Анализ развития правовых институтов в имперских областях позволяет приблизиться к пониманию характера эволюции самодержавной России. Внутренняя логика регионального управления в условиях имперского строительства четко отражалась в системе органов правосудия. Для выяснения роли судебных учреждений в правовой жизни провинциального населения и значения институциональных преобразований в судебной системе необходимо обратиться к политическому, формально-юридическому и социальному аспектам проблемы.

Осуществляя преобразования в России XVIII в. в русле модернизационных процессов, самодержавная власть обращалась к европейским государственным образцам.^[1] По мнению М. Раева, основной задачей правительства в “регулярном” “полицейском” государстве являлось максимальное развитие производительной энергии общества и создание с этой целью соответствующей социальной и институциональной базы. Средства административного регулирования становились не менее важными, чем цели, достижению которых они служили. В государственной практике европейские монархи по необходимости опирались на систему сложившихся корпораций, сословий и институтов. Несмотря на двусмысленность взаимодействия организованных групп населения с абсолютной властью, общество вовлекалось на путь динамичного социально-экономического, политического и правового развития.^[2]

Логика развития Российского государства требовала последовательного, с учетом этнокультурных и правовых особенностей, создания централизованной и унифицированной системы местного управления, при которой каждая часть обширной территории могла строго контролироваться правительством. Привлечение к участию в управлении и правосудии представителей имперских сословий являлось важной предпосылкой успешного развития государственного организма.^[3]

В правление Екатерины II разнородное население России формально было разделено на четыре основных “состояния”, ставших основой сословного строя империи. В формировании корпоративной структуры находили выражение идейные постулаты, тенденции государственной практики и правовой политики “просвещенного” абсолютизма.^[4] Декларативно устремления российской монархии имели “единственным себе предметом истинную всего общества пользу утверждением покоя, прав и надежности каждого владетеля в его благоприобретенном имении.”^[5] Обновление и укрепление государственного строя было достигнуто через законодательное оформление сословных прав, привилегий и повинностей, нормативное закрепление личного статусного положения части подданных.

В режиме абсолютной монархии вырабатывались гарантии устойчивости правового состояния субъектов. Ключевое место в правоприменительном и правоохранительном механизме государства было отведено сословным учреждениям. Реформа губернских органов управления ввела в империи общие суды для трех крупнейших категорий населения, положив начало складыванию провинциальных судебных подсистем, отражавших особенности местного сословного размежевания обывателей. Губернское руководство собирало достоверные сведения о составе подданных, о происхождении этнических групп, их верованиях, обычаях, праздниках, стремясь обеспечить действенное представительство народов в местном суде и управлении.^[6]

Организация и устройство новых “присутственных мест” были поручены губернской администрации.^[7] Торжественное открытие Уфимского наместничества состоялось по именному указу от 23 декабря 1781 г. Созданное на основе Оренбургской губернии административно-территориальное образование включало две области: Оренбургскую в составе Бузулукского, Верхнеуральского, Оренбургского и Сергиевского уездов и Уфимскую в составе Белебеевского, Бирского, Бугульминского, Бугурусланского, Мензелинского, Стерлитамакского, Уфимско-го и Челябинского уездов.^[8] Последний был отделен от Пермского наместничества.^[9]

Судебные места учреждались последовательно и в соответствии с составом народонаселения областей. Малочисленность дворянского и мещанского сословий позволяла ограничить в отдаленном от центра наместничестве образование уездных судов, магистратов и ратуш. Уфимская администрация образовала 5 окружных судов,^[10] обслуживавшие жителей 12 уездов, и открыла дополнительно к 3 магистратам ратушу.^[11]

Интенсивный прирост жителей Южного Урала был связан на протяжении XVIII в. с массовыми переселениями крестьян. С I (1719) по Х (1857) ревизии население Оренбургской губернии увеличилось в 13 раз.^[12] Участие в хозяйственном освоении губернии при-нимали русские, татары, чуваши, марийцы, удмурты, мордва, украинцы, калмыки, мишари, ногай-цы, казахи, каракалпаки и другие народы. “Состояние” государственных поселян пополняли однодворцы, пахотные солдаты, казаки, казенные, экономические, дворцовые и заводские крестьяне. Отдельные “общества” составляли тептяри и бобыли, служилые мишари, ногайцы и сарты т.д. Различалось социально-правовое положение служилых, ясачных, торговых, чемоданных татар, православных, староверов и некрещеных “инородцев”.^[13]

Интересы государственного строительства требовали творческого вмешательства в социальные процессы со стороны самодержавной власти, и правительство стремилось утвердить единую совокупность прав для подданных различных этносов и конфессий. “Собирая” во время IV ревизии податное население в категорию государственных крестьян, верховная власть предписала принимать документацию, не разделяя обывателей “на многия особыя названия”.^[14]

Первой инстанцией судебного рассмотрения дел сельского населения были учреждены нижние расправы, рассчитанные на подсудность от 10 до 30 тыс. чел. Сфера объектной юрисдикции государственных судов унифицировалась.^[15] Комментируя закон, уфимский наместник отмечал: “…Ведомы да будут в нижних расправах, учрежденных для государственных крестьян и протчих платящих подати народов, как все те жители кои высочайшего учреждения в 335-й статье имянованы, так и татара служилыя и платящие подати черкаса, мордва и черемиса, чуваша, тептяри и бобыли и естли еще какого звания народы в здешнем наместничестве обитают…”.^[16]

В условиях национально-религиозной и социально-правовой разнородности населения правительство по необходимости сочетало политику унификации форм и методов управления сословными процессами. Наиболее многочисленная народность Урала насчитывала к концу XVIII в. до 190 тыс. чел.^[17] В общественном строе империи башкирский этнос обособился в категорию землевладельцев со своими правами и государственными повинностями, широко пользуясь обычаями в судебном разборе дел.^[18] Статус башкир формально мог быть распространен на представителей других социальных групп.^[19]

В январе 1782 г. Екатерина II предписала наместнику И. В. Якоби образовать в Уфимской провинции восемь и в Оренбургской две нижние расправы. Учитывая компактность расселения и особенности “состояния” башкир и мещеряков, императрица предписала в январе 1782 г. наместнику И. В. Якоби определить их в подсудное ведомство отдельных судов и ввести дополнительных депутатов в органы земской полиции. На временный характер выделения части нижних расправ в ряду единообразных судебных мест указывал запрет именовать их по национально-сословному назначению.^[20]

Таким образом, в политическом режиме “просвещенного” абсолютизма факт выделения башкирского и мишарского народов в самостоятельные сословия отразился в формировании новой судебной системы. Те же причины послужили основанием для создания особых “казачьих” расправ в другой части империи – Ки-евской, Черниговской и Новгород-Северской губерниях, что должно было поддержать уверенность казаков “в це-лости своей и в праве их судимым быть от равных себе.”^[21] Тогда же с целью усиления политического влияния империи на степное население Южного Приуралья правительство организовало моноэтничные казахские расправы, временно действовавшие на основе обычного права.^[22]

Естественная социальная разобщенность татар, составлявших в Оренбургском крае 27 % населения,^[23] облегчала правительству задачу унификации правосудия. В соседнем Пермском наместничестве представительство компактно проживающих “иноверцев” – татар, черемис, вогулов, выразилось, напротив, в предоставлении им обязательных мест в нижних и верхних расправах.^[24]

В мае 1782 г. И. В. Якоби рапортовал императрице о четырех специальных расправах, созданных в Уфе, Оренбурге, Челябинске и Белебее.^[25] Открытие пятой расправы для башкиро-мишарских обывателей было оставлено до времени окончательного разграничения административных территорий. Суды общей юрисдикции заработали в Уфе, Оренбурге, Бугульме и Мензелинске.^[26]

Формирование структуры судебных органов на Южном Урале завершил генерал-губернатор А. И. Апухтин, по распоряжению которого в марте 1783 г. начали действовать дополнительные расправы в Бирске и Челябинске. Башкирские представители были переведены из первой в Челябинскую вторую нижнию расправу. Тогда же из состава Оренбургской второй расправы в соответствии с императорским указом от 14 января 1782 г. были выведены чувашские и мордовские крестьяне.^[27] Наконец, расправы были образованы в Троицке после превращения крепости в уездный город по указу от 2 мая 1784 г.^[28] Таким образом, в четырех уездных центрах одновременно действовали коллегии двух расправ.

Вышестоящей инстанцией для нижних расправ являлись верхние расправы в Уфе и Оренбурге с определением подсудных границ по степени близости уездных центров. Председатели департаментов верхних расправ назначались Сенатом.^[29]

Следуя давно намеченному пути в формировании судейского состава местных учреждений,^[30] верховная власть предоставила право выдвижения кандидатов на большинство должностей в низших инстанциях самому населению, заполнявшему места судей представителями своей социальной среды и таким образом разделявшему с правительством ответственность за качественный отбор носителей судебной власти.

Именно возможности установления связей индивидуумов с государством посредством участия в деятельности правовых учреждений рассматриваются в современной литературе как основание для развития правовой культуры. Возникновение правосознания связано с длительным опытом взаимодействия подданных с институтами правосудия, защищающими как общественные, так и личные интересы. Правовая культура, доверие к праву рассматриваются как результат исторического процесса, зависящий от обстоятельств.^[31]

Государственные поселяне обязывались выбирать на должности людей из своего непосредственного окружения, имеющих благоустроенное хозяйство, жен и детей, не состоявших “в наказаниях, подозрениях, ябедах и явных пороках”, “но добраго и незазорнаго поведения” и не моложе 30 лет^[32] (по одному “депутату” от 500 чел.^[33]). С учетом малограмотности сельских обывателей, в статьи закона было включено право избирать кандидатов из образованных или опытных в службе дворян, чиновников и разночинцев,^[34] оставшееся, впрочем, пустой формальностью для инициативного населения осваиваемых областей империи.^[35] Не так дело обстояло в западных губерниях, например, Ревельском наместничестве, где монарх потребовал сохранить представительство казенных крестьян, которые вытеснялись чиновничеством.^[36]

Первые массовые выборы на государственные должности были организованы Оренбургской администрацией вскоре после указа об образовании Уфимского наместничества весной 1782 г. Инструкции по организации и проведению выборов, о правилах выдвижения кандидатов присылались капитанам-исправникам из губернской администрации, множились и объявлялись населению.^[37]

Если дворянские и городские выборы были прямыми, то сельские являлись двухстепенными. Численность претендентов на штатные места для сельского населения превышала в наместничестве по общим подсчетам 500 чел. Поверенные, или “выборщики”. от деревень, сел и слобод, а также военно-служилых команд собирались в указанный день в уездный центр, где на основании представленных свидетельств определяли из своего числа кандидатов в заседатели нижнего земского и совестного судов, нижней и верхней расправ под надзором чиновников местной администрации.

Состав выдвинутых жителями “выборщиков” отражал этническое, сословное и религиозное многообразие жителей губернии. В частности, в Челябинском округе своих представителей послали в уездный город башкирские и мещерякские команды, селения служилых татар, сарт, аюкинских калмык, государственных крестьян. В соответствии с требованиями закона обыватели останавливали выбор на лицах, зарекомендовавших себя среди соседей морально-нравственными качествами и пользовавшихся известным авторитетом, женатых и имеющих детей, материально обеспеченных и способных исполнять должностные обязанности в течение трех лет.^[38]

До принятия решений поверенные приводились к присяге о бескорыстном и беспристрастном голосовании за самых достойных. Формула этой присяги не претерпевала изменений в течение всей первой половины XIX в.:

Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием в том, что хощу и должен при предлежащем выборе в установленные гражданские должности казенных поселян Оренбургской губернии Уфимского уезда для отправления правосудия и других дел по чистой моей совести и чести, без пристрастия и собственной корысти, устраняя вражду и связи родства и дружбы, избирать из моих собратий таких, которых по качествам ума и совести их нахожу я способными и достойными, и от которых надеюсь, что они в возложенных на них должностях окажут себя ревностными по службе Его Императорского Величества и попечителями о пользе общественной; если же я инако поступлю, то, как нерадивый о благе общественном, в коем и мое собственное заключается, подвергаю себя нареканию собратий моих, а в будущей жизни ответу пред Богом и страшным судом Его. В заключение сей моей клятвы о безпристрастном выборе целую слова и крест Спасителя моего. Аминь.^[39]

Особый вариант клятвы на татарском языке предлагался мусульманам и завершался целованием Корана.^[40]

Таким образом, реализация законоположений по отбору сословных судей ставилась в зависимость от внутренней готовности обывателей действовать в соответствии с инструкциями. Упор делался на их морально-религиозные воззрения, превращавшие исполнение законов в естественный гражданский долг.

Документация о ходе и результатах произведенного баллотирования, списки и характеристика общественных кандидатов отправлялись губернским правительством на ревизию государеву наместнику, как гаранту соблюдения законности в губернии. Материалы выборов возвращались гражданскому губернатору с замечаниями о нарушении установленных правил, ошибках и неполноте прилагающихся сведений. Лиц, утвержденных в качестве судей и заседателей, глава администрации предлагал допустить к должностям с соблюдением всех предписаний, остальным объявлялись причины отклонения их кандидатур.^[41]

“Охранительная” власть начальника губернии подразумевала контроль над соответствием поведения избранных кандидатов предъявляемым им морально-этическим требованиям. Так, в декабре 1783 г. Верхотурская нижняя расправа, после принятия решения о выговоре сельскому заседателю земской полиции за безнравственное поведение в должности, отправила выписку из дела на рассмотрение Пермского губернского правления, поскольку крестьянин Машкин представлял в качестве кандидата свидетельство о своем “добром поведении” “и чрез то произвел вышнему правительству напрасное затруднение”.^[42]

В царствование Екатерины II отправлением правосудия для казенных поселян Уфимского наместничества было занято 74 выборных судьи. С учетом сельских заседателей, занятых в работе земской полиции, число людей “нижнего состояния”, привлекавшихся к исполнению государственных должностей, превышало 100 чел. в каждое трехлетие. С учетом дополнительных кандидатов для возможного замещения должности заседателей численность представлявшихся губернатору лиц утраивается.^[43]

В первом составе Оренбургской и Уфимской верхних расправ 25%, или 5 из 20 “депутатских” должностей, были закреплены наместником за избранниками башкирских команд. 15 %, или три места, принадлежало заседателям из ясачных татар. По три места также получили представители мордовского и чувашского населения. Остальные занимали однодворец, дворцовый крестьянин, тептярь, бобыль и государственный крестьянин из русских. Последний был записан как “старокрещеный”. Неизвестно, чьи интересы представлял в верхнем сословном суде отставной прапорщик из “солдатских” детей.

37,5 %, или 9 из 24 сельских заседателей шести общих нижних расправ, действовавших в 1782 г., а именно – Бугульминской, Мензелинской, двух Оренбургских, Уфимской и Челябинской, происходили из татарского населения различных разрядов. 25%, или 6 вакансий, занимали кандидаты от русских крестьян, 8,3%, или два места – от чувашских, по 4,5%, или одному месту – от “черкас”, то есть украинцев, мордвы и тептярей. Соотношение башкирских и мещерякских заседателей в специальных расправах выглядело как 75 и 25 %.^[44]

Большинство заседателей – 33 из 54-х – были избраны из рядовых обывателей, что свидетельствовало о широком участии поселян в выборах. Девять членов расправ, избранных военно-служилыми командами, были отмечены за участие в военных походах против Пруссии, Польши, пугачевских отрядов.

Связи и отношения, сложившиеся среди служащих иррегулярных войск, создавали очевидные преимущества при выдвижении кандидатов в представители низшей администрации. 15 из 25 заседателей от башкир, мещеряков и служилых татар носили звания старшин, их помощников, есаулов, сотников.^[45] Как пишет Ф. А. Шакурова, во взаимоотношениях низшей башкирской администрации с рядовым населением по-прежнему сохранялось много патриархальных черт. Высокий статус башкирских сотников и старшин обусловливался сохранением принципа родоплеменного единства должностных лиц с подведомственным им народом.^[46]

Однако необходимо отметить, что в обстоятельствах взаимодействия традиционных лидеров с государственной властью население получило возможность отклонять уже избранных, но еще не утвержденных в коронных должностях лиц низшей знати посредством коллективных жалоб на прежнюю общественную деятельность кандидатов, направляемых на имя главы губернской администрации.^[47]

Привычные мотивы поведения лидеров башкирских кланов сказывались в судебной практике. Расследуя обстоятельства потравы 15 десятин посеянного хлеба, заседатель Челябинской второй расправы С. Супхангулов злоупотребил полномочиями, оказав давление на истца, которого изругал и избил плетью. Жалоба башкира Кызырбаева на действия судебного заседателя поступила в земскую полицию, откуда капитан-исправник Н. Оловенников донес коллегии суда: “Во уважение оной ево Кызырбаевой просьбы сей расправе сообщаю с тем, дабы благоволила с тем заседателем за таковой им в противность высочайших законов дерской поступок постановить по содержанию постановленных на таковый случай законных правил, и что учинено будет, меня снабдить извещением, дабы когда сей проситель не мог принести свои жалобы вышнему правительству то мог бы взять я в том надлежащие меры: августа 9 дня 1792 года.” Таким образом, прекратить уголовное преследование представитель знати С. Супхангулов сумел лишь мировым соглашением с обиженным рядовым башкиром.^[48]

Исключением в установленном порядке определения в судейские должности стало назначение расправных судей. Следуя устойчивому в доктрине “просвещенного” правления постулату о необходимости отеческой заботы и попечении о народе, монарх возложил ответственность за выбор расправных судей на губернскую администрацию. Расправные судьи набирались из рядов местного чиновничества. Из лиц, возглавивших в 1782 – 1783 гг. нижние расправы в Оренбургской губернии, четверо происходили из семей потомственных дворян, четверо являлись детьми нижних воинских чинов, один из которых принадлежал по рождению к казачьему сословию, и, наконец, двое записывались как дети приказнослужителей.

В условиях отсутствия судейского опыта у кандидатов на должности расправных судей и чрезвычайно низкого уровня их образования основным критерием кадрового отбора выступала выслуга лет, а также “непорочность” прохождения государственной службы в статском или военном ведомстве. Кандидатуры бывших военных рассматривались с учетом их боевых заслуг. Так, Оренбургский расправной судья Е. Алейманов за 29 лет воинской службы во внешних походах не участвовал, но “во время внутренних неустройств во многом против бунтовщиков башкирцев и другаго народа людей, а также против киргизцов в партиях и на сражениях неоднократно находился”. Челябинский расправной судья Н. И. Оловенников, напротив, выслужил воинские чины в русско-турецкую войну и т.д.

В учреждения, действовавшие для широких слоев населения, губернское правительство стремилось отбирать чиновников, имевших опыт работы на гражданских должностях. Трое из семи отставных офицеров были переведены в статское ведомство в середине 70-х гг.^[49]

Определяя опытных русских чиновников в башкиро-мещерякские суды, государев наместник учитывал сложности, связанные с необходимостью адаптироваться к этнокультурным особенностям остальных членов судебных мест, а также находившегося в ведомстве того или иного суда населения. В Бирск и Челябинск генерал-губернатор А. И. Апухтин направил людей, избранных “по особливо замеченной им способности и по сведениям башкирских и мещерякских обычаев и обрядов, находя достойными быть расправными судьями”. А. Михайлов, заметил глава администрации, вырос в обществе башкир и “достаточное приобрел сведение как в знании их языка, так и во всех нравах и оборотах.”^[50] М. Бекчурин до назначения в судьи Уфимского округа работал переводчиком тюркских языков в губернской канцелярии.^[51]

В результате централизованного отбора ранги назначенных в 1782 – 1783 гг. расправных судей превосходили ранги лиц, занявших судейские места по выбору от губернского общества дворян.

В 80–90-х гг. XVIII в. число судей, получивших опыт исполнения гражданских должностей, объективно росло. Из девяти известных чиновников, работавших в 90-х гг. в оренбургских расправах, шесть начали карьеру в армии. После отставки двое служащих последовательно занимали посты заседателей и исправников в земских судах и после новых назначений в 1789 и 1796 гг. осуществляли судебную деятельность до начала XIX в. Бугульминскую расправу в 1789 – 1797 гг. возглавлял бывший заседатель верхнего земского суда. Три бывших офицера оставались в должности расправных судей свыше десяти лет.^[52] Статские чиновники, находившиеся на службе с 1757 г. и 1769 г., провели в должности по шесть лет. Вышеупомянутый А. Михайлов, служивший в учреждениях Челябинска с 1746 г., исполнял обязанности судьи до июня 1794 г.^[53]

Итак, в результате выборов должности заседателей уездного и губернского уровней получали имевшие заслуги перед Отечеством и зажиточные, преимущественно грамотные поселяне. Этническое родство и конфессиональная близость членов “присутствий” с обвиняемыми, истцами и ответчиками являлись несомненным преимуществом созданных в правление Екатерины II судебных органов. Избранные сельскими общинами судьи стали важным звеном между верховной властью и населением, они осуществляли правосудие от имени государства на основе единого российского законодательства. Вместе с тем, однородность социального происхождения облегчала поселянам принесение жалоб на неправомерные поступки должностных лиц, что укрепляло веру обывателей в значение и силу государственного права. Расправные судьи руководили коллегиями заседателей различной национально-культурной принадлежности, призванных освоить и сделать доступным для народных масс региона законодательство империи.

Правительство Екатерины II стремилось максимально укрепить авторитет как органов правосудия, так и судейских лиц, призванных поддерживать законность и правопорядок, стабилизирующие всю государственную систему. Позволяя в одном из первых законодательных актов нового царствования посылать на высочайшее имя жалобы только в определенных случаях, императрица не забыла указать, что впредь это следует делать. “не повреждая непристойными словами ни место, ниже честь судейскую”.^[54]

Открытие в губернском или уездном центре новых присутственных мест производилось при стечении местного населения.^[55] Православные судьи и канцелярские служители публично приводились к присяге в наиболее почитаемом храме по окончании торжественной обедни и молебна. Молитвы священнослужителей и окропление святой водой помещений судов, магистратов и расправ предваряли первые заседания присутствий. Комнаты судебных помещений украшались алым сукном и портретом монарха.^[56] Судейские обязанности представителей сословий объявлялись почетными, дающими право на государственные вознаграждения и уважение сограждан – для поселян почитание “первыми в селениях между их равными.”^[57]

В закон “Учреждения для управления губерниями” была внесена статья, обязывавшая чиновников прокурорского надзора наблюдать, “чтоб почтение к судьям от челобитчиков сохраняемо было, и чтоб для не дельных причин на судей подозрения не показывали и судей не презирали.”^[58] Охрана прав и достоинства облеченных властными полномочиями судей становилась особым предметом внимания правоохранительных органов.^[59] В 1796 г. присутствующие Бирской расправы распорядились о заключении под стражу истцов из военнослужащих башкир за ослушание и грубость. Рассматривая сложное дело о законности действий судей, уголовная палата поддержала решение судей и пригрозила просителям “строгостью законов за непослушание, как и за ложно выведенную просьбу”, если таковое откроется.^[60]

Полная независимость и самостоятельность непрофессиональных и малообразованных судей самодержавной властью была исключена. С момента открытия сословных присутственных мест губернские правительства закономерно выполняли контролирующую и воспитательную функции, давая общие разъяснения и формулируя требования по вопросам деятельности присутствий и канцелярий. Так, в ноябре 1783 г. Пермская администрация строжайше предписала Верхотурской расправе, и особенно исполняющим обязанности расправного судьи и секретаря, старательно осваивать новую работу и, в частности, учитывать компетенцию учреждений, отсылая дела на ревизию не в наместническое правление, но в верхнюю расправу.^[61] Уклонение от исполнения государственных должностей требовало медицинского освидетельствования.^[62] Отсутствие члена суда по причине болезни проверялось посредством полицейских служащих.^[63] Административные взыскания и поощрения судей, как и прочих государственных служащих, зависели от губернского правления и решений наместника, контролировавших правоприменительную сферу.^[64]

Тем не менее, отделив учреждения судебной власти от исполнительных органов и установив порядок формирования судейского “корпуса”, законодатель существенно ограничил влияние администрации на правосудие и сословных депутатов. Максимальный срок судейской службы определялся в три года. Законом предусматривались периоды временного увольнения сельских заседателей от своих судебных обязанностей, чтобы те могли поддерживать собственные хозяйства и хлебопашество.^[65] Смещение судьи до истечения срока полномочий осуществлялось на основании постановления уголовной палаты, компетентной разбирать дела о должностных преступлениях.^[66] Отрешение от должности до вынесения судебного приговора, возможное в исключительных случаях (например, явное участие судьи в преступлении), требовало подтверждения со стороны генерал-прокурора.^[67]

Относительно не имеющих класса сельских заседателей закон 1775 г. специально оговаривал: “…Пока в должности пребывают, то да не коснется до них наказание ни от кого.”^[68] Сравнительно со статусом сельских заседателей земской полиции члены расправ имели очевидные юридические преимущества. В упоминаемом деле 1783 г. о “преступлении должности” заседателем Машкиным верхотурские поселяне добились в качестве первой меры постановления о содержании его на хлебе и воде в течение недели за пьянство, причиненные крестьянам обиды и прочее, что не противоречило законам об административных наказаниях.^[69]

Право замещения заседателей, выбывших из состава нижних учреждений по уважительным причинам, было предоставлено сенатским указом от 8 апреля 1787 г. судьям верхних расправ на том основании, что “заседатели сих судов уже сами себе в течение от одного выбора до другаго представляют некоторым образом общество, из среды коего они выбраны.”^[70] Перемещение избранных судей из учреждений одного уезда в учреждения другого не позволялось. Компетенция судей распространялась непосредственно на избирателей.^[71] Таким образом, политика правительства последовательно усиливала авторитет общественных избранников.

Важнейшей гарантией скорого и нелицеприятного суда верховная власть рассматривала независимую процедуру правосудия: “Судебные же места решат все дела по точной силе и словам закона, несмотря ни на чьи требования, или предложения.”^[72] Обеспечивая реализацию прав и обязанностей в области судебного разбора дел, законодатель оградил судящих как от внешнего, так и внутреннего воздействия. Вход в совещательную комнату без специального позволения воспрещался лицам любого рода и звания, исключая чиновников прокурорского надзора. Во время слушания докладной записки с присутствующими находились секретарь и протоколист. C началом обсуждения прокурорские чины были обязаны удалиться.^[73]

При подписании членами суда протоколов неграмотные заседатели пользовались именными печатями.^[74] Правила решения судебных дел были перенесены законодателем и в низшие инстанции – волостные суды, где действовал тот же коллегиальный принцип и несогласие с постановлением отдельных членов фиксировал протокол.^[75]

Кроме дисциплинарной и уголовной ответственности, как важный гарант правосудия законодателем рассматривались религиозные чувства подданных. Первой обязанностью вступающих в должность судей и заседателей являлось принесение присяги, носившей исключительно сакральный характер и осуществлявшейся с участием православного священнослужителя для христиан и муллы для приверженцев ислама.^[76] Неизменным атрибутом служебных помещений общих судов, вкупе с зерцалом и бессистемным собранием нормативных актов, являлись святые образа.^[77] Судьи мусульманского вероисповедания хранили в присутствии Коран.^[78]

По полномочиям, порядку и формам деятельности нижние расправы были равнозначны окружным судам и городовым магистратам. В своей деятельности они руководствовались указами монархов, Правительствующего Сената и иных высших учреждений.^[79]

С учетом недостаточного распространения среди населения знаний государственного языка оренбургские суды, личный состав которых был укомплектован исключительно представителями “инородцев”, обеспечивались законодательными актами в переводе. Кроме подшитых в “книги” Соборного Уложения указов и инструкций правительства на русском языке, члены Челябинской второй расправы начиная с 1714 г. имели в своем распоряжении наиболее значимые для судопроизводства законы на татарском, в частности, Учреждения о губерниях и Устав благочиния.^[80]

Штатные переводчики облегчали судьям работу с иноязычной документацией. Вакансии переводчиков также были открыты грамотным обывателям. В апреле 1789 г. мирские люди Каратабынской волости Челябинского округа уволили от несения военнослужилой повинности походного сотника Якупа Илейманова для перевода в уездные присутственные места, о чем было сообщено в нижнюю расправу и городовой магистрат. Принятый на службу Я. Илейманов был приведен, подобно судьям, к присяге о “верности службе и пользе государственной” муллой Абилом Утягановым 27 февраля 1790 г. Образцом “клятвенного обещания” являлся текст общей присяги. Дав клятву, переводчик заслушивал указы о “нелихоимстве” от 24 декабря 1714 г. и 18 июля 1762 г. и письменно обязывался их соблюдать.^[81]

Приступившие к исполнению служебных обязанностей представители государственных поселян вели повседневную работу в уездных судах и администрации. Журналы собраний нижних расправ, фиксировавшие даже выходы членов из присутствия, свидетельствуют о регулярном посещении сельскими заседателями судебных мест, активном участии в решении всех поступавших дел, освоении процедурной практики.^[82] Так, в 1783 г. Вятская уголовная палата сообщила губернатору о “похвальном протесте” заседателя И. Сунцова о недобросовестной службе секретаря и судьи Вятской нижней расправы.^[83]

Сельские заседатели решительно отстаивали должностное достоинство и преследовали своих обидчиков в установленном законом порядке. Уже в сентябре 1783 г. член Челябинского земского суда С. Голдобеев, посланный “для правления мостов и дорог” по округу и подвергшийся неуважительному отношению со стороны государственных крестьян Чумлянской слободы, в челобитной на высочайшее имя просил поступить с виновными в причиненных ему “обиде и безчестии” “по силе императорского указа” и тем “доставить ему законное удовольствие”, чего без особых затруднений и добился.^[84] В другом случае заседатель Т. Нагаев, находясь в уезде по поручениям земского суда, подвергся на квартире оскорблениям со стороны крестьян д. Губановой и объявил обидчикам в присутствии сельской администрации о намерении “ведаться судом где надлежит”. Обращение Т. Нагаева к властям заключалось просьбой, “дабы высочайшим… Императорского Величества указом повелено было сие… прошение приняв, именованному в причиненной крестьянином Закамалдиным обиде дать суд по форме и по указу состоявшемуся апреля 21 числа 1787 года уголовным порядком”: “Сию же обиду показал по долгу присяги и чистой совести”. Уголовное дело завершилось мировым прошением и мировыми судебными пошлинами.^[85]

Административные реформы 1796 – 1797 гг. обострили негативное отношение корыстно или высокомерно настроенной группы чиновников к депутатам от сельского населения. Так, в январе 1797 г. Вятское правление потребовало объяснений у Орловского судьи М. Иванова, высылавшего в декабре 1796 г. сельских заседателей из присутствия с поношением их “скотами”, “лошадьми” и “свиньями”, и предоставило последним право преследовать обидчика в суде.^[86]

За 20 последних лет правления Екатерины II общественные депутаты неплохо усвоили представления о должностном достоинстве. Привлекая в 1798 г. к уголовному суду бывшего заседателя из тептярей В. Маметкулова за оскорбительное название вором “в пьяном образе и без всякой заданной… причины”, секретарь Верхнеуральского суда Лутохин не сумел обеспечить дело доказательствами. Кроме взыскания с секретаря судебных издержек в сумме 14 руб. 10 коп., уездный суд определил выплатить бывшему заседателю 1 руб., пояснив тем, что “означенным поклепным иском он Лутохин ево обнес и тем причинил ему чувствительную обиду и яко первейшаго в случае бытия ево прежде сего сельским заседателем в селении человека и обесчестил и просил прощения.”^[87] Обращает на себя внимание тот факт, что понятие “чести” связывается с представителем низшего сословия. Таким образом законодательная практика обеспечивала реальность правового положения как сотрудников государственных учреждений, так и отставных сельских судей.

Вследствие активности избирателей ротация членов окружных судейских составов происходила регулярно. Оставившие должности сельские обыватели могли вновь баллотироваться на штатные места в государственных учреждениях и, уже имея авторитет в глазах населения и администрации губернии, получить поддержку во время выборов. Не участвовавшие более в баллотировании или не избранные в должности бывшие заседатели употребляли полученный ими опыт в помощь крестьянам, прежде всего, родной волости, ведущим тяжбы или привлеченным к уголовному суду в местных расправах. Так, Ф. Моторин, работавший с ноября 1781 по январь 1783 г. заседателем Екатеринбургской верхней расправы,^[88] а в 1784 – 1785 – Челябинской первой, имевший по указу наместнического правления от 31 августа 1786 г. аттестат о добропорядочном прохождении службы, в 1780–90-х гг. участвовал в качестве поверенного в различных судебных делах крестьян.^[89] Служилый башкир К. Терегулов выступал в суде поверенным команды старшины С. Каримшанова, оспаривавшей права крестьян новой Кочердыкской слободы на земли и угодья.^[90]

В целом, во второй половине правления Екатерины II (1783 – 1797), с учетом вероятной смены 90% сельских заседателей, через гражданские должности, например, в Оренбургской губернии могло пройти не менее 450 чел.

О доступности государственного суда свидетельствуют рассматривавшиеся в расправах иски и обвинения. Дела о традиционном отгоне скота имели особое значение в массе удовлетворяемых башкирскими судьями жалоб и, прежде всего, в пограничных уездах.^[91] Как показывают дела об имущественных спорах и о личных “обидах”, деятельность избранных депутатов оказывала очевидное воздействие на правосознание обывателей. Одно из таких дел рассматривалось в Алапаевской нижней расправе. Невыплата полной суммы денег за больную лошадь крестьянином д. Беляевки С. Яковлевым вылилась в ссору с крепостными людьми из д. Бродовой, поношения “матерною бранию” и нанесение телесных повреждений членам его семьи, что было засвидетельствовано в мирской избе с участием сельского заседателя земской полиции. С. Яковлев “с покорностию” просил принять прошение в суде, виновных “сыскать и в обидимом приказать… удовольствовать”. Ввиду действия законов не только крепостные крестьяне, но и помещик поспешили прекратить судебное разбирательство мировым соглашением в пользу С. Яковлева.^[92]

Расправы применяли формальное право в регулировании семейных отношений и для утверждения общественных этических норм. В решении дела о прокалывании крестьянином И. Котоминым руки сыну за “грубые речи” суд, по прошению отца, признал “уязвление рогатиной” за наказание сына, предусмотренное 4 статьей 22 главы Соборного Уложения. И. Котомин “по отеческой любви” от “законного наказания” отказался и сына официально простил.^[93] Коллегия той же Алапаевской расправы, ссылаясь на Манифест от 28 июня 1787 г., освободила от ответственности за безнравственное поведение жену крестьянина С. Калашникова, отданного в рекруты, обязав ее подпиской о соблюдении морального порядка.^[94] Нижние расправы принимали решения о наложении церковного наказания за действия, противоречившие моральным устоям.^[95]

Процесс преодоления правовой обособленности и общинной замкнутости крестьянского “мира”, имевших прочную основу, требовал времени. Иная тенденция относительно развития официально-правовых отношений проявлялась в том, что реальные представители сельского податного населения в государственных судах могли рассматриваться как наименее авторитетные носители государственной власти, а также как преуспевающие выходцы из “чужих” общин и волостей. Оскорбления сельских заседателей со стороны отдельных крестьян во время описания дворов, взыскания невыплаченных подушных и натуральных налогов и исполнении других обязанностей свидетельствуют именно об этом. Близкое социальное происхождение делало сельского заседателя не только доступным, но и более уязвимым для поселян. Не случайно Т. Нагаев обвинял обидчика в оскорблении “ударением по лицу”.

Стремление крестьян решать узкогрупповые и личные интересы порой обусловливало и злоупотребление новыми должностями. Упоминаемый выше Ф. Моторин, уроженец села Воскресенское, сумевший сделать судебные тяжбы источником доходов и социального престижа, был оштрафован после 1786 г. как бывший судебный заседатель в сумме полугодового жалованья за “непорядочное” производство дела о спорной земле между крестьянами села Воскресенского и Белоярской слободы. Таким образом, оправданный в условиях абсолютистского государственного строя жесткий надзор со стороны губернской администрации, сочетавшийся с деятельностью органов прокуратуры, а также ревизионный способ судопроизводства позволяли правительству империи поддерживать в “обществе” законность, теснившую обычное право.

Наконец, необходимо отметить, что сословные суды стали средством правовой защиты освобождавшихся крепостных людей, обеспечивая им до окончательного и законного решения дела личную безопасность.^[96]

Выстраиваемая в Оренбургской губернии система судебных органов, служивших средством урегулирования общественных взаимоотношений, от-вечала потребностям последовательной унификации и централизации всей системы управления и правоприменения в России. Обновление судебной организации, введение более прогрессивной формы суда должны были отразить качественное преобразование общественного и государственного строя в Российской империи. Это развитие не было линейным. Правление Павла I ознаменовалось ужесточением методов управления,^[97] сопровождавшимся упразднением института присутствующих из сельских обывателей и назначением судей в окружные суды Сенатом.^[98] Сделав упор на повышение законности в коронном управлении и сворачивая деятельность органов самоуправления, император лишил массы населения противовеса судебному чиновничеству. Государственные и удельные крестьяне получили новую волостную организацию, которая решала незначительные дела на основе обычного права. Между тем, с позиций государственных интересов проявления альтернативной культуры права могли рассматриваться как правовой народный нигилизм.

Преобразовав судебные учреждения в 1797 г., губернская администрация столкнулась с проблемой языковых “барьеров”. Сенатские ревизоры сообщали об опасности нарушения законов и прав подданных, не владевших русским языком, при производстве дел. Число судебных переводчиков в полиэтнической Оренбургской губернии к 1800 г. было неудовлетворительным. Отсутствие необходимых норм, определяющих их правовое положение, оставляло проблему нерешенной.^[99]

С началом царствования Александра I губернские власти оповестили население о возобновлении общественного участия в управлении и правосудии, назначив на декабрь 1802 г. дворянские, городские и сельские выборы должностных лиц VIII трехлетия.^[100] Ранее обособленные башкиры и мишари послали поверенных в общие собрания сельских представителей.^[101]

С указами 1801 г. число уездных сельских заседателей сократилось с 4-х до 2-х, их деятельность стала протекать под руководством избираемого дворянами окружного судьи, однако объем прав и обязанностей судейских лиц из государственных поселян остался в первой четверти XIX в. неизменным.^[102] Несение судейских обязанностей сельскими заседателями не стало более формальным, ибо на них распространялись уголовное преследование и взыскания и штрафы. Их естественному желанию проявлять определенную законами относительную судейскую независимость и гражданскую свободу не могла серьезно препятствовать корысть чиновников. За противозаконные действия сельские заседатели привлекали коллег из числа чиновников к суду.^[103]

С начала XIX в. обозначился новый этап развития судебной системы в Оренбургском крае. Состав народонаселения оказывал прямое влияние на структурно-функциональные изменения местного судоустройства. Представительство в Уфимском, Оренбургском и Троицком окружных судах получило горнозаводское крестьянство губернии.^[104] Единообразие организации учреждений, отправляющих правосудие, распространялось на не охваченные губернской реформой Екатерины II области края – войсковые земли калмыков, оренбургских и уральских казаков.^[105] В 1803 г. отставные казаки, женщины и дети Оренбургского войска перешли в ведомство уездных судов. Жители сопредельного с губернией Уральского войска получили право апелляции на решения казачьей канцелярии в губернские палаты суда. Государственное право входило в повседневную жизнь казачества.

В начале XIX в. вне полной юрисдикции окружных судов в Оренбургской губернии оставались церковно- и священнослужители, военнослужащие, а также горнозаводское, удельное и крепостное крестьянство, жизнедеятельность которых зависела от специальных нормативных актов. Преодоление фрагментарности населения вело к складыванию всесословных уездных судебных округов, ставших основой для определения судебных гражданских округов во второй половине XIX в.

Словесные, третейские, волостные, кантонные, станичные суды, опиравшиеся на институты обычного права, освобождали обывателей от обязательного обращения по малозначительным и иным делам в суды уездного уровня. Правительство учитывало, что проникновению в сельские общины новых юридических знаний препятствуют низкий уровень грамотности населения и даже пережитки языческих верований.^[106]

Тем не менее, делопроизводственная документация, сопровождавшая массы жалоб и прошений, безусловно, свидетельствует о повышении значения официального права в глазах сельского населения. Обыватели обращались в правление и к начальнику губернии, подавали жалобы прокурорам и ревизорам, писали в Сенат и на имя министра юстиции, отстаивая имущество и добиваясь удовлетворения в личных “обидах”.

Итак, сословное представительство многонациональных и поликонфессиональных государственных поселян в судах первой инстанции, став результатом преломления в практике российского администрирования идей эпохи “просвещения”, около века выполняло задачи поддержания относительного общественного согласия и свидетельствовало о положительных тенденциях в сфере сословного строительства. Выказывая на деле “материнскую” заботу о подданных, Екатерина II могла рассчитывать на преодоление инерции традиционного уклада российской жизни и, видимо, значительные социальные изменения во времени за пределами ее царствования. Однако лично закрепощенная часть крестьянства смогла получить первый опыт самоуправления на уездном уровне только во второй половине XIX в., что сдерживало социальные процессы в государстве.

Работа в государственных учреждениях множества избранных сельскими общинами представителей компенсировала правовую обособленность нижних сословий, делая правосудие на основе законов более доступным. Мировоззрение заседателей адаптировалось к правовой культуре “просвещенного” абсолютизма. Росло число носителей элементарных юридических знаний, которые рассматривались соседями как потенциальные кандидаты в сословные заседатели и ходатаи по делам в судах. Опыт участия населения в публичных выборах поверенных депутатов, опыт десятков наиболее активных и способных представителей населения в работе по применению законов позволяют в итоге оценить дореформенные судебные учреждения как фактор социо-культурного развития народных масс Оренбургской губернии, способствовавший правовой интеграции региона в систему империи.