Политическая трансформация Восточной и Центральной Европы, происходившая в 1989-1991, изменила условия исторического изучения этих государств. C одной стороны, открывшиеся границы сделали более свободным допуск к источникам, что в свою очередь привело к определенным качественным изменениям в подходах к изучению данных стран. С другой стороны, в постсоветской исторической науке начались интенсивные методологические поиски: совершенно очевидной стала необходимость смены марксистко-ленинской методологической парадигмы. Данные поиски не остались незамеченными в среде наших зарубежных коллег. В силу этого весьма своевременным следует признать появление книги “Имперская Россия: новые истории для империи” под редакцией Джейн Бурбэнк (Jane Burbank) и Дэвида Рэнсела (David Ransel), вышедшей в издательстве Индианского университета в 1998 г.
Автору этих строк особенно приятно представить эту книгу в силу знакомства с одним из составителей и авторов этого сборника – замечательным историком, директором Восточно-Европейского института Индианского университета, Дэвидом Рэнселом.^[1] Рэнсел - не только автор интересных монографий, но и блестящий организатор науки: он известен проведением различных семинаров, workshops, конференций. Длительное время он являлся редактором American Historical Journal.
Выход в свет книги “Имперская Россия: новые истории для империи” явился результатом проведения трех семинаров американских исследователей (1991-1994), целью которых было стремление не только найти новые сюжеты и интерпретации проблем имперской России, но и представить различные методологические подходы в ее изучении: микроисторический, семиотический, демографический и т.д.
Период, охватываемый данным изданием, – начало ХVIII в. – конец ХIХ в. (до 1880-х гг). Авторы сознательно ограничились этим временем. Свое желание уделить особенное внимание именно этому периоду (в особенности началу ХIХ столетия) они обосновали тем, что он недостаточно представлен в историографии. Решение авторов не заходить за границы 1880-х годов, было вызвано и тем, что в последнее время было опубликовано много превосходных исследований, посвященных последним десятилетиям Российской империи. Кроме того, данная хронология отразила желание авторов исследовать Россию до периода, который долгое время в советской исторической науке интерпретировался сквозь призму революционного анализа.^[2]
На наш взгляд, удачна структура издания. Книга состоит из четырех частей, каждая из которых посвящена определенной проблеме:

Часть 1 – Самодержавие: политика, идеология, символ;
Часть 2 – Воображение империи;
Часть 3 – Имперские практики;
Часть 4 – Личности и публика.

Внутри каждой секции между статьями существует хронологическая соотнесенность. Авторы рассмотрели широкий спектр теоретических и конкретно-исторических вопросов, касающихся функционирования российской империи, в том числе, дискуссионных. Данное издание интересно тем, что в нем критически разбираются устоявшиеся концепции историографии и предпринимаются попытки их пересмотра.
Данное издание осуществляет новые подходы к рассмотрению политических проблем имперской России, прежде всего института самодержавия, представленного здесь в культурно-историческом и семиотическом контексте.
В статье В. Кивельсон (Valerie A. Kivelson) “Политика родства / Политика самодержавия: пересмотр политической культуры начала XVIII столетия”) присутствует попытка рассмотреть развитие политической культуры на протяжении XVII - начала XVIII столетия как основы выступления дворянства в 1730 г. Автор ставит проблему роли родства и патронажа в политике^[3] и связывает ее с политической активностью дворянства. Анализируя характер участия дворянства в событиях 1730 г., Кивельсон делает, на наш взгляд, достаточно традиционный вывод, неоднократно высказывавшейся в русской исторической литературе: “Дворянство не собиралось вновь поддерживать самодержавие, не было оппозицией, направленной против конституционализма. Скорее всего, оно мобилизовалось против аристократической олигархии”. Автор высказывает мнение, которое, в общем, не вызывает сомнений, что изменения в политической культуре, выразившиеся в ограничительных тенденциях российского дворянства в событиях 1730 г., были инспирированы собственными интересами и нуждами дворянства, такими как защита личности, материальная защищенность, повышение общественного статуса.
Идеология абсолютизма в восприятии историков ХVIII столетия оказалась в центре внимания исследования С. Х. Витаккер (Cynthia Hyla Whittaker).^[4] Витаккер изучила произведения 47 авторов и установила три модели восприятия идеи самодержавия: династическую, эмпирическую и недеспотическую. Именно последняя модель, по мнению автора, отражала то положение, что самодержавие было в действительности ограничено де-факто (поскольку возобновлялось с началом каждого нового правления), и, следовательно, де-юре. Эта модель характеризует, прежде всего, царствование Екатерины II.
Идея самодержавия долгое время являлась центральной в российской политической мысли и покоилась на безмолвной и беспрекословной поддержке общества, основанного на традиции и религии. Автор статьи показала, что политический контекст ХVIII столетия изменил основу этой поддержки, и рассмотрела динамику этого изменения. Русские, в том числе и монархи, трансформировали идею самодержавия из статичной концепции в жизненную силу, способную воспринимать идеи Просвещения и проектировать динамичный, рациональный вестернизированный образ. Автократия служила движущей силой общества и рассматривалась как олицетворение его идеалов и надежд.
В сборнике присутствует интерес к изучению учреждений, являющихся культурным посредником между обществом и государством. Так в статье К. Томаса (Kevin Tyner Thomas) “Собирание отечества: предложения по созданию Русского национального музея в начале ХIХ столетия” проведен анализ двух проектов учреждения этого музея – Р. Аделунга и В. Вичмана. Концепция создателей этих проектов заключалась в том, что помещение разнообразных артефактов – книг, картин, карт, античных предметов, икон и т.п. в один музей создаст механизм наглядного воспроизведения образа империи. Представленные древности должны были демонстрировать посетителям незабываемое прошлое и существующее величие империи. Музейные экспозиции должны были провести идею прогрессивного развития империи. Причины неудачи учреждения русского национального музея автор связывает с неготовностью и нежеланием императора Александра I воспринимать данное учреждение как адекватное представление его власти.
В центре внимания Н. Найта (Nathaniel Knight) “Наука, империя и национальность: этнография в Русском географическом обществе, 1845-1855” – противостояние двух фракций (“немецкой” и “русской”) в обсуждении институциональной модели “Русского географического общества”. По сути, шла дискуссия о концепции дальнейшего развития науки и ее методах. Сторонники академического подхода (немецкая фракция), предпочитая абстрактные, теоретические методы, представляли универсальный европейский научный дискурс, осуществляемый на языках Западной Европы и открытый для исследователей безотносительно их национальности. Русская фракция отвергала подобные представления, утверждая взгляд на науку как на цепь отдельных национальных усилий. Кроме того, “просвещенные бюрократы” (будущие проводники реформ 1860-1870-х гг), входившие в Общество, были заинтересованы в научных методах, позволяющих получать полезную информацию об империи, чтобы управлять ею и готовить основу для будущих преобразований. Найт прослеживает, как отход национальной науки от универсального международного дискурса отразился на такой научной дисциплине как этнография, явившейся примером автономного научного развития. Исследователь обращается к анализу концепции этнографии как науки, разработанной Н. Надеждиным, которая основывалась на идее “народности”. В этнографической дисциплине утвердившаяся парадигма привела к изучению империи, как уникального многообразия населения. По мнению автора статьи, в этом заключалось существенное различие между этнографической наукой России и Запада: в России наблюдалось стремление изучить каждый народ, каждого человека во всем его своеобразии, в то время как на Западе этнография устанавливала иерархию “цивилизованных” и “диких” народов.
Проблема взаимодействия церкви и общества долгое время не была объектом специального рассмотрения в историографии, хотя история государственных учреждений была предпочтительным предметом исследования в российской исторической науке. Объектом исследования обычно становились собственно учреждения и бюрократия. В этом смысле статья Грегори Фриза (Gregory L. Freeze) “Институционализация благочестия: церковь и народная религия, 1750-1850” носит новаторский характер. Г. Фриз ставит проблему развития русской православной церкви во взаимодействии с населением, с народной верой. Анализируя процесс институционализации церкви, автор приходит к выводу, что она проводилась на уровне бюрократизации, профессионализации и функциональной специализации. Данное эссе исследовало попытку церкви утвердить контроль и регулирование народной веры. Церковные власти предприняли энергичные усилия в проведении демаркации между “священным пространством” внутри церкви и “мирским” вне церковной территории. Миряне отказались принять подобные ограничения, а также претензию церкви на монополию святости. Они были сами заинтересованы во владении и контроле над священными предметами культа (чудотворные иконы и т.д.), которые могли принести им божественное заступничество и помощь. Автор показал сдвиг, происшедший на рубеже ХVIII-ХIХ вв.: церковь пришла к пониманию существующих реалий. Она не смогла подвергнуть контролю народную веру, а потому должна была интегрировать ее.
Другим важным сюжетом рецензируемого издания является семья, представленная как системообразующий элемент общества и государства (а следовательно, и империи). Авторы издания сфокусировали свое внимание на ряде особенностей функционирования русской семьи имперского периода: 1) семья как общественная единица, осуществляющая определенные властные функции; 2) императорская семья в символическом контексте имперского правления.
Своеобразному ракурсу проблемы “семья как символ и система власти” посвящена статья Р. Уортмана (Richard Wortman) “Русская Императорская семья как символ”. Исследователь анализирует изменения, произошедшие в ХIХ веке по сравнению с веком ХVIII в символике императорской власти. Если в ХVIII в. государь – отец император – ассоциировался с понятием “Отец Отечества”, то в ХIХ в. символ меняется, и император в воображении подданных уже становится отцом императорской семьи. Автору удалось проследить этот семиотический сдвиг в развитии domestic scenario (под этим автор подразумевает церемониал, ритуал, различные представления на публике). Введенные Николаем I новые формы поведения, церемонии, театральные представления сыновних обязанностей, вызывало чувство лояльности, верноподданных чувств у императорских подданных. Меняющиеся формы общения внутри семьи (привязанность между отцом и сыном и между мужем и женой) поднимало концепцию династического наследия в духовном плане, и это становилось в определенной мере частью национальной концепции российской монархии. Императорская семья становилась основным символом духовного совершенства российского самодержавия. Автор статьи не отделяет российскую монархическую семью от европейского исторического процесса и связывает новую императорскую модель семейного поведения с европейскими традициями.
Социальный срез существования крестьянской семьи затрагивается в статье С. Хока (Steven L. Hoch) “Крестьянское хозяйство, крестьянская семья и общественный порядок”. Автор не принимает модель советской исторической науки, рассматривавшей русскую деревню и организацию крестьянского хозяйства с точки зрения системы классовых отношений. Рассматривая крестьянский общественный порядок сквозь призму жизнедеятельности крестьянской семьи, Хок приходит к заключению, что роль государства в крестьянском экономическом порядке была ничтожной. Власть помещиков над крестьянами осуществлялась через главу семьи, который должен был обеспечить эксплуатацию крестьянского труда. В результате осуществлялась как бы совместная эксплуатация крестьян помещиками и главами семей. А потому отношения между главами семьи и помещиками были соглашательскими и направленными на сотрудничество. В статье ставится вопрос о соотношении западных ценностей (например, частной собственности и правовой системы) и русской почвы. По мнению автора, отсутствие этих моментов в России не может рассматриваться как существенный изъян жизнедеятельности русских людей, поскольку русское крестьянское хозяйство и без этого было способно обеспечить достаточно высокую зерновую продуктивность, обеспечивающую адекватное питание и хорошие шансы для выживания крестьянской семьи.
Объектом исследования Д. Рэнсэла (David L. Ransel) “Семья русского купца XVIII столетия в процветании и упадке” стала семья русского купца И. А. Толченова. В изучении данной семьи автором был применен микроисторический метод. Приближенный взгляд на событие или жизнь того или иного человека придает, по мнению исследователя, дополнительную жизнеспособность и комплексность таким концепциям, как “государство” или “общество”. Анализируя дневник И. А. Толченова, Рэнсел подтверждает мысль о том, что власть внутри семьи принадлежит безусловно ее главе. С другой стороны, глава семьи в своей деятельности исходит из интересов своей “фамилии”, стабильности ее существования. Это проявляется, например, и в претензии Толченова на повышение своего статуса до дворянского сословия, проведении различных расточительных мероприятий (строительство дорогого дома, оранжереи и т.д.). Автор эссе приходит к заключению, что это было вызвано не только непомерным честолюбием хозяина дома, но и стремлением обезопасить свою семью от различного рода случайностей. Дворяне занимали более стабильное правовое положение, на которое не могло повлиять уменьшение капитала. Кроме того, дворянское звание давало привилегии и льготы в области бизнеса.
Одним из важных направлений этого издания является рассмотрение функционирования империи в аспекте этнических взаимодействий. Статья Т. Баррет (Thomas M. Barrett) “Рубежи неопределенности: границы Северного Кавказа” представляет поставленную проблему в социальном контексте. Автор показывает, что русское наступление на Кавказ было больше чем военное завоевание: это был сложный пограничный процесс, приведший к миграции большого количества людей и созданию новых общностей. Исследователь полемизирует с советскими историками, которые рассматривали этническое, экономическое, миграционное взаимодействие общностей в зоне границ с точки зрения сближения русских и горцев. Автор рассматривает границы Северного Кавказа с точки зрения взаимодействия различных групп, чьи интересы не всегда можно четко определить. Баррет анализирует процессы, идущие в данном регионе, вызванные установлением новых порядков: бандитизм, контрабанда, дезертирство, браки с коренными жителями, шпионаж.
В. Сандэрлэнд (Willard Sunderland) в статье “Империя крестьян: строительство империи, межэтническое взаимодействие и этнические стереотипы в крестьянском мире Российской империи, 1800-1850” обращается к сюжету колонизации 1-й половины ХIХ в., складывания империи с точки зрения межэтнического взаимодействия и этнических стереотипов крестьянского мира. Он утверждает, что основной целью миграции крестьян явилось стремление найти лучшие земли и лучшую жизнь. Русские поселенцы вступали на новом месте в мир взаимоотношений с другими этническими общностями, многообразие которых особенно проявилось в пограничных регионах. Именно это взаимодействие создавало целостный и усложненный имперский мир. Автор подвергает разбору особенности этого многообразного взаимодействия.
Анализируя проблему ассимиляции поселенцев и местных жителей, Сандэрлэнд высказывает мнение, что общности русских поселенцев воспринимали местные жители и включали их в свои общественные и культурные системы. Тем не менее, в целом перемена конфессии и этнической идентификации были достаточно редки, хотя такие примеры существовали. Исследуя этнические стереотипы, автор приходит к выводу, что представления русских о нерусских народностях были многозначными, амбивалентными и имели тенденцию к изменению. С другой стороны, инородцам было важно знать, каким является образ их этнической общности в сознании русского народа. Знание этого было существенной частью адаптации нерусских народов к общественной жизни Российской империи, поскольку оно позволяло инородцам манипулировать этим образом в практической жизни. Автор дает живые примеры подобных манипуляций.
В издании обращено внимание на различные формы общественного поведения имперского периода. Д. Смит (Douglas Smith) обращается к масонской теме в статье “Масонство и публика России ХVIII столетия”. ХVIII век в России ознаменовался значительной трансформацией публичной сферы: начинает уменьшаться роль двора как основного культурного, общественного и политического центра. Появляются новые центры в культурно-институциональном ландшафте России – например, масонские ложи. Эссе Смита дает новую интерпретацию деятельности русских масонов как гражданского служения. Автор полемизирует с теми исследователями, которые выдвигают на первый план их аполитичность. По его мнению, масоны видели себя вовлеченными в процесс создания нового, добродетельного человека соответствующей морали, обладающего чертами, необходимыми для установления справедливого общественного порядка и достижения общего блага.
Статья Ирины Паперно “Конструирование значения суицида: русская пресса в век великих реформ” воссоздает процесс формирования русской прессой символического значения суицида в 60-80-е гг. ХIХ в. По мнению автора, русская журналистика превратила самоубийство в общую метафору века. Разбирая прессу, Паперно приходит к выводу, что суицид рассматривался журналистами как явление социальное (не индивидуальное), вызванное недостатками общественного порядка. Тело самоубийцы, живо описанное журналистами, понималось как символ общественного тела – русского общества после реформ. При чтении этой интересной и оригинальной статьи возникают определенные вопросы. Многие комментаторы 1870-х годов исходили из того, что существующее общество нездорово, что это – больное общество. Если это так, интересно было бы выяснить, как реформы, проводившиеся в России в 60-70-х гг. способствовали подобному восприятию общественной ситуации, и почему восприятие общества как “больного” заставляло личность совершать суицид. Для этого, на мой взгляд, стоило бы остановиться на проблеме отношения отдельных слоев российского общества к проводимым реформам.
Характерной чертой статей, помещенных в данном сборнике, является то, что авторы исследовали определенные эпизоды, явления или ситуации, но не долговременные процессы, идущие в империи. Такой подход отличается от конвенционной логики советской исторической школы, в рамках которой имперский период рассматривался как эпоха, объективно идущая к кризису, к самовырождению. Соответственно, отдельные исторические сюжеты имперского периода оценивались с точки зрения запрограммированного краха империи. Авторы этого сборника старались избежать подобного подхода.
В сборнике отсутствуют упрощенные модели и штампы, все еще достаточно влиятельные в историографии: противостояние общества и правительства, личности и государства, и проч. Авторы акцентировали внимание на стратегиях выживания людей в империи, проживающих жизнь в многообразии обстоятельств и возможностей. Они анализируют общество, составленное из различных групп и личностей, действующих из соображений собственной пользы и необязательно выступающих каждым своим действием за или против правительства или режима в целом.
Модель Российской Империи, как она видится авторам этого сборника, достаточно подвижна и многослойна. Образ империи складывается не только на уровне геополитическом - в контексте рассмотрения пограничных процессов и этнических взаимодействий. Эффектно и зримо этот образ реконструируется и на других уровнях: семейном, культурном, ментальном. Статьи сборника убедительно показывают, что символически империя была представлена и в лице императорской семьи, и в организации крестьянского сообщества – “империи крестьян,” что специфика имперского сознания проявлялась и в разработке научной методологии, и в попытках создания культурных учреждений. Конструируя именно такую – комплексную и динамичную – модель империи, авторы продемонстрировали актуальность и перспективность междисциплинарных подходов в исторических исследованиях подобного масштаба. Таким образом, эксплицитно сборник подталкивает нас к выводу, что современному уровню исторического познания соответствует динамичная и открытая модель империи как общего геополитического, социального, культурного и ментального пространства.