Во второй половине XVIII в. реформы Екатерины II создали механизмы управления разнородным населением и разнообразными территориями, обеспечив устойчивость империи по крайней мере до середины следующего столетия. Этому способствовало социальное законодательство екатерининского царствования, направленное на формирование сословной структуры общества. Как часть этой структуры должно было появиться городское сословие, “третий чин” или “средний род людей” в терминологии второй половины XVIII в. Главной тенденцией сословного законодательства той эпохи была унификация, отвечавшая представлениям императрицы и государственных деятелей ее царствования о значении городов и роли городских жителей в экономике и социальной структуре государства. В основе этих представлений лежали политико-экономические и философские идеи, возникшие в Европе XVII-XVIII в.

Согласно философу Эрнсту Кассиреру, многие концепции эпохи Просвещения являлись символическими построениями, предназначенными для описания и воплощения нового будущего для человечества: природа и особенность этической мысли такова, что она никогда не может ограничиться принятием “данного”. Поэтому “великие политические и социальные реформаторы постоянно сталкивались с необходимостью подходить к невозможному как к возможному”.^[1] Для них будущее становится “идеалом”, предпосылкой высшей культурной деятельности, но не просто ожиданием, а императивом человеческой жизни, который выходит за пределы практических нужд.^[2] Такого рода деятельность была характерна для Екатерины II. Для нее условием “общего блага” (“блаженства каждого и всех”, достижение которого считалось в ту эпоху обязанностью государя) было создание универсальных законов. Сравнение последних с “платьем”, которое бы годилось для всех, в высшей степени характерно для этой концепции. Законы “должны служить и Азии и Европе”, несмотря на разницу “в климате, в людях, в привычках, даже в мыслях”.^[3] Трудность воплощения этой задачи состояла в том, что, согласно авторитетному в середине XVIII в. политическому учению Шарля Монтескье, законы должны соответствовать “физическим свойствам страны, ее климату… качествам почвы, ее положению, размерам, образу жизни ее народов… степени свободы, допускаемой устройством государства, религии населения, его склонностям, богатству, численности, торговле, правам и обычаям”,^[4] – почти невыполнимые условия в реальности Российской империи. Но императрица была уверена в том, что добродетель происходит из порядка, и чтобы сделать людей добродетельными, следует упорядочить их жизнь до самой последней мелочи. Она была убеждена в том, что человеческое счастье определяется законами.^[5]

Закон, оформляющий сословную структуру в России, являлся необходимым условием модернизации, на путь которой вступила Россия на рубеже XVII-XVIII вв.^[6] С одной стороны, он должен был обеспечить социальную основу формирования административного аппарата,^[7] с другой – именно сословия европейского типа считались гарантией защиты от деспотического правления. В отличие от деспотии, которая управлялась волей государя, монархия основывалась на “установленных неизменных законах” и опиралась на сословия.^[8]

Чтобы создать систему сословий, Екатерине II необходимо было преодолеть посредством законодательства социальные традиции допетровской Руси, т.е. подвижность и нечеткость границ между группами в обществе, несоответствие формального статуса человека его фактическому положению и занятиям. Учитывая значимость правовых определений (и вообще “правильных законов” в программе екатерининского царствования), отсутствие четко проведенных социальных границ в русском обществе являлось, по словам историка Элизы К. Виртшафтер, тем более очевидным.^[9]

Ю. М. Лотман писал, что одной из основных черт русской культуры послепетровской эпохи было “своеобразное двоемирие: идеальный образ жизни в принципе не должен был совпадать с реальностью”.^[10] Социальное законодательство екатерининской эпохи было, как и многие законодательные акты эпохи Просвещения, продуктом не столько реальности, сколько представлений о том, какой она должна быть. С этой точки зрения и рассматривается в данной работе законодательство в отношении городского населения, а вопросы его реализации и влияния на последующее развитие русского города не затрагиваются. Однако значение этой проблемы ни в коей мере не отрицается, более того, она является необходимой частью исследования реформ второй половины XVIII в.^[11]

Как ни парадоксально, чтобы определить социальный статус горожан, необходимо было решить проблему записи в город крестьян. Крестьянская торговля была проблемой и для посадской общины, недовольной конкуренцией, и для государства, не имевшего доходов от деятельности таких крестьян. Несмотря на то, что из-за особенностей социального устройства России, обусловленных крепостным правом, крестьянство с давних пор было главным конкурентом горожан, оно оставалось единственным источником пополнения числа горожан и стимулом роста городской экономики. Получавшие выгоду от торговли в городах крестьяне не были записаны в посад, значит, не несли посадского тягла, увеличивая, таким образом, его нагрузку на посадских. Истоки этого явления, по мнению историка Б. Н. Миронова, лежали в том, что крестьянство столетиями было вынуждено обеспечивать себя всем необходимым, а особенности климата позволяли им значительное время посвящать ремеслу, промыслам и торговле. Законов же, ограничивавших крестьянскую торговлю и ремесло, в России (в отличие, например, от сходной по климату Финляндии) не было. В течение XVIII в. миграция крестьян в город увеличилась, и наличное крестьянское население в городах составило в 1744 г. 32%, а в 1782 г. – 37,6%.^[12]

Попытки разрешить это противоречие предпринимались уже в Соборном Уложении 1649 г. Глава XIX объявила торговлю монополией городских жителей, записанных в посад. Запись в тягло посада производилась при наличии городской недвижимости. Возможность экономической деятельности в других городах предусматривалась при условии уплаты в них податей и несения посадских служб.^[13] Тем не менее, на протяжении всего XVIII в. правительство стояло перед дилеммой: предоставить городскому населению монополию на торговую деятельность в городе, но сделать запись в посад беспрепятственной для всех, или разрешить торговлю всем желающим, но не допускать записи в посад крестьянства. Первые петровские указы о записи в посад шли в русле Соборного уложения. В посад записывались крестьяне, а также представители мелких социальных групп при наличии торгов и промыслов в городе,^[14] поскольку правительство стремилось не только увеличить количество посадских тяглецов, но и привести занятия подданных в соответствие с их социальным статусом. Но для того, чтобы не позволить посаду принимать в общину всех потенциальных налогоплательщиков, то есть найти компромисс между интересами помещиков и посадской общины,^[15] для записи в посад торговавших в лавках или имевших промыслы крестьян с 1699 г. требовалось разрешение Ратуши. Без записи в посад крестьянин мог торговать в городе только “оптом с возов”^[16].

Однако указом от 4 января 1709 г. было разрешено “для пополнения купечества” принимать в посады всех, кто имеет торгов на 100 руб. и более. Тем, кто не хотел записываться в посад, право торговли в городе было предоставлено за уплату оброка со своих промыслов наравне с купцами (“десятой деньги”).^[17] Но запись в посад “по торгам” и “деньгам” поставила правительство перед проблемой сохранения власти землевладельцев над крестьянами. Решить ее удалось указом от 4 февраля 1714 г. – введением двойного обложения при записи в посад: все владельческие крестьяне и беломестцы, торговавшие в Москве в лавках, должны были уплачивать со своих торгов “десятую деньгу” и подати, как и посадские. Освобождались они только от несения служб по городу. Власть землевладельцев над ними подтверждалась старыми крепостями, поэтому помещикам они должны были платить наравне со всеми крестьянами.^[18] Утверждению этой политики способствовали переписи и ревизии населения, закреплявшие население на своих местах. В дальнейшем право записи в посад без разрешения своих владельцев получили крестьяне, которые имели капитал от 500 руб. или от 300 руб., но торгующие при петербургском порте.^[19] Однако это не освобождало их от податей и повинностей по крестьянству, по крайней мере, до 1724 г., когда указ от 16 сентября, установивший размер подати с “купечества” и “разночинцев” на следующие полстолетия – 1 руб. 20 коп. (80 коп. подушных плюс оброк 40 коп., всего 40 алтын),^[20] – позволил записывать имевших торги и промыслы, дома, заводы и лавки, или торги на сумму от 300 до 500 руб. в купечество с исключением из платежа подушных денег и оброка помещикам. Для этого следовало заплатить за себя 500 руб. и по 150 руб. за каждого члена семьи единовременно “вместо платежа положенных помещичьих ежегодных доходов”.^[21]

Этот указ, как и указ от 13 апреля 1722 г., остававшийся в течение полувека главным документом по записи крестьян в посад,^[22] являлся попыткой обособить социальные группы в зависимости от их функций, привести в соответствие занятия и социальный статус населения, создавая предпосылки оформления крестьянского и городского сословий. Но экономическое разорение страны вследствие Северной войны и введение подушной подати (хотя и весьма умеренной)^[23] в условиях сохранения помещичьего контроля над “торгующими крестьянами” не позволили этой тенденции приобрести законченный характер. С другой стороны, петровское городовое законодательство имело конечной целью не развитие ремесла и торговли, а реализацию фискальных интересов государства. Реформы городского устройства увеличивали число тяглых единиц, облагаемых повышенным, “посадским”, налогом. Именно поэтому “подлые люди”, чернорабочие, гулящие были зачислены во время ревизии в цехи и гильдии и именовались “купцами” до 1775 г. – это увеличивало сумму налогов с города.^[24] А то, что крестьянин, получив право торговли в городе, оставался во власти своего владельца, закрепляло и усиливало старые социальные структуры.^[25] Препятствием к предоставлению горожанам монополии на торгово-промышленную деятельность и свободного доступа в это сословие было крепостное право, поэтому оформление в 1714-1724 гг. группы “торгующих крестьян” носило характер компромисса между двумя моделями социального устройства.

В царствование Елизаветы Петровны предпринимались попытки отделить крестьянство от остальных социальных групп путем ужесточения законодательства о записи в посад. Так, указом от 13 января 1746 г. при проведении II ревизии было запрещено записывать в посады и цехи крестьян,^[26] а записанные до ревизии в купечество “люди разных чинов” и крестьяне оставлялись за помещиками.^[27] С 1747 г. владельческие крестьяне могли записаться в купечество только при наличии как капитала, так и торгов, промыслов или собственности на сумму от 300 до 500 руб.^[28] Но при этом они были освобождены от уплаты двойного оклада; более того, от двойного оклада освобождались те, кто пожелает на этих условиях записаться в посад впредь.^[29] Черносошным крестьянам указами 16 и 20 февраля 1747 г. было разрешено записываться в посад “деньгами”.^[30] Таким образом, двойной оклад для наиболее состоятельной части торгующих крестьян был отменен в 1747 г., что подтвердило петровский указ от 16 сентября 1724 г.^[31] Ослабление ограничений по записи крестьян в купечество органично сочеталось с усилением запрета на торговлю в сельской местности: в 1745 г. торговать было разрешено только в “знатных” поселениях на главных дорогах вдалеке от городов и только определенными видами товаров.^[32] Таможенный устав 1755 г. повторил этот запрет и установил расстояние от города для такой торговли в пять верст.^[33]

В первое десятилетие екатерининского правления практика контроля за положенными в оклад наличными душами и движением социальных элементов оставалась актуальной. Более того, в целях ограничения записи крестьян в город были повышены суммы платежей и введены новые. С записавшихся в купечество дворцовых и экономических крестьян взимался полный оклад по крестьянству – 2 руб. 20 коп., с черносошных – 2 руб. 70 коп. (70 коп. подушных плюс 1 руб. оброка и 1 руб. за запись в город) сверх купеческого 40-алтынного оклада и всех городских сборов.^[34] Таким образом, годовая сумма, уплачивавшаяся черносошным крестьянином с 1769 г. до следующей ревизии, составляла минимум 1 руб. 20 коп. по посаду, 2 руб. 70 коп. по прежнему состоянию и еще сверх этого 50 коп – всего 4 руб. 40 коп. Записывавшийся в посад владельческий крестьянин, не имевший торгов и не владевший недвижимостью в городе на 300-500 руб., должен был платить в год 2 руб. 40 коп. (70 коп. подушных, минимум 1 руб. 20 коп. посадских сборов и дополнительные 50 коп.), а также помещичий оброк.

Политика по ограничению записи крестьян в посад окончательно сформировалась в начале 1780-х гг., хотя еще середина – вторая половина 1770-х гг. были отмечены колебаниями в этом вопросе, связанными с сословно-податной реформой 1775 г. В манифесте 17 марта 1775 г. впервые были провозглашены принципы, необходимые для формирования полноценного городского сословия. Ст. 47 манифеста разделила городское население на привилегированную и непривилегированную группы, ограничив понятием “купечество” только первую. Тем самым был продемонстрирован разрыв с петровской политикой в отношении горожан.^[35] Для записи в новое купечество был установлен ценз – 500 руб., что сделало социальную структуру города более гибкой. Записавшиеся в купечество разделялись на три гильдии, но суммы гильдейских капиталов были установлены позже.^[36] Купцы были освобождены от подушной подати и платили 1% в год с объявленного “по совести” капитала, что обеспечило зависимость между потенциальными гильдейскими привилегиями и социальной самооценкой купца. Записи в мещанство или купечество подлежали по ст. 46 манифеста отпущенные на волю крестьяне, т.е. повторное закрепощение было запрещено.^[37]

Однако принципиальный вопрос в 1775 г. разрешен не был: четких правил записи крестьян в купечество и мещанство не появилось. В 1775-1778 гг. Сенат работал над проектами положения “о должностях и выгодах купечества и мещанства”, но ни один из них не стал законом.^[38] Поэтому до начала 1780-х гг. Сенат рассматривал вопросы записи крестьян в купечество и мещанство в каждом отдельном случае, ссылаясь на подготовку “особого о выгодах купечества учреждения”.^[39]
Важным фактором сословного структурирования была запись в купечество жителей новообразованных городов во время административной реформы 1770-1780-х гг. Принцип этой записи был определен именным указом 2 апреля 1772 г., согласно которому жителей переводимых на положение городов слобод Вышнего Волочка, Валдая, Боровичей и Осташковской следовало “именовать тамошними мещанами”, обязанными платить в казну “обыкновенный сбор, как в городах водится”, занимаясь торгами и промыслами без уплаты оклада по крестьянскому состоянию.^[40]

Указ 2 апреля 1772 г. стал прецедентом: в дальнейшем при изменении статуса сел и слобод – переименовании их городскими поселениями – специально указывалось, переводятся ли их жители в купечество и мещанство “на основании учрежденных в Новгородской губернии новых городов”. В этом случае они освобождались от уплаты крестьянского оклада.^[41] Желающие записаться в новые города других губерний могли сделать это с платежом оклада только по новому городу до официального открытия губернии.^[42]
К началу 1780-х гг. закона, определяющего правила записи в купечество и мещанство и налогообложения вновь записавшихся, не появилось. Поэтому принятый Сенатом указ от 2 июня 1782 г. о записи крестьян в города Вологодской губернии, стал использоваться как прецедент для всей империи. Этот указ лишал права записываться в купечество и мещанство городов учреждаемого Вологодского наместничества крестьян из других селений без уплаты двойной подати. Они, как “посторонние”, были оставлены в двойном окладе “до выключки при нынешней ревизии”, “ибо таковая записка по городам зависела от собственнаго их произвола”.^[43] Это не означало отмену положения от 2 апреля 1772 г. об освобождении от двойного оклада жителей поселений, переводимых на положение городов.

Курс правительственной политики был закреплен сенатским указом от 7 ноября 1782 г. На вопрос Псковского наместнического правления о возможности записи крестьян в мещанство с увольнительным листом от вотчины Сенат ответил, что “нет такого предписания, чтоб из крестьян позволялось записываться в мещане, а единственно позволено входить в купечество с объявлением капитала и с платежом процентнаго сбора”.^[44] Советский историк П. Г. Рындзюнский интерпретировал указы от 2 июня и 7 ноября 1782 г. как доказательство консервативной политики екатерининского правительства: “Подав надежду на ослабление преград для перехода людей в города [т.е. начав разработку нового закона о купечестве и мещанстве. – М.Л.], правительство неожиданно столкнулось с проявлением большой общественной активности, в которой нельзя было не приметить разрушительного по отношению к крепостнической системе начала”.^[45] Между тем, эта политика отвечала социально-экономическим представлениям эпохи. На них ссылается Сенат в своем мнении: “…записка в мещане толь множественным числом, как то в ведомости показано, отнюдь не сходствует с казенною пользою, причиняя всегда понижение в государственных доходах, а притом и для городов никакой пользы не приносит в разсуждении видимой бедности новозаписывающихся в мещане”. Поэтому в таких случаях следует быть осторожным, чтобы “города не отяготить безполезными людьми, да и самые селения не были бы обнажены от обывателей”.^[46] Проистекавшие отсюда цели государства обосновал в предложенной Комиссии о коммерции в 1764 г. “Записке” Г. Н. Теплов: “Понеже главное основание российского торга состоит на продуктах от земледелия произходящих и от лучшей их доброты, то стараться надлежит о изыскании разных способов к умножению числа самих земледельцов и о приведении нашего земледелия по способности земли и климатов в лучшее совершенство, изобретая к тому различныя средствы, к которым бы всеми мерами приучивать народ наш”.^[47] Именно стремление к “казенной пользе” и боязнь “отягощения городов” несостоятельными посадскими – бывшими крестьянами – проявились в сенатских решениях 1782 г. Они отразили стремление не к увеличению, а к качественному улучшению городского населения.

Философы и ученые XVIII в. указывали на функциональную связь между сельским хозяйством, городскими промыслами и торговлей. “Не может быть там ни искусное рукоделие, ни твердо основанная торговля, где земледелие в уничтожении или нерачительно производится”, – провозгласила Екатерина II в ст. 294 своего “Наказа”, процитировав немецкого философа-полицеиста Йохана Гейнриха Готтлоба Юсти (1717/20?-1771).^[48] Юсти писал также, что “все старания о приращении городов будут безплодны, если и сельскаго домостроительства не станут в тоже самое время приводить в совершенство”.^[49] Историк Н. Д. Чечулин имел все основания назвать эту идею “ходячей мыслью” того времени.^[50] О том, что земледелие – “самое первое, самое полезное, самое обширное и, быть может, самое важное из всех искусств”, писал и Дени Дидро во французской “Энциклопедии”.^[51] Та же мысль встречается у Шарля Монтескье: почти дословной цитатой из его сочинения “О духе законов” (XIV, 6) является ст. 297 “Наказа” – “Земледелие есть самый большой труд для человека. Чем больше климат приводит человека к избежанию сего труда, тем больше законы к оному возбуждать должны”.^[52] Примечательно, что глава, откуда Екатерина II заимствовала эту цитату, у Монтескье называется “О земледелии в жарких странах”, где “климат позволяет” уклоняться от этого труда, что явно не относилось к России. Так воспринятые у Монтескье и Юсти принципы в “Наказе” Екатерины превращались в универсальные, подходящие для всех народов.

В 1750-е гг. в Россию начали проникать физиократические идеи. Как полагает историк Роберт Э. Джоунс, именно положение о земледелии как основном виде экономической деятельности человека привлекало в них Екатерину II.^[53] Только при содействии природы – главного богатства, по мнению физиократов, – можно получать “чистый продукт”. Поэтому возделывание земли они считали основным трудом для человека, а промышленное производство – “бесплодным”, не создающим “чистого продукта”.^[54] Главными выразителями идей физиократов при дворе Екатерины были Н. И. Панин и Г. Н. Теплов.^[55] Социально-экономические воззрения самой Екатерины носили эклектический характер, т.е., по словам историка Изабель де Мадарияга, были основаны, скорее, на здравом смысле.^[56] Синкретизм и эклектизм в трудах Екатерины и ее советников отмечает и Р. Джоунс.^[57] Екатерина II не имела возможности, подобно государствам Центральной Европы, использовать для преодоления отсталости предлагавшиеся, в том числе и Юсти, практики камерализма. Эта доктрина, сформулированная в протестантской Германии и взятая на вооружение в петровскую эпоху, предполагала развитую бюрократию, в то время как административная система империи не располагала достаточным аппаратом чиновников на огромной территории. Поэтому обращение к экономической составляющей (как и политической) учения физиократов было для императрицы неизбежно.^[58] Однако концепция Юсти, в своей экономической части возникшая из учения меркантилизма с его идеей развития национальной экономики в опоре на внутренние ресурсы государства, долгие годы сохраняла значение для Екатерины II. В своем отношении к земледелию меркантилистская и физиократическая теории совпадали: “Народное пропитание никогда не процветет, если верховная власть не обратит в то же самое время старания своего и на превидение сельскаго домостроительства в самое лучшее состояние”.^[59]

Именно из приоритета сельского хозяйства и зависимости от него остальных отраслей экономики исходили рассмотренные в 1760-е гг. в Комиссии о коммерции проекты создания “третьего чина”. В своей записке Г. Н. Теплов назвал “изобилие продуктов и произращений плодов земли” “главным основанием коммерции” в России. Поэтому в качестве первого из средств для “поправления коммерции” он предлагал “умножение земледельцев”, затем “исправление искусства земледелия”, и лишь на последнее место он поставил заботу собственно о торговле.^[60] “Предложение о учреждении новой Комиссии для коммерции и государственной Экономии” (принадлежащее, по всей видимости, перу Н. И. Панина) указывало на “земные продукты” как на источник “вступающего в коммерцию всякаго товара”. Поэтому земледелие должно быть “всяким образом поощряемо”, в особенности то, “которое доставляет нам продукты, в коих состоит наиглавнейшая надобность и от коих зависит умножение народа”.^[61] Неизвестный автор “Мемориала российской коммерции” утверждал, что от земледелия зависят “крепость и подпора государству, богатство и сила”.^[62]

Вернувшись к сословному законодательству Екатерины II, созданному в этой идеологической системе, мы видим, что переход из крестьян в мещане означал здесь движение внутри единой непривилегированной податной категории. Во-первых, это не приносило государству никакой казенной выгоды, то есть не выполняло главного условия меркантилизма и шире – камерализма: не имея капитала, мещанин платил ту же подать, нес повинности и выполнял службы, как и основная масса крестьян. Во-вторых, мещанин оставлял сельское хозяйство,^[63] подрывая тем самым экономические основы государства, лишавшегося части столь важного в теоретических построениях XVIII в. “чистого продукта”. Значение как для государства, так и для его подданных могло иметь только перемещение по вертикали – в более привилегированный слой. Историк Джон ЛеДонн, используя соответствующую его концепции екатерининского правления терминологию, так выразил суть городской политики императрицы: развитие городов было вторичной задачей реформы, в то время как жизненно важным делом для государства было сохранение достаточного для выполнения функций поддержки элиты количества социально зависимых элементов.^[64]

Указом от 11 ноября 1782 г. была запрещена наносившая государству убыток запись в мещане однодворцев: они платили от 1 руб. 70 коп. до 2 руб. 70 коп. податей в год (в зависимости от обязанности содержать ланд-милицию), в то время как мещане – 1 руб. 20 коп. Однако запись в купечество была им разрешена, причем с исключением из прежнего оклада.^[65] Запись в мещанство из других податных групп, в т.ч. крестьян, разрешалась в качестве исключения особыми указами. Например, в связи с административной реформой 1770-1780-х гг. записаться в мещанство было разрешено казакам и “поселянам казенного ведомства” южных губерний, если они желают “пользоваться в городах промыслами, мещанам принадлежащими”.^[66] Но в уплате податей по обоим окладам исключения сделано не было: через полгода был издан указ о взыскании податей с записывающихся в купечество и мещанство из казаков и “посполитых людей”, по которому они, владея хуторами и землями, должны были платить двойные подушные и оброчные деньги.^[67] К мещанству разрешалось приписать, по сенатскому указу 14 июля 1785 г., записанных в IV ревизию детей, “рожденных от ссыльных Кольской крепости колодников”. По желанию они могли также записаться в государственные крестьяне.^[68] Разрешение записи в мещанство было подтверждено отпущенным на волю крепостным указами 1783 и 1784 гг. на основании ст. 46 манифеста 17 марта 1775 г.: им была предоставлена свобода “избрать такой род жизни, какой сами они за благо разсудят, на пользу общую и для собственнаго пропитания”, в том числе государственную службу, мещанство и купеческое состояние.^[69] Так была подтверждена невозможность повторного закрепощения и было предоставлено право выбора социального положения в обществе не-дворянам – хотя и в ограниченных рамках одного сословия. Принимать и в купечество, и в мещанство было разрешено иностранцев и людей, “вышедших из-за границы” (то есть беглых), по манифестам 5 мая 1779 г.^[70] и 27 апреля 1780 г. (ст. 3).^[71]

В реальности, конечно, возможность выбора состояния была ограничена. В 1791 г. Сенат рассмотрел доношение Тверской казенной палаты о том, что вольноотпущенные дворовые и крестьяне просят записать их в казенные крестьяне, “объявляя, что в купечестве быть не могут, по причине неимения у них капиталов, а в мещанстве то ж городовые службы исправлять непривычны”. Однако Сенат, в соответствии со ст. 46 манифеста 17 марта 1775 г., отказал в выполнении просьбы. Во избежание подобных случаев предписывалось сообщить в губернские правления, что вольноотпущенных следует и далее записывать только в купечество или мещанство.^[72]

В то же время нельзя отрицать, что случаи запрета записи крестьян в купечество имели место. Но они всегда касались тех, кто занимал особое положение в экономической и социальной структуре и не мог быть сразу подвергнут общим правилам. Так, например, в записи в купечество в 1785 г. было отказано крестьянам Рижской губернии, которые принадлежали патримониальным городским мызам, пожалованным городам во времена владычества Польши и Швеции.^[73] Также была временно запрещена запись в купечество крестьянам дворцовых и староственских селений Могилевского наместничества, сданных в аренду, так как “арендатор не будет уже пользоваться от выбылаго крестьянина ни доходами, ни работою его, чем и нарушится постановленный с ним контракт” (1790 г.). Но по истечении срока аренды “желанию их удовлетворить запискою в купечество никакого препятствия не будет”.^[74] Также и в 1795 г., с началом V ревизии, была приостановлена запись в купечество крестьян казенного ведомства, объявивших о своем желании “переменить состояние” после издания указа о начале ревизии (23 июня 1794 г.), так как они могли избежать уплаты двойного оклада. Но с 1796 г. казенные крестьяне могли, по ст. 139 Жалованной грамоты городам, записываться в купечество и мещанство “с платежом податей по своему новому званию и по крестьянству до будущей по государству переписи”^[75] (случайная, по всей видимости, оговорка указа о возможности записи казенных крестьян и в мещанство вызвала позже обращение тамбовского наместника к генерал-прокурору с просьбой запретить запись казенных крестьян в мещанство).

Как видно из рассмотренных указов, сословная политика государства в отношении городского населения была фактически оформлена указами 2 июля и 7 ноября 1782 г. Жалованная Грамота городам в 1785 г. закрепила уплату оклада по двум состояниям до следующей ревизии для крестьян казенного ведомства (ст. 139).^[76] Но если они записывались в мещанство или купечество до начала ревизии и “с переименованием их сел или слобод городами, или посадами”, с них взыскивалась подать только по новому состоянию в соответствии с указом от 2 апреля 1772 г. Сенатский указ 1790 г. распространил на приписных крестьян разрешение Жалованной грамоты городам (ст. 92 и 139) записываться в купечество с условием исправления всех платежей и повинностей по двум состояниям до ревизии (например, “для заводских работ должны ставить вместо себя до ревизии работника”).^[77] В 1793 г. был издан сенатский указ о взыскании податей с ремесленников, записавшихся в купечество, по обоим состояниям, хотя это противоречило ст. 93 Жалованной грамоты городам о ежегодном платеже купцами только по проценту с капитала. Тем не менее, Сенат признал решение магистрата и Казенной палаты справедливым.^[78]

Активизация социального законодательства при Екатерине II, как и при ее предшественниках, происходила в годы ревизий. В законодательстве IV ревизии, начавшейся в 1782 г., очевидна тенденция к “уплотнению” социальной структуры империи. Государство пыталось унифицировать разнородные элементы, сохранившиеся со времен Московской Руси и пережившие петровские преобразования. Это касалось находившихся между средним и низшим социальными слоями “разночинцев”, социальных категорий, не владевших землей и не принадлежавших официально к городским жителям, а также записанных в подушный оклад, но не плативших “прибавочного рубля” или двух, т.е. оброка. Рассыльщиков, каменщиков, кузнецов, дворцовых садовников было приказано записать “по их желаниям в купечество, мещанство или цехи, а остальных разослать и приписать к государственным крестьянам, где есть земля, и собирать подати по их состоянию”.^[79] В 1782 г. живущим в слободах Коллегии экономии у Троице-Сергиевой лавры “непахотным жителям”, занимавшимся торгами и ремеслами, было позволено записаться в купечество и мещанство с учреждением посада и ратуши. То же было разрешено жителям подмосковного села Покровского, принадлежавшего ведомству Дворцовой канцелярии, и ямщикам Клина.^[80] Во время IV ревизии Казенная палата Харьковского наместничества выявила в ведомостях купцов, мещан и цеховых, записанных войсковыми обывателями. Они платили, соответственно, не процент с капитала или подушные, а 95 коп. согласно окладу войсковых обывателей (“получают от онаго прибыль”). По указу Сената эти жители были уравнены в своем состоянии с остальными.^[81]

Немецкий историк Кристоф Шмидт считает, что мещанство, как порог между крестьянством и городским сословием, выполняло двойную функцию: с одной стороны, включало в себя крестьянскую экономическую элиту, с другой – крепко держало горожан в городе и способствовало гомогенизации крестьянства.^[82] Мещанство по указам 2 июля и 7 ноября 1782 г. действительно стало буфером, препятствовавшим опусканию горожан вниз по социальной лестнице. Однако мещанство никак не способствовало подъему наверх состоятельных крестьянских элементов, как утверждает Кр. Шмидт: никакого ценза для записи в мещанство не существовало, сама запись была запрещена законом. Кр. Шмидт прав в том, что социальная структура стала симметричной с введением Жалованной грамотой городам звания именитого гражданина: оно защитило дворянство от вступления в его ряды купцов, так как для них единственным социально значимым видом мобильности было получение дворянского титула. Так возникло общество, в котором гарантировалось социальное неравенство.^[83] Это общество основывалось на “конституции” в “дореволюционном” (до 1789 г.), по словам историка Дэвида М. Гриффитса, значении этого слова. “Конституцию” составляли Жалованные Грамоты 1785 г. вместе с проектом Грамоты государственным крестьянам.^[84] Между социальными слоями существовал разброс от безусловной личной свободы (дворянство) через условную личную свободу (купцы) и личную зависимость по отношению к корпорации (мещане) до личной несвободы (крепостные). Унификация социальной структуры предупреждала конфликты, которые мог вызывать этнически или социально гетерогенный состав сословия.^[85]

Принцип нового сословного устройства – максимальное ограничение возможностей вертикальной мобильности как по направлению вверх, так и по направлению вниз – действовал на всех уровнях общества. В 1790 г. дворянам было запрещено записываться в гильдии “и пользоваться выгодами, присвоенными одним купцам”. Поводом для издания указа было предложение московского главнокомандующего кн. Прозоровского записывать дворян в гильдии на основании ст. 92 Жалованной грамоты городам (“Дозволяется всякому, какого бы кто ни был пола, или лет, или состояния… кто за собою объявит капитал выше тысячи рублей до пятидесяти тысяч рублей, записаться в гильдии”).^[86] Необходимость такой записи он обосновывал тем, что купцы, получившие чины по воинской и гражданской службе и не состоявшие в гильдиях (т.е. дворяне, занимавшиеся коммерцией), лишались по указу 13 (25) февраля 1790 г. допуска к подрядам и откупам.^[87] В указе, изданном в связи с обращением кн. Прозоровского, объяснялось, что “купцы должны пользоваться преимуществами, назначенными им в Высочайшем городовом положении, а благородные – правами, содержащимися в грамоте, Всемилостивейше пожалованной дворянству”, сверх же этих прав “ни благородные, ни купцы никаких других себе присваивать не могут”.^[88] Права дворян в области торговли ограничивала ст. 32 Жалованной грамоты дворянству: оптовая торговля и отпуск “за моря” товара, “какой у кого родится, или на основании законов выделан будет”.^[89]

Таким образом, формирование новой социальной структуры в Российской империи во второй половине XVIII в. сопровождалось изданием законов, соответствовавших принципам разделения сословий на основе их функций и закрепления существующего состояния подданного. Указы 2 июля и 7 ноября 1782 г. наряду с Жалованными грамотами 1785 г. сыграли решающую роль в формировании общества, существовавшего в России до середины XIX в. Невозможность возвращения в крестьянство, даже в результате разорения, закрепила принцип сословного структурирования: максимальное ограничение возможностей вертикальной мобильности как по направлению вверх, так и по направлению вниз. Был определен порядок перехода из крестьян в город: им разрешалась запись только в купечество. Мещанское состояние оставалось непривилегированным наряду с крестьянским и фактически было приравнено к нему идентичностью видов платежей и служб у обоих состояний. С одной стороны, запрещение перехода в мещанство из крестьян закрепляло уже сложившуюся структуру низших слоев населения. Это было созвучно представлениям о государственной выгоде в экономических теориях эпохи, согласно которым “польза государственная” состояла в производстве продуктов сельского хозяйства. Поэтому своей задачей государство видело обеспечение максимальной занятости населения в земледелии. С другой стороны, запись в мещанство была разрешена в целях унификации общественного устройства. Во-первых, это относилось к крестьянам населенных пунктов, переводимых на положение городов, во-вторых, к социальным элементам, доставшимся в наследство от допетровской Руси: они не имели определенного места в новой социальной структуре, находились в прослойках между сословиями и неизбежно подлежали ликвидации, попав в русло екатерининской политики. Законодательство 1775-1796 гг. установило невозможность повторного закрепощения и предоставило право выбора социального положения в обществе не-дворянам, хотя и в ограниченных рамках. Мещане в 1775 г., с одной стороны, и именитые граждане в 1785 г. с другой, стали своего рода барьерами социальной мобильности (возможность перехода купцов в дворянство не предусматривалась). Это закрепляло структуру общества, удерживало его низший и высший слои от размывания и обеспечивало, таким образом, существование общества на “регулярной” основе. Цель сословной реформы была достигнута, что позволяет говорить об успехе социальных преобразований в царствование Екатерины II. Хотя функции неисчерпаемого источника финансовых средств для государства городское население до конца XVIII в. так и не потеряло, отличие екатерининской политики в этой области от петровской состояло в изменении способа получения доходов. Финансовые поступления обеспечивались не путем прямого или косвенного, но все же насильственного изъятия платежей и натуральных повинностей, а через продуманную систему прав для всего сословия и привилегий для его верхнего слоя.