик “братской помощи” народов СССР и в первую очередь – русского народа. “Причина появления подобных перекосов заключается в отрыве освещения истории республик от региональной и общероссийской истории”, – подвел итог Тихвинский. Исправить “перекосы” мог, по его мнению, лишь проверенный рецепт: академик недвусмысленно заявил о необходимости “решительно преодолевать порочную тенденцию деления науки на украинскую или азербайджанскую, центральную или периферийную: есть одна советская историческая наука, твердо стоящая на почве марксизма-ленинизма, социалистического интернационализма”.^[23]
Еще в 1989 г. на “круглом столе” по национальному вопросу, проведенном редакцией “Вопросов истории”, замдиректора Института этнографии АН СССР Р. Ф. Итс продолжал настойчиво убеждать собеседников (которые, впрочем, и не возражали), что советский народ – объективная реальность. “Необходимо разоблачать наших идеологических противников, которые пытаются утверждать, будто дружба народов – это фикция, советский народ – это выдуманное понятие”, – пламенно призывал он собратьев по историческому цеху.^[24]
Что и говорить, история подчас может быть убийственно лукавой: уже очень скоро объективной реальностью стало исчезновение единого “советского народа”, единой советской исторической науки и единого (санкционированного центральным руководством, которое также кануло в Лету) образа прошлого. Здесь не время и не место рассматривать причины резкого роста националистических настроений в союзных республиках и роль этнонационализма в распаде СССР.^[25] Для нашей темы, однако, важен тот факт, что региональный национализм немедленно мобилизовал профессиональных историков на местах, ибо, как образно заметил Эрик Хобсбаум, “историки для национализма – это то же самое, что выращивающие мак пакистанцы для наркоманов-героинщиков: мы поставляем необходимое сырье на рынок”.^[26] Именно мобилизованная историческая наука в национальных республиках нанесла ряд смертельных ударов по “истории СССР” (как в свое время “окраинные” интеллектуалы – по “традиционной схеме” русской истории в преддверии 1917 г.) еще до того момента, когда одной зимней ночью государственный флаг Советского Союза медленно сполз по шпилю здания Сената в Кремле. Был ли бунт национальных историй неизбежен? По-видимому, да; по крайней мере, с того момента, как социалистические “квази-нации” пожелали стать настоящими “нациями-государствами”. Для того, чтобы совершить подобное преображение, они должны были обратиться к своему прошлому и радикально пересмотреть его советскую интерпретацию, мешающую им стать “нормальными”, “такими, как все”. Возвращение контроля над собственной историей стало conditio sine qua non будущего независимого существования постсоветских государств. И вот этот-то процесс был абсолютно неотвратим, поскольку “нации без прошлого – терминологическое противоречие. Прошлое – это то, что творит нацию, прошлое – это то, что утверждает одну нацию перед другими. Историки же – это люди, создающие прошлое”.^[27]

* * *

Итак, советский “имперский проект” потерпел историческое поражение. Почему? Существует несколько причин, обусловивших его бесславный конец. Во-первых, это “сопротивление материала”. Неспособность создать воображенное сообщество Советский Союз в конечном итоге подтверждает правоту идеи Энтони Смита о существовании объективных факторов в виде складывающихся на протяжении веков этнокультур с их языками, мифами, символами, памятью, которые, с одной стороны, выступают в качестве основы для любого нациестроительства, а с другой – ставят жесткие пределы для социальной инженерии. “В противовес тому, что говорят конструктивисты и постмодернисты, – верно замечает современный украинский историк Ярослав Грицак, – существуют определенные историей границы, за которыми тяжело или вообще невозможно манипулировать коллективными идентичностями”.^[28]
Во-вторых, Советский Союз в том виде, в каком он существовал с 1922 по 1991 г., являлся историческим компромиссом между коммунистической доктриной и этнонационализмом. Поставив перед собой в качестве основной цели достижение безгосударственного и безнационального мирового порядка, Ленин и большевики, в то же время, трансформировали бывшую Российскую империю в этно-территориальную федерацию – союз национальных республик, каждая из которых сохранила свои культурные особенности и определенные возможности для их дальнейшего развития. Федеративный принцип, институциализировавший национальные чувства и культуры, разумеется, создал постоянно действующую объективную основу для возрождения национализма. Однако центральное руководство в течение 70 лет удерживало ситуацию под контролем, исподволь формировало (в том числе с помощью исторических манипуляций) “общесоветскую” идентичность и даже пыталось изменить условия компромисса в свою пользу (доминирование русского национализма в 40-х—50-х гг., лозунг “слияния наций” в начале 60-х гг.), опираясь в основном на идеологическую легитимацию режима. Крах коммунистической идеологии не оставил созданной Кремлем конструкции никаких шансов.
Третья причина тесно связана со второй. Необходимость постоянно балансировать между марксистскими догмами и этнонационализмом не позволила правящей коммунистической верхушке четко сформулировать интеграционную идею, определить сущность советского “имперского проекта”. “Генеральная линия” все время колебалась между двумя позициями – возвращением к традиционной идее “русской/советской нации” (т.е. откровенной централизацией и русификацией) и созданием некоей надэтнической идентичности, окончательно не останавливаясь ни на одной из них. Результатом долгих и мучительных исканий стала в конце концов невыразительная концепция советского народа, который, по утверждениям правоверных коммунистических идеологов, не являлся ни этническим, ни надэтническим образованием, но был некоей аморфной интернациональной общностью. Ясно, что в таком виде этот интеллектуальный конструкт мог существовать только при условии безальтернативного господства на всей территории СССР марксизма-ленинизма.
Примечательно, что некоторые заинтересованные наблюдатели за рубежом (прежде всего, те “школы мысли” в среде русской эмиграции, которые признавали определенную преемственность между исторической Россией и СССР) прямо призывали большевиков занять более прочные позиции в “национальном вопросе”. Сменовеховцы, исповедовавшие идеологию национал-большевизма (являвшегося гетерогенной комбинацией революционного патриотизма, традиционного русского национализма и обновленного этатизма), активно поддерживали русификацию и централизацию. Еще в марте 1920 г. один из лидеров национал-большевиков Николай Устрялов удовлетворенно писал в “Новостях жизни”: “Как это, быть может, ни парадоксально, но объединение России идет под знаком большевизма, ставшего империалистичным и централистичным едва ли не в большей мере, чем сам П. Н. Милюков”.^[29] Вскоре редактор первого номера “Смены вех” констатировал в передовой статье глубоко русский характер “русской революции” и большевизма. Рассуждая о “национальной мистике” и “миссии России”, он приходил к совершенно определенному политическому выводу, что “примеры Армении, Грузии, Азербайджана показали, к чему ведут “национальные мечты малых народов”, органически не могущих жить самостоятельно; ...да и балканизация Европы уж не очень-то соблазнительный пример, чтобы по рецепту самоопределения народов устраивать балканизацию России...”^[30] В следующем номере журнала С. Лукьянов в статье “Революционное творчество культуры” прямо писал: “Основной культурно-исторической задачей революции 1917 года было создание условий для восстановления русского культурного единства”.^[31] Наконец, в 1934 г. в шанхайском “Нашем времени” Устрялов, быть может, одним из первых выдвинул идею “советской нации”, сплоченной в едином государстве усилиями русских и идейно сцементированной марксизмом.^[32]
Другой – более демократичный и децентрализованный – вариант решения “национального вопроса” выдвигали евразийцы, предлагавшие постепенно формировать у народов СССР надэтническую идентичность – “евразийский национализм” или, вернее, иерархию идентичностей. Евразийцы рассматривали историческую Россию-Евразию как единство, а евразийское государство – как “собор национальностей” и “собор вер”. “Евразийцы понимают Россию как “собор народов”, – писал Петр Савицкий. – Они считают, что и политическое объединение этой огромной территории является результатом усилий не одного лишь русского народа, но и многих народов Евразии”.^[33] Концепцию “евразийского национализма” специально разрабатывал кн. Николай Трубецкой. Ее центральный тезис выглядит следующим образом: “Национализм каждого отдельного народа Евразии (современного СССР) должен комбинироваться с национализмом общеевразийским... Каждый гражданин такого государства должен сознавать не только то, что он принадлежит к такому-то народу, ...но и то, что самый этот народ принадлежит к евразийской нации. И национальная гордость этого гражданина должна находить удовлетворение как в том, так и в другом сознании”.^[34]
Советские коммунистические теоретики в конце концов выбрали (в значительной степени – из-за идеологических ограничений) нечто среднее – неопределенную и рыхлую концепцию советского народа с ее главным лозунгом “расцвета и сближения” наций. Как мы все знаем, схватка этого анемичного интеллектуального продукта с полнокровным этнонационализмом не была долгой.