III.

ОДИН ЧЕЛОВЕК, ОДИН УНИВЕРСИТЕТ – ДВЕ ВЕРСИИ ПАМЯТИ:
АНКЕТА ШАМИЛЯ АХАТОВИЧА Г. В КАЧЕСТВЕ
СТУДЕНТА КГУ

1. Шамиль Ахатович Г.

2. г. Казань, Кировский район

[3.]

4. Учился в КГУ в 1954-1959 гг. на историко-филологическом факультете, отд. филологии.

5. Мое раннее детство совпало с годами Вел[икой] Отеч[ественной] войны. Жили мы далеко от центра города, детство прошло во дворе, как и у многих других в те годы. Бывать в центре не приходилось долгое время, и поэтому детского восприятия университета не было.
Впервые университетский комплекс удалось увидеть, уже будучи учащимся средней школы, во время экскурсии по ленинским местам. Весь университетский городок, да и вообще центр города, разительно отличался от улиц и домов моего местожительства. Здесь – старинные красивые здания и улицы, вызывающие воспоминания об исторических событиях в Казани, навеянные прочитанными книгами (произведения Горького, связанные с нашим городом: “Мои университеты”, “Двадцать шесть и одна”, “Хозяин”, “Сторож”, “Коновалов”, а также литературой о юности В. Ульянова), радиопередачами, рассказами родителей… А у себя – отдельные невыразительные дома социалистической постройки среди деревянных частных домов с палисадниками, где с наступлением темноты по улицам деревенской части города ходят ночные сторожа с колотушками, извещая барабанными звуками жителей о том, что они стерегут их покой и безопасность. А по утрам и вечерам фабричные (заводские) гудки извещают рабочий люд о начале или конце рабочего дня.
Полный контраст.

[6-8.]

9. Сам двор университетского городка в 1950-е гг. назвать благоустроенным было нельзя, и он не располагал к отдохновению или уединению пар (как, впрочем, и сейчас). Поэтому о любимых местах там говорить не приходится. Студенты предпочитали отдыхать или в сквере Лобачевского, заполняя в перерывах его скамейки под отеческим взором великого ученого и ректора, или же уединяясь в верхней части Ленинского сада, где занимали скамейки под сенью уже вековых деревьев, неподалеку от первого памятника вождю в Казани, поставленному еще в 1925 г. Надо отметить, что, по общему нашему мнению, этот памятник был, если так можно сказать по отношению к неодушевленному предмету, каким-то особенно уютным, соответствуя реальному росту невысокого Ленина в жизни, в отличие от тысяч других сооруженных впоследствии крупных памятников ему по всем весям и городам страны – с вытянутой вперед рукой, указывающей, надо полагать, путь к коммунизму.
Поставленный же в ноябре 1954 г., в год 150-летнего юбилея университета, памятник Владимиру Ульянову, как бывшему студенту университета, и обрамляющее его полукружие, в то время являлись больше мемориальной зоной с чинно сидящими иногда на ней студентами, чем “сковородкой”, на которой в последующие годы “жарились” они же.
Конечно же, в идейно-нравственном отношении студенты тех лет сильно разнились от нынешних, не в пользу последних. Поколение наше, надо признать, было сильно идеологически зашорено, но это не наша вина, а скорее – беда.

<img src=http://abimperio.net/pics/r53.jpg>

Илл. 2. Г. Рахманкулова. Студенты. 1953 г.

10. Поверья, байки относительно университетских зданий и памятников неведомы мне и сейчас, к сожалению. Наиболее любознательных заинтересовала судьба памятника Г. Р. Державину, которая на поверку оказалась трагической. Мы узнали, что установленный в 1847 г. во дворе университета, во второй половине века он был перенесен в сквер на Театральной площади (где ныне Оперный театр), а в недоброй памяти сталинские времена (в начале 1930-х гг.) был варварски разрушен как памятник отпрыску древнего рода татарских мурз, перешедших на службу русскому самодержавию.
Что касается баек о памятнике Ульянову-студенту на “сковородке”, то, в силу молодости памятника, он еще не успел тогда обрасти “биографией”.

13. Конечно же, как и везде, эта дикарская привычка была присуща отдельным особам и в наше время. Тематика высказываний, как и сейчас, была банально проста: излияние чувств, увековечение имен возлюбленных, рифмоплетство и т.д. Конкретных текстов этой писанины не помню за давностью лет. Думаю, они мало чем отличались от нынешних.

14. Вопрос, видимо, касается орденов на фронтоне, а также мемориальных досок с именами архитекторов и др. Интереснейший архитектурный памятник эпохи классицизма – Казанский университет – представляет собой комплекс учебных зданий, слитых в единый ансамбль. Он был возведен в первой половине XIX века под руководством выдающегося ученого Н. И. Лобачевского, который с 1827 г. в течение 19 лет был ректором. Архитекторами зданий комплекса сначала был П. Г. Пятницкий. Затем, в результате гонений на него со стороны попечителя-мракобеса [М. Л.] Магницкого, он был вынужден подать в отставку, и его заменил талантливый архитектор М. П. Коринфский, завершивший постройку университетского городка, по праву считавшегося одним из лучших в России.
Что касается орденов – Трудового Красного Знамени и Ленина – то они, как известно, были вручены университету в честь 150-ти и 175-летия.

15. Символом Казанского университета в памяти остается само главное здание с его величественными колоннами [...].

16. В честь поступления в университет никаких памятных знаков не вручалось. В честь окончания вуза вручались нагрудные знаки в виде ромба с голубым фоном и бронзовым гербом страны по центру. Закреплялся он на левой стороне груди, у мужчин – на лацкане пиджака.
Следует заметить, что вначале, по крайней мере, в 1960-70-е гг., выпускники вуза его носили с гордостью, но в последующее время все реже можно было встретить человека с этим знаком. Иные времена, иные ценности…

22. Что касается предрассудков, примет, то они как-то мало трогали нас, вообще-то. Возможно, кто-то и верил в какие-то приметы, но не очень серьезно, на время, надо полагать. Ведь часто человек меняет свои очертания в зависимости от обстоятельств. Припоминаются (при большом старании) такие дурные приметы, не ведущие к положительному исходу, как: черная кошка, перебежавшая перед тобой дорогу, встреча с несущими пустые ведра и прочая чепуха.
Ведь тогда нас сформировали безбожниками (нам даже преподавали такой предмет, как “научный атеизм”), а посему наше отношение к этому явлению выразил хорошо наш современник, “шестидесятник” Б. Окуджава:

“Ни кукушкам, ни ромашкам
я не верю.
И к цыганкам, понимаешь,
не хожу”.

24. Преподаватели были разные, как и отношение к ним не однородное. В целом же, вызывавших неприятие среди них не было. Хотя лекции одних мы стремились не пропускать, с других, случалось, сбегали. В данном случае мне представляется бестактным называть фамилии...
В связи с вопросом о слухах или анекдотах о преподавателях придется все-таки вспомнить имя оригинального человека, историка Г. Н. Вульфсона, о котором распространялись различные байки. Запомнился один из вопросов, якобы заданных им на приемном экзамене: “Что было изображено на ковре в доме Ростовых?” Не знаю, что ответил студент, но ответа я тоже не знаю до сих пор. Искать его поздновато: не одолеть снова роман. Скорее всего, и случая такого не было, но легенда запомнилась на всю жизнь, как не исчезает из памяти образ самого Григория Наумовича, человека действительно неординарного.

25. Вспоминается случай и веселый, и грустный одновременно, происшедший в Актовом зале главного здания.
Лекцию читал преподаватель истории КПСС по фамилии Аздуни (имя и отчество не помню). Надо заметить, лекции его были скучноваты, и студенты на них порой занимались вовсе не записями. И в этот день обстановка не изменилась. В какой-то момент внимание лектора привлек наш ряд, где ребята проявляли оживление, что-то записывая. И вот лектор спускается в зал и подходит к нам, потерявшим на время бдительность, и отбирает тетрадь у студента К. А в ней записаны предложенные соседями рифмы к фамилии лектора. Рифмы, надо признаться, неожиданные, если не сказать хулиганские. К фамилии Аздуни подобран часто упоминаемый в лекции Мао Цзедун и (о боже!) слово-рифма из ненормативной лексики. Получался стишок с использованием рифм: “…О Мао Цзедуне… Аздуни… и …и”. Понятное дело, начинал разгораться скандал, но, благо, из искры не возгорелось пламя. Инцидент был исчерпан в пределах факультета, хотя без наказания хозяин тетради не остался. Могло быть хуже.

26. Защита курсовых работ не оставила в памяти каких-то следов, поскольку обсуждения их в группе не проводились, а оценивались они лично научным руководителем. Более памятны написание и защита дипломной работы. Тема выбиралась лично самим студентом и согласовывалась с научным руководителем. В моем случае это была доцент Л. С. Ачкасова. Темой моей работы стало раннее творчество И. Эренбурга. К написанию ее я отнесся очень серьезно, и она увлекла меня, поскольку давала возможность коснуться совсем незатронутых в официальной, насквозь политизированной, литературе тем. В частности таких, как история теории “стакана воды”, выдвинутой видной большевичкой, зав. женским отделом ЦК партии в начале 1920-х гг. А. Коллонтай, проповедовавшей свободную любовь; взаимоотношения Ленина и И. Арманд; советской власти и интеллигенции и др. Оценку дипломной работе по представлению научного руководителя производила специальная комиссия. В результате ознакомления с ее содержанием комиссия проявила живой интерес к поставленным вопросам в силу их новизны. Сказано это мной к тому, что и студенты тоже могли иногда что-то подбросить в копилку знаний своих наставников.

27. Обучение в университете в наше время было бесплатное.

28. Стипендию студенты получали при отсутствии троек. Если мне не изменяет память, размер ее менялся от курса к курсу по возрастающей – от 245 руб. на первом курсе до 265 руб. на пятом. Что касается повышенной стипендии, то затрудняюсь ответить – не получал. Ленинский стипендиат получал 760 руб.

33. Будничная наша одежда выглядела весьма скромно и непритязательно. Предосудительно было выделяться своим внешним видом. Это было время, когда проводилась нешуточная кампания борьбы в печати, на радио и т.д. против молодых людей, позволявших себе носить узкие брюки, пиджак, отличный по цвету от брюк, яркий галстук, ботинки на толстой подошве, иметь длинные волосы, а девушкам – яркую одежду, красить губы, иметь высокую прическу и т.д. Таких молодых людей нещадно шельмовали, называли презрительно “стиляга”, порой обсуждали и осуждали на комсомольских собраниях. О них была даже опубликована в 1960-е гг. в “Юности” повесть (нашего земляка) Василия Аксенова “Дело пестрых”.

34. Одежда наших преподавателей, надо признать, была также скромна и скучна. В школьном возрасте представления об ученых ассоциировались с их портретным обликом в книгах и на стенах (седовласые, усато-бородатые). В действительности на факультете первые оказались, а вторых не было.
В студенческие годы мы уже не думали о таком соответствии. Конечно, было бы неплохо и приятно для глаз и подражания, если бы они к тому же выглядели элегантно. Увы… Не припоминается. Не принято было выделяться, и всё… Ведь они также были “винтиками” в государственном механизме, как определил место рядового советского человека сам “великий вождь народов”.

35. Сокурсники мои жили в тех же самых общежитиях, которые таковыми и сейчас являются (на ул. Гоголя, Гвардейской, на Красной Позиции). Было еще общежитие на геофаке. Основная масса сокурсников состояла из казанцев. Только на отделении татарской филологии они пришли главным образом из села. Мест в общежитиях на всех не хватало, и многие иногородние снимали “углы”. Живущие в общежитиях поселялись, как помню, по четыре человека в комнате.

42. Вечеринки для студентов – это междусобойчики близких по духу и интересам людей, а также симпатизирующих друг другу лиц противоположного пола. И ели, и пили, и пели, и танцевали. Картишками не баловались (в голову не приходила сия забава – примитив!). На посиделках все начиналось с обсуждения студенческих проблем, обмена всяческого рода информацией: начиная со сплетен, и кончая масштабно-государственными событиями. Все это происходило в качестве прелюдии перед рассадкой за стол.
Танцы – непременный атрибут вечеринок, если на них, разумеется, присутствовали девушки (как правило, свои, из группы или с факультета). Танцевали главным образом интимный, наиболее любимый обоими полами танец – танго. Затем разнообразили темпераментным фокстротом. Тогда эти танцы в пылу борьбы с буржуазным влиянием Запада стыдливо назывались “медленный” и “быстрый” танцы (так и писалось на пластинках и звучало в эфире). С подачи коммунистических идеологов шла непримиримая борьба с иностранными словами в “могучем” русском языке (впрочем, продолжаемая в наши дни твердолобыми душами, обуреваемыми зудом славянофильства и великодержавности в многонациональной стране).
Что касается игр, то за шахматную доску уже не садились, но до игры “в бутылку” (целовать того, на кого указывает вращаемая бутылка) опускались. Песни, разумеется, пелись. Разные: кто какую напомнит, ту и подхватывал, начиная от идеологически выдержанных (комсомольских) и кончая песнями шутливо-нелепого содержания, типа “А шир-мур-мур-пипа” (называлась “Адекадема”).
Если сказать, что мы упоенно слушали классику, симфоническую музыку, то это будет неправда. Симфонического оркестра (как ныне) в республике в ту пору не существовало. Послевоенное поколение молодежи лишь в единичных экземплярах имело в своих рядах обучавшихся в музыкальных школах. Наиболее, как сейчас говорят, “продвинутая” молодежь была приверженцем тогда запрещенного (правда, негласно) джаза. Распространялись, наряду с другими плакатами-агитками, плакаты и с таким содержанием:

“Сегодня он играет джаз,
А завтра Родину продаст”.

В периодике обычно приводили в качестве разоблачительного материала статью Горького “Музыка толстых”, с пролетарских позиций разоблачавшую эту “тлетворную” музыку. Ребята же, любители джаза, в 22.00 еженедельно приникали ухом к коротковолновикам и слушали джазовую программу “Music USA” (и записывали на магнитофоны).
Нельзя в связи с этим не сказать о том, что Казань в те годы стала прибежищем (с позволения Москвы) “шанхайцев” – знаменитого джазового оркестра под управлением О. Лундстрема, выдворенного из Китая после прихода там к власти коммунистов. Поклонники джаза, включая нас, имели возможность слушать высококлассных музыкантов, дававших концерты в Доме офицеров, или же посещали там же танцевальные вечера, на которых играли (в сокращенном составе) эти классные музыканты.

50. Помимо учебной литературы, литературы по программе мы, конечно, читали и книжные новинки и журналы (литературные и популярные), и газеты. Приоритетность их – в указанной последовательности. Газеты читали в меньшей степени в силу их невероятной политизированности и идеологизированности. Они были попросту не интересны и содержали, в основном, бесчисленные (невыполняемые) постановления Пленумов ЦК КПСС, материалы партийных съездов разного ранга, рапорты с полей (например, о вывозе навоза на поля) и т.д.
Из журналов читали главным образом “Новый мир” и “Огонек”. Из газет – “Комсомольскую правду”, несколько отличавшуюся от официозов: “Правды”, “Известий”, “Труда”. В отличие от них, “Комсомолка” обращалась к молодежной тематике. Периодику, можно сказать, студенты не выписывали. Всю необходимую и интересующую литературу брали, как правило, в библиотеке университета, имевшей богатейшие фонды.
Диспуты по книгам, конечно же, проводились: это были произведения, вызвавшие неподдельный интерес новизной освещения нашей действительности, радикальных перемен, наступивших после ХХ съезда КПСС. Бурное обсуждение и в печати, и в творческой среде вызвали, в частности, книги В. Дудинцева “Не хлебом единым” и И. Эренбурга “Оттепель”. Вскрытые доселе закрытые пласты жизни, их освещение, позиции авторов подвергались широкой дискуссии и в преподавательской, и в студенческой среде, как в кулуарах, так и на публичных диспутах.
В конце 1950-х гг. стали громко заявлять о себе такие поэты, как Е. Евтушенко, Б. Окуджава, Р. Рождественский, чуть позже отнесенные к славной плеяде “шестидесятников”. Стихи их нами переписывались, исполнялись в песенном варианте (Б. Окуджава).

51. Студенческая среда, как и любая другая, была неоднородна по уровню, любознательности и интеллектуальности. Среди нас были и отличники-зубрилы, у которых имелось много познаний, но мало мозгов, и интеллектуалы, получавшие неровные оценки, и промежуточные “середнячки” с небольшой палитрой интересов.
Студенты-интеллектуалы, конечно же, интересовались замалчиваемыми авторами и их произведениями. Среди них – в основном поэты, такие как Н. Гумилев, А. Ахматова, О. Мандельштам, М. Цветаева, писатели типа А. Аверченко, В. Набокова, И. Бунина и др. С их творчеством мы знакомились, добывая их произведения всяческими окольными путями. Такая литература попадала в руки из личных библиотек интеллигентов старшего поколения, из фондов отдела редких книг и рукописей, выписываемых по особому разрешению для написания курсовых и дипломных работ (она становилась достоянием друзей), доставалась по знакомству и проч.
К разряду неиздаваемых относились даже такие писатели, как И. Ильф и Евг. Петров, авторы двух знаменитых романов (не говоря уже об “Одноэтажной Америке”).
Особый интерес в студенческой нашей среде (в группе) вызвали такие произведения, как “Луна с правой стороны” С. Малашкина и “Без черемухи” П. Романова. До этих произведений первым докопался я, подбирая материал для дипломной работы (см. п. 26). Литература эта содержалась в закрытых фондах, но через меня ее прочитали и другие.
Произведения эти были неожиданны по содержанию из-за непривычно смелых эротических сцен из интимной жизни студентов. Написаны они были в соответствии с теорией “стакана воды”, провозглашавшей свободную любовь (выдвинутую, как ранее упоминалось, А. Коллонтай). В критической литературе того периода имела хождение эпиграмма на рассказ Малашкина:

Я вся светилась в трусиках из газа.
Их сшил мне на тринадцатую ночь
По социальному, официальному заказу
Сергей Малашкин, он до них охоч.

Оценка этим произведениям нами в группе была дана, конечно, с комсомольских, идейно-нравственных позиций.
Живейший интерес у нас вызвала также и скандальная книга (тоже из закрытых фондов) А. Мариенгофа “Роман без вранья”. Это – воспоминания близкого друга С. Есенина, изобилующие любопытными сценами и фактами (порой нелицеприятными для поэта) из их жизни в тяжелые послереволюционные голодные-холодные годы, когда они делили и кров, и стол.
С. Есенин в наши студенческие годы также был причислен к лику поэтов-упадочников и оценивался не иначе, как “певец кабацкой жизни”.
В завершение ответа на этот вопрос следует заметить, что поскольку более или менее доступная нам “запретная” литература не носила явно антисоветского характера, то случаев грубого преследования за ее чтение не происходило. В худшем случае можно было схлопотать выговор и попасть в досье соответствующих органов на Черном озере,^[1] что и случалось.

52. В кинотеатры и театры мы ходили, и довольно часто. Билеты стоили дешево, и студенческий бюджет позволял такие расходы. Посещение их было одним из действенных способов приобщения к искусству. Ведь в то время не было в широком обиходе телевизоров, а о “видиках” (видеомагнитофонах) мы и представления не имели. В силу отсутствия последних смотреть “запрещенные” фильмы мы никак не могли.
Из театров наиболее посещаемым был [драматический] Качаловский, реже – театр оперы и балета, построенный уже ближе к концу 50-х годов. Большинство из нас посмотрело почти все постановки (впрочем, нельзя сказать, что и репертуар был богатым). Особо стремились мы на постановки с участием таких крупных актеров, как народные артисты СССР Н. И. Якушенко и Е. Ф. Жилина.
В те годы была впервые поставлена в театре пьеса “Буревестник революции” о юношеских годах Горького, где роль Пешкова сыграл студент университета Е. Кузин, впоследствии актер этого театра. Пьеса, как помнится, активно обсуждалась на факультете и, по мнению большинства, явилась хорошим дебютом для молодого актера.
Кино, несомненно, было наиболее доступным способом отдыха и досугового времяпрепровождения. Наиболее посещаемыми, находившимися недалеко от университета, были следующие кинотеатры: “Вузовец” (на пересечении улиц Некрасова и Бутлерова), “Унион” и “Электра” (ныне “Родина” и “Татарстан”), а также летний кинотеатр “Комсомолец” в верхней части ленинского сада, над знаменитой лестницей, построенной в 1920-е гг. (в начале 1990-х гг. подвергшейся реконструкции). Среди нас особой популярностью пользовался “Вузовец”, куда иногда сбегали мы с лекций, чтобы посмотреть новый фильм.
Репертуар кинотеатров не отличался большим разнообразием: десятка два отечественных фильмов, столько же зарубежных (трофейных, как правило) в год. Заметным событием, как помнится, стал просмотр фильма С. Герасимова “Тихий Дон” в нескольких сериях со знаменитыми актерами. Конечно же, он явился предметом активного обсуждения на факультете.
Повышенный интерес вызывали зарубежные фильмы, такие, как “Тарзан”, “Девушка моей мечты”, “Судьба солдата в Америке”, “Серенада солнечной долины”, “Мост Ватерлоо”, “Козленок за два гроша” и др.

<img src=http://abimperio.net/pics/union.jpg>

Илл. 3. Кинотеатр “Унион” на ул. Баумана, 1934 г. (из фондов ОРРК НБ им. Н. И. Лобачевского КГУ, альбом Е. Завойского). Внешний вид улицы и зданий оставался почти таким же и 20 лет спустя.

54. Если сказать, что свободное время мы часто проводили в стенах университета, будет неправда. О существовании в вузе каких-либо клубов сказать что-либо не могу. Не посещал. А вот кружки существовали. Например, литературный. На нем представлялись и обсуждались литературные наши опусы (главным образом, стихи). Как уже говорилось, работали спортивные секции. Что касается досуговых мероприятий комсомольской организации факультета, то, кроме проведения спортивных состязаний и организации туристических лыжных походов с ночевкой у костра, память ничего примечательного не подсказывает.

55. Из общеуниверситетских праздников запомнились дни празднования в ноябре 1954 г. 150-летнего юбилея основания университета. Для нас, новоявленных студентов, это было впечатляющее мероприятие, связанное и с открытием, в частности, памятника студенту Владимиру Ульянову. В яркие события превращались ежегодные весенние беговые эстафеты по улице Ленина с участием представителей всех факультетов. Зрители-студенты заполняли улицу от главного здания университета до Кремля.
Факультетских праздников, как ни пытался, не могу вспомнить.

56. Конечно, торжественные собрания, митинги и субботники по серьезным (политическим, главным образом) поводам проводились. Не могли не проводиться. Но они все были настолько банально схожими по всей стране, что отдельного описания, думаю, не требуют. Субботники были ежегодными, традиционными, проводились в начале 20-х чисел апреля, кажется, в честь субботника в московском Кремле, когда вождь с соратниками переносил бревна на плечах.

57. Ритуалов посвящения в студенты, также как и выхода из этого славного сословия, в наше время, к сожалению, не существовало. Видимо, потому, что идеологический аппарат воспринимал всякие ритуалы как церковную атрибуцию. Посвящение наше в студенты сразу началось с того, что на следующий день [после зачисления] нас послали “на картошку” в колхоз на целый месяц. А сразу же после окончания университета выпускников-мужиков в чине младших лейтенантов (обученных военному делу на соответствующей кафедре) отправили поездом на сборы в г. Брест, на самой же границе с Польшей (надо полагать, для того, чтобы развить чувство патриотизма на примере героизма защитников Брестской крепости).

58. А где не праздновались советские календарные праздники? И везде они не отличались оригинальностью, будучи официально запрограммированными и подлежащими исполнению в соответствии с известным сценарием: доклад, концерт художественной самодеятельности, а далее самодеятельность застольная.

60. Период летних каникул нами использовался по-разному. В зимние и летние каникулы иногородние стремились съездить домой, к родителям. Летом некоторые из нас устраивались вожатыми в пионерские лагеря, чтобы поправить материальное положение. После второго и третьего курсов многие из нас в составе студенческих отрядов трудились на Целине, в Павлодарской области Казахстана. Некоторые из нас ездили туда два года и были награждены медалями “За освоение целинных земель”.
Поскольку время было послевоенное, трудное, туристические поездки по другим городам и весям могли себе позволить немногие.
Что касается баз отдыха, тогда они, по-моему, не были созданы. По крайней мере, не могу припомнить ни одного факта пребывания на них моих сокурсников. Зато запомнились некоторые примечательные события во время пребывания на Целине.
1956 г., июль. Накануне нас предупреждают о том, что завтра пройдут испытания атомной бомбы (на полигоне в 150 км от нашего месторасположения), и чтобы никто не выезжал из совхоза в том направлении. Так что на следующий день все мы оказались свидетелями незабываемого явления: образования атомного гриба во всей его разворачивающейся красе. Сказалось ли его лицезрение на нашем здоровье, сказать не могу: то ли сказалось на ком-нибудь, то ли нет.
Второй памятный случай: неожиданная встреча со ссыльными немцами Поволжья. До нас дошел слух, что в поселке Ериак (километрах в 80-ти от нашей стоянки) в книжном магазине появился в продаже двухтомник нежалуемых властью писателей И. Ильфа и Е. Петрова, произведения которых были малодоступны тогда. Срочно снаряжаем через начальство свое и руководителя совхоза грузовик и мчимся туда. Но мы, увы, опоздали. Навстречу шли с томиками в руках европейской внешности и поведения мужчины. Завязался разговор, оказалось, что они раскупили все “наши” томики. Интерес с обеих сторон был взаимный, и эта встреча с представителями одного из депортированных народов не изгладилась из памяти до сих пор. Тогда же встреча с поволжскими немцами напомнила нам о том, что есть в стране социализма несчастные народы-изгои.

64. Конфликты с преподавателями, с дальнейшим их разрешением в деканате, случались, так же, как и конфликты с администрацией. Об одном из них я уже рассказал в п. 25. Вспоминаю скорее забавный, чем серьезный, конфликтный случай с моим участием. В один из весенних теплых дней швейцар главного здания не пропустил меня и некоторых других студентов на лекцию, читавшуюся в этом здании. На наш недоуменный вопрос он ответил, что у нас неподобающий внешний вид: узкие брюки (да еще голубого цвета), а в соответствующем новом приказе ректора, якобы, в таких брюках в здание велено “не пущать”. (Эти брюки польского производства накануне завезли в магазин на улице Баумана, и их моментально раскупила молодежь, поскольку они были недорогими и модными.) Так мы и не смогли попасть на лекцию. Не знаю, существовал ли действительно такой приказ, но сдается мне, что это, скорее всего, было самоуправством со стороны шибко идейного мужика.
Расскажу о конфликтной ситуации, возникшей у меня на 2 курсе с молодым преподавателем кафедры истории КПСС Р. И. Нафиговым (впоследствии профессором, заведующим этой кафедры). Случилось это в Актовом зале химфака. Группа студентов нашего факультета готовилась в двухдневный турпоход на лыжах. Сбор был назначен именно здесь. Пока же мы коротали время перед выходом в дорогу. На одном из столов мое внимание привлекла раскрытая книга, лежавшая рядом с бумагами. Хозяина на месте не было, и я решил заглянуть в книгу. Она содержала материалы процессов над “врагами народа” Бухариным, Рыковым, Зиновьевым и др., обвинительные речи Вышинского и т.д. Внезапно возникла фигура хозяина бумаг, заставшего меня за чтением строго засекреченной литературы. На меня обрушился его гнев, он высказал в мой адрес много обидных слов. Случай этот запомнился надолго и научил меня не проявлять лишнего любопытства к чужим материалам. Правда, впоследствии при встрече Рафик Измайлович извинился за резкие слова и несдержанность, а спустя несколько лет, при наших добрых отношениях, он, уже будучи зав. кафедрой, неоднократно приглашал меня к себе в аспирантуру.
Еще один конфликтный случай связан с публикацией в факультетской стенной газете “Ленинское знамя” моей статьи: “Друзья-враги: Есенин и Маяковский”. В это время стихи Есенина не издавались, ранее выпущенные поэтические его сборники оказались под запретом, его самого третировали как “кабацкого певца”. Публикация статьи, стремившейся не разоблачать, а объективно оценить личность поэта в свете его личных и творческих связей с другим выдающимся поэтом, явилась криминалом в глазах факультетского “общественного треугольника”.^[2] К тому же, в статье были процитированы строки из эпиграммы Есенина, написанные в период осложнения его отношений с Маяковским:

Есть Маяковский, есть и кроме,
Но он, их главный штабс-маляр,
Поет о пробках в Моссельпроме.

И это – о поэте, которого сам Сталин назвал “лучшим, талантливейшим поэтом нашей эпохи”! Было признано, что публикация статьи вредна, что это – политическая близорукость! Статью изъяли из номера. Автору “поставили на вид”, редактору – вынесли выговор. (В связи с этим случаем затем повторяли известный анекдот: “Армянское радио спрашивают: Может ли быть треугольник с тремя тупыми углами? Ответ: может, если этот треугольник – общественный”).

67. Всякие байки рассказывали студенты об историке Г. Н. Вульфсоне (см. п. 24), философе Л. Л. Тузове, так как они были неординарными личностями. Вызывало, в частности, любопытство отсутствие руки у Тузова, ведь он не был участником войны. Среди студентов была распространена такая версия: в молодости Леонид Леонидович сильно увлекался прекрасным полом, и в пылу ревности, якобы, жена прострелила ему руку, которую вынуждены были ампутировать.
За давностью лет на память уже не приходят анекдоты о наших учителях. А вообще-то, может быть, их и не сочиняли тогда. Все было так давно, что забываешь байки не только о других, но и о себе.

68. Со студентами других казанских вузов тесных связей, как помнится, не завязывали. Поэтому о дружбе или вражде с ними говорить не приходится. Хватало общения со своими. Драк ни всерьез, ни понарошку не затевали, было не до них. По негласному рейтингу (тогда мы этого слова-то не знали) впереди шли университет и авиаинститут, затем медицинский, химико-технологический, педагогический, строительный и т.д.
Запоминающихся различий в обиходном языке студентов различных вузов не наблюдал. Не помню, чтобы в общении они выделялись речевой индивидуальностью (особые словечки, сленг).
Зато у некоторых зданий, злачных мест прозвища существовали. Например, здание Госмузея (надстроенного бывшего Гостиного двора) иначе как “Бегемот” не называли. Примыкающее к разрушившейся части его с левой стороны новое здание именовалось “Дворянское гнездо”, поскольку там обитали, в основном, семьи профессоров и сановных лиц. Знаменитый Дом Кекина на ул. Горького именовали кратко “Утюг” (из-за его конфигурации). Находившееся в конце ул. Баумана (напротив нынешней Академии наук Республики Татарстан) на возвышении одноэтажное зданьице, служившее маленьким кафе-“забегаловкой”, ласково называлось “Гайка” (по форме оно сильно напоминало сей предмет).
Студенты разных вузов не определяли в городе специальные места проведения досуга с территориальным размежеванием. Все они в свободное время стекались на ул. Баумана, которая именовалась “Бродвей” (сокращенно: “Брод”), где располагались главные кинотеатры, магазины, кафе и рестораны, именуемые залихватски-уничижительно “кабаками”. Здесь же молодежь фланировала челночно туда и обратно, желая себя показать и на других посмотреть, завязать знакомства.
В студенческом жаргоне существовали слова “чувак” (стильно одетый парень) и “чувиха” (соответственно одетая девица). Симпатичных, на их взгляд, парней девушки характеризовали словом “цирик”. Сами парни стали обращаться друг к другу “старик” – видимо, желая тем самым подчеркнуть зрелость ума приятеля.
Деньги именовались “тугриками” или “башлями” (жаргонизмы).
Что касается анекдотов про студентов разных вузов, то они мне не известны (или за давностью лет подзабылись). То, что ныне называется “подколки”, имели место быть, но конкретные проявления оных трудно вспомнить.

* * *

АНКЕТА ШАМИЛЯ АХАТОВИЧА Г. В КАЧЕСТВЕ ПРЕПОДАВАТЕЛЯ КГУ

1. Фамилия, имя, отчество?

Гайфуллин Шамиль Ахатович.

2. Год и место рождения?

г. Казань, Кировский р-он.

3. Имели ли вы какое-то отношение к университету до поступления на работу (учились в Казанском университете, в аспирантуре, здесь работали родители, другие родственники, знакомые, Вы ходили в какой-то кружок и пр.)? Что для Вас был Казанский университет до того, как Вы стали в нем работать?

Окончил КГУ, работал в университетском издательстве, учился в аспирантуре. Никто из родственников здесь не работал, до поступления в вуз никакого отношения к нему не имел. Он явился для меня Alma mater, соответствуя названию: “кормящая мать”, дающая духовную “пищу”. И работать в университете, войдя в его большую, знатную семью как приемный сын – большая честь.

4. Если учились в КГУ, то в какое время, на каком факультете (отделении)? В аспирантуре – при какой кафедре?

Учился в КГУ в 1954-1959 гг. на историко-филологическом факультете, отделении филологии. Обучался в аспирантуре при кафедре философии.
[Прежде чем давать ответы на последующие вопросы… сразу даю пояснение: я уже дал по возможности подробные ответы на Вопросник 1 (для студентов бывших), поэтому нет смысла повторяться; а вот в связи с моментами изменения восприятия тех или иных аспектов жизни университета, уже с точки зрения его сотрудника, постараюсь ответить…]

5. С какого времени Вы работаете в КГУ? Кем (все занимаемые должности с указанием времени их исполнения)? Защищали ли Вы диссертации – когда, где? Работаете ли в университете сейчас? Кем?

В КГУ стал работать сразу после окончания – с осени 1959 г. Был принят на работу в Издательство в качестве редактора. Должностные ступени: 1959-1962 гг. – редактор; 1962-1964 гг. – старший редактор; 1964-1966 гг. – зав. редакцией; 1966-1970 гг. – директор издательства.
В 1964-1966 гг. – по совместительству преподаватель кафедры КПСС.
1970-1973 гг. – аспирант кафедры философии; завершил учебу досрочно, с защитой диссертации; оставлен при кафедре.
1974-1975 гг. – ассистент кафедры философии; 1975-1982 гг. – старший преподаватель. В 1982 г. уволен по собственному желанию. В дальнейшем в вузовской системе не работал, посему сравнительные параллели с другими вузами не смогу проводить. Ответы мои, значит, будут иметь временной охват с 1960 по 1982 гг.

10. Были ли у Вас и у Ваших коллег любимые места в университетском городке? Какие именно? С чем это связано?

Несмотря на красивый ландшафт в южной части университетского городка и старинную продуманную трассировку дорожек, сам двор не располагал к отдыху и романтическому уединению, так как потерял в наше время облик XIX века. Появились невзрачные уродливые сооружения; на территории возле анатомического театра оборудовали автомобильные стоянки, склоны у Астрономической обсерватории оказались неухоженными… Поэтому о любимых местах в городке говорить не приходится. Как я уже отмечал в Вопроснике № 1, внутренняя территория университета превратилась попросту в проходной двор.

14. Знаете ли Вы что-нибудь об истории и значении тех символов, которые помещены на фронтоне университетского главного здания?

На данный вопрос я попытался уже дать ответ в Вопроснике № 1. Фронтон главного здания украшают два ордена: Трудового Красного Знамени и Ленина. Первый из них был вручен университету в 1955 г. за успехи в подготовке специалистов, за научные достижения и в связи со 150-летием его основания. Второй – за то же самое, в декабре 1979 г., уже в честь 175-летия этой даты. Ниже, на карнизе, надпись “Государственный университет им. В. И. Ульянова-Ленина” в связи с решением ВЦИК о присвоении в июне 1925 г. этого имени университету.
Если же углубиться в дореволюционное время, то выясняется (и это на старых снимках видно), что над фронтоном тогда был водружен громадный крест. Насколько мне известно, он как бы отмечал размещенную на втором этаже университетскую церковь (в наше время там был читальный зал физического факультета, затем музей истории университета).

15. Какие эмблемы, символы, знаки, значки, связанные с Казанским университетом, Вам известны? Опишите их.

Я попытаюсь описать то, что имеется в наличии у меня (то, что было мне вручено по поводу знаменательных событий). Других не знаю.
1. Значок выпускника КГУ (впрочем, одинаковый тогда для всех университетов, коих в то время можно было на пальцах пересчитать). Выглядит он так: ромбик длиной 47 мм, шириной 27 мм; на синем эмалевом фоне бронзовый герб СССР; окантовка ромба – белая эмалевая полоска шириной 2 мм. Значок крепился на одежде с левой стороны при помощи выступающего из ромбика стерженька с резьбой и плоской шайбочки, накручиваемой на него после того, как проделаешь дырочку на лацкане пиджака (дырочка тоже остается на память).
2. В декабре 1979 г. общественность пышно отмечала 175-летие КГУ. Наряду с другими сувенирами к этой дате был выпущен значок, представляющий из себя алюминиевый кружок диаметром примерно 35 мм, толщиной 2 мм. По кругу его – полное название вуза, сверху даты “1804-1979”, по центру – часть главного здания с колоннами, на него находят цифры “175 лет”, а под ними – две соединенные лавровые ветви. Крепится значок к одежде с помощью булавочки.
3. Активным участникам мероприятий и почетным гостям вручались также кожаные папки с тиснением на них главного здания, а также памятный сувенир-символ (забыл, каким иностранным словом он назывался). Представляет он из себя круглый бронзовый (темно-коричневого цвета) барельеф диаметром 11,5 см, толщиной 0,8 см. На лицевой его стороне – выпуклое изображение контуров университетских корпусов, памятника В. Ульянову с правой стороны, с левой стороны наверху надпись на свитке “175 лет”, а ниже продолжение: “Казанскому государственному университету им. В. И. Ульянова-Ленина”. На обороте диска, тоже на фоне свитка, цифры “1804” и “1979”. Этот барельеф укладывается в открывающуюся вверх деревянную коробку (размером 15х15 см) с круглой нишей (по размеру барельефа) на бархатной основе. В левом верхнем углу коробки прикреплен описанный выше значок (п. 2).
О символе. По-моему, самый распространенный символ университета – это стилизованное изображение главного здания. Например, на титульном листе книг, выпускавшихся при мне издательством КГУ, давалось именно такое изображение. Так же, как, скажем, в качестве символа Казани нередко используется башня Сююмбике, в периодике – здание ТГЖИ^[3] на р. Казанке; в качестве символа Парижа – Эйфелева башня и т.д.

16. Какие наиболее известные ученые, знаковые фигуры в истории Казанского университета работали здесь в Вашу бытность преподавателем? Можете ли Вы рассказать о них интересные или поучительные истории, привести их афоризмы, кредо, и даже – анекдоты и байки о них?

В период моего пребывания в университете (1954-1982 гг.) здесь работали такие видные ученые с мировым именем, как: химики-академики А. Е. Арбузов, Б. А. Арбузов, чл.-корр. АН СССР А. Н. Пудовик, проф. Г. Х. Камай, добившиеся результатов в изучении фосфорорганических соединений; физики, члены-корреспонденты АН ССР Б. М. Козырев и С. А. Альтшулер, продолжившие успешно исследования после акад. Е. К. Завойского, совершившего в 1944 г. в Казанском университете одно из крупнейших открытий современной физики – явление парамагнитного резонанса. В области геометрии мировую известность приобрели труды акад. А. З. Петрова (лауреата Ленинской премии), проф. Б. Л. Лаптева. Заметный вклад в науку внесли своими научными трудами: в области математики и механики Г. Г. Тумашев, М. Т. Нужин, Х. М. Муштари, К. З. Галимов; в области астрономии Ш. Т. Хабибуллин и А. А. Нефедьев. Крупные ученые-геологи профессора Л. Миропольский, Е. И. Тихвинская, В. И. Игнатьев и другие проводили изучение недр республики, нефтеносности Волжско-Камского края, имевшие большое народнохозяйственное значение. В области наиболее перспективных новейших наук – электроники, кибернетики, вычислительной математики – работали ученые нового поколения, профессора: М. М. Зарипов, Р. Г. Бухараев, Б. Н. Кочелаев, в исследовании проблем бионики У. Ш. Ахмеров. В области биологической науки видным ее представителем являлся старейший ученый университета Н. А. Ливанов, занимавшийся изучением эволюции животного мира, а также получивший уже в наше время широкое признание в науке своими исследованиями в области фотосинтеза чл.-корр. АН И. А. Тарчевский. В области юриспруденции плодотворно работали профессора Д. И. Фельдман и В. П. Малков; видными учеными в области гуманитарных наук являлись профессора: М. И. Абдрахманов, И. Д. Морозов (философия), А. С. Шофман, Г. Н. Вульфсон (история); Н. А. Гуляев, Х. У. Усманов, Д. Г. Тумашева, М. З. Закиев (филология). Крупными учеными – специалистами в области археологии и этнографии являлись А. Х. Халиков и Е. П. Бусыгин.
О каждом из них можно сказать, что они были не только крупными, талантливыми учеными, но и неординарными, самобытными личностями – со своими достоинствами и недостатками. (В бытность работы в издательстве и впоследствии, в процессе научно-педагогической деятельности и работы в парткоме, я неоднократно убеждался в этом).
В плане ответа на дополнительный вопрос данного пункта вспоминаются два эпизода, которые позволительно, думаю, привести. Известный на истфаке профессор-оригинал Г. Н. Вульфсон имел обыкновение цитировать кого-либо из классиков в подтверждение высказанной мысли. При этом он обязательно указывал том и страницу источника. И неизменно добавлял: “Если мне память не изменяет, а она мне никогда не изменяет”, вызывая противоречивостью фразы сомнение у студентов.
Другой случай. В начале 1960-х гг. руководство и Ученый совет университета решили подготовить и издать специальный “Научный календарь”, восполняя пробел в этой продукции в стране, и давая возможность разбогатеть издательству после реализации ожидаемого многотысячного тиража. Когда постраничные материалы (иллюстрации и тексты) были готовы и утверждены, дело встало за оформлением обложки. И вот на суд научного синклита в качестве иллюстрации была представлена скульптурная композиция известного автора Н. Постникова “К звездам”, в основе которой находится обнаженная девушка, простирающая руки в небо, в направлении космического пространства. [Добавлю от себя: композиционно и фигуративно (не по смыслу, конечно) скульптура напоминала наш нынешний монумент “Памяти павшим” возле ЦПКиО им. М. Горького, тогда еще не воздвигнутый].
Вариант этот одобрило большинство Ученого совета, представленное учеными мужского пола. Но… он вызвал ярое сопротивление и неприятие со стороны профессора-геолога Е. И. Тихвинской, которая сочла изображение “голой” (по ее определению) девушки неприемлемым для обложки такого серьезного календаря, поскольку она (девушка) не соответствовала нормам коммунистической нравственности. Тихвинская настояла на замене этого варианта обложки другим, явно уступавшим по выразительности вариантом.
Этот эпизод, как потом шутили мы в редакции, напоминал времена пуританства в елизаветинской Англии, когда на ножки роялей надевали кружевные панталончики, поскольку они напоминали эротичные голые женские ножки.
(Замечу, что издание календаря так и не состоялось, но уже по техническим причинам).

17. Как проходили Ваши занятия (лекции, семинары, просеминары, коллоквиумы, практики, другое)?

Занятия проходили в традиционной форме, проверенной еще древними философами – Платоном и Аристотелем. Лекции разрабатывались в соответствии с обязательной программой курса философии, утвержденной МВ И ССО СССР,^[4] семинары – в соответствии с планом занятий, содержащим вопросы, утвержденные кафедрой. Педагогом-новатором я не был. Да и время было такое: умственная деятельность людей направлялась именно в строго заданном идеологическом направлении.

22. Опишите Ваши жилищные условия в бытность работы в университете (частный дом, квартира; сколько комнат, на сколько членов семьи), общежитие, снимаемая квартира и пр.), а также изменение жилищных условий с течением времени. Если Вы имеете ученое звание и ученую степень, то получили ли Вы дополнительную жилплощадь для научных занятий в соответствии с прежним советским законодательством? Знаете ли Вы кого-нибудь из Ваших коллег, кто реализовал это право?

В различные периоды работы в КГУ у меня были разные жилищные условия. После окончания вуза, работая в издательстве КГУ, я продолжал жить с родителями в 2-комнатной квартире на четыре человека в Московском районе (1959-1966 гг.). С 1967 по 1979 гг., уже будучи женатым, проживал в 3-комнатной квартире на четыре человека в Вахитовском районе. Окончив в 1979 г. аспирантуру с защитой диссертации, я получил ученую степень кандидата наук, что, в определенной степени, помогло мне в 1979 г., после распада семьи, получить 2-комнатную квартиру в Советском районе, где живу по сию пору. Дом 9-этажный, и заселен наполовину (2 подъезда) университетскими сотрудниками. Только с кафедры, на которой я работал, получили жилплощадь четыре человека. Правда, нормы выделения дополнительной жилплощади за ученую степень не соблюдались – в виду квартирного дефицита.

23. Как изменялась Ваша зарплата в университете (по десятилетиям): что Вы могли позволить себе и своей семье на эту зарплату (питание, одежда, книги, покупки, отдых, развлечения, поездки и т.д.) – в разные годы? Хватало ли Вам заработной платы? Если нет – подрабатывали ли Вы, как и где? Где подрабатывали Ваши коллеги?

Надо полагать, на этот вопрос мне надо отвечать, только касаясь периода преподавательской деятельности.
1970-1973 гг. – аспирант кафедры философии. Получал стипендию 100 р. Подрабатывал в качестве внештатного литературного редактора. Мог себе позволить затраты на самое необходимое: питание, книги.
1974-1975 гг. – ассистент кафедры философии. Зарплата 180 р. Подрабатывал там же. Расходы те же, самое необходимое из одежды.
1975-1982 гг. – ст. преподаватель. Зарплата 250-320 р. (в зависимости от стажа работы). Подработка, как и у многих моих коллег, складывалась из чтения лекций по линии общества “Знание”, чтения лекций на предприятиях и в сельских районах, получения разовых гонораров за публикации в периодике.
Зарплата с учетом приработков позволяла удовлетворять разумные потребности и в питании, и в одежде, и в покупках необходимой литературы, и осуществлять в летнее время нормальный отдых (даже с поездкой на юг, к морю).

27. Как выглядела будничная одежда преподавателя? Выделялся ли особо кто-то из преподавателей своим внешним видом?

По сравнению с моими студенческими годами, внешний облик преподавателей (значительной части) явно изменился в лучшую сторону (как и вообще облик советских людей). Люди стали раскованнее не только внутренне, но и внешне. Одевались мы не броско, но сравнительно добротно и умеренно модно, без вычурности.
У мужчин уходили в прошлое широкие, мешковатые брюки с обшлагами и невзрачных расцветок пиджаки. Все приходили на занятия при галстуках, в свежих светлых сорочках, начищенных туфлях и т.д. Женщины, в основной своей массе, стали тщательнее следить за собой, наводить легкий макияж, ярче одеваться, красиво причесываться (сказанное касается, в первую очередь, представителей послевоенного поколения).
Тщательно следили за своим внешним видом и всегда элегантно (даже франтовато) выглядели филологи проф. Э. М. Ахунзянов и его супруга (запамятовал имя). Не броско, но со вкусом одевался юрист-проф. Д. И. Фельдман. Всегда привлекательно-женственно выглядела филолог доц. С. А. Матвеева. Ее, кажется, не брали года.

35. Проводили ли Вы посиделки и застолья со своими коллегами по университету? Где собирались – дома, в университете, в общежитии, в ресторане или кафе, где-то еще? По каким поводам они проводились? Как они организовывались – виновником торжества, всеми участниками (“складчина” и т.д.)?

Посиделки и застолья с коллегами по университету устраивались эпизодически. Прежде всего, они бывали по случаю защиты диссертации (всем известные “банкеты”), и становились ритуалом, организуемым виновником торжества с приглашением чуть ли не всех членов кафедры. Проводились они чаще всего в каком-либо кафе, иногда дома, если позволяла жилплощадь. Случались и просто посиделки “для разрядки” с близкими по духу и интересам коллегами, друзьями, организуемые в “складчину”. Проводились эти встречи или в кафе, или у кого-то дома, а, случалось, и на природе среди зеленых насаждений или у воды. Это могли быть и юбилейные торжества и просто дни рождения, организуемые самими виновниками торжества.

38. Что Вы и Ваши коллеги читали помимо литературы по специальности – книги, журналы, газеты? Выписывали ли их, покупали или брали в библиотеке, у коллег? Какие книги, каких авторов были наиболее ценимы и любимы в Ваше время? Спорили ли Вы о них с коллегами, со студентами?

Чтение периодики обязательно входило в круг наших интересов. Каждый преподаватель выписывал и журналы, и газеты. Ведь, кроме добровольной подписки, существовала еще и обязательная (т.е. принудительная) подписка на партийную печать. Следили мы и за новинками литературы. Без этого попросту было нельзя преподавателю-обществоведу.
Произведение, вызывавшее общественный резонанс, брали иногда в университетской библиотеке, передавали из рук в руки. Так было с журналом “Новый мир”, где был напечатан рассказ А. Солженицына “Один день Ивана Денисовича”, с номерами того же журнала, где печатался роман А. Рыбакова “Дети Арбата”. Сатирико-философский роман М. Булгакова “Мастер и Маргарита” я впервые прочитал в конце 1970-х гг. в машинописном варианте, заполучив его у своего друга, и дал возможность ознакомится с ним коллегам. Аспирантская молодежь и молодые преподаватели не упускали возможности приобрести сборники стихов Е. Евтушенко, Р. Рождественского, Б. Ахмадулиной. Широкое распространение получили магнитофонные записи песен не жалуемых властью авторов В. Высоцкого и Б. Окуджавы. Их песни заучивались наизусть и распевались молодежью.
Конечно же, названные авторы и их произведения служили предметом обсуждения в группах и на факультетах.
Живой интерес вызывали произведения иностранных авторов, ставшие бестселлерами, как теперь говорят. Это такие книги, как произведения певцов “потерянного поколения” – сочинения Э. Ремарка: “На Западном фронте без перемен”, “Три товарища”, “Триумфальная арка”, “Время жить и время умирать”, “Черный обелиск”; Р. Олдингтона: “Все люди – враги”; Э. Хемингуэя: “Прощай, оружие”, “По ком звонит колокол”, “Старик и море”.

39. Читали ли Вы и Ваши коллеги “запрещенную” (диссидентскую и др.) литературу? Где доставали эти книги? Обсуждали ли их с коллегами, студентами? Были ли случаи преследования преподавателей и студентов университета за чтение такой литературы?

С “запрещенной” литературой (диссидентской и лагерной) возможность ознакомиться представилась в 1970-е гг. И началось знакомство с книги А. Солженицына “В круге первом”, а затем был “Раковый корпус”. Книги эти были изданы на русском языке. Первая – в Париже, вторая в Стокгольме. Приобрел их в Швеции и сумел перевезти через границу в Казань мой друг, руководивший туристической группой, А.
Затем через него же я заполучил машинописный вариант книги репрессированного автора Евгении Гинзбург (кстати, матери Василия Аксенова и жены одного из бывший секретарей Татарского обкома партии, Аксенова) “Крутой маршрут”. Прочитав сам, я дал возможность почитать это произведение близким мне людям.
Последствия не заставили долго себя ждать. Однажды (кажется, это было в 1972 г.) меня вызвал к себе зав. спецчастью университета Д. и оставил меня с двумя представителями из органов КГБ, с которыми я имел не очень долгую, но запоминающуюся беседу. Содержание ее, как я полагаю, отражено в соответствующем моем досье на знаменитом “Черном озере” (подробно описанном Евгенией Гинзбург в ее романе) […].
Сей факт сказался в дальнейшем на том, что я оказался “невыездным”. Мне “зарубили” на завершающем этапе путевку на поездку в сентябре 1973 г. в Болгарию на международный философский конгресс […]
Официального, открытого обсуждения подобных произведений, разумеется, не проводилось.

43. Какие Вы помните общеуниверситетские праздники? Факультетские праздники? Где и как они проходили? Опишите их.

В бытность сотрудником КГУ я участвовал в двух крупных общеуниверситетских праздниках: 1) отмечание 90-летия сходки казанских студентов с участием В. И. Ленина в декабре 1977 г. и 2) чествование 175-летия Казанского государственного университета в декабре 1979 г. Оба праздника, особенно второй, широко отмечались общественностью страны. В связи с первым праздником к участникам торжественного собрания, посвященного этому юбилею, с приветствием обратился Генсек Л. И. Брежнев […].
Еще более торжественно и помпезно проходило второе празднество. 24 декабря состоялся митинг студентов, посвященный вручению университету ордена Ленина, 25 декабря в Театре оперы и балета им. М. Джалиля проходило торжественное собрание, посвященное празднованию 150-летия КГУ. На нем секретарь ЦК КПСС М. В. Зимянин прикрепил орден к университетскому знамени. Прозвучали приветственные речи юбиляру, многочисленные поздравления, телеграммы, присланные со всех концов страны. На следующий день, 26 декабря вечером, в здании Научной библиотеки был дан праздничный ужин с обильным угощением, в том числе с крепкими напитками. (И я там был, мед, пиво пил, и подарки получил).
Что касается факультетских праздников, то таких не помню.

44. Проводились ли в университете торжественные собрания, митинги, субботники? По каким поводам? Где и как они проходили? Опишите.

Проводились все перечисленные мероприятия. В частности, наиболее значимые торжественные собрания сопровождали вышеуказанные праздники. Ежегодно торжественные собрания посвящались празднованиям Первомая и Октябрьской революции. В зависимости от их уровня значимости менялся и состав выступавших с приветственной речью лиц. Университетские торжественные собрания происходили в Актовом зале главного здания. Эти праздники, как правило, сопровождали митинги.
Ежегодной традицией являлось проведение в апреле субботников студентов и всех сотрудников университета в рамках так называемой Ленинской недели, в ходе которой наводили чистоту и порядок в аудиториях, рабочих помещениях и на территории университетского городка.

45. Можете ли Вы рассказать о ритуалах, связанных с посвящением в студенты, с окончанием университета? Где и как они проходили? Опишите их.

В годы моей работы в стенах университета на всю его жизнь накладывало отпечаток то, что он был связан со студенческими годами В. Ульянова и назывался “Ленинским”.
Основой идеологической работы провозглашалось воспитание студентов на примере жизни и деятельности В. И. Ульянова-Ленина. Ритуал посвящения в студенты начинался у памятника студенту В. Ульянову. Самую первую лекцию, посвященную славным традициям вуза, читал первокурсникам сам ректор в историческом Актовом зале. В Ленинском музее КГУ проводилось первое занятие курса общественных наук. Здесь же происходили встречи ветеранов с молодежью, вручались комсомольские билеты. В первое воскресенье октября на всех факультетах происходило торжественное посвящение первокурсников в славное племя студентов.
Ежегодно 16 декабря Актовый зал заполнялся студентами и преподавателями университета и ветеринарного института, которые собирались на традиционную студенческую сходку в память первого политического выступления Владимира Ульянова. Во время так называемой Ленинской недели, посвященной дню его рождения, в университете проходили встречи с ветеранами революции, ленинские уроки, итоговая общественно-политическая аттестация студентов, субботник. В апрельские же дни университет проводил традиционную Ленинскую легкоатлетическую эстафету, в которой принимали участие представители вначале факультетов, в затем и всех казанских вузов и техникумов, школ, а также некоторых вузов Поволжья.
О ритуалах, связанных с окончанием университета, мне ничего не известно.