История тоталитарных коммунистических режимов ХХ века приобрела новый исследовательский импульс в связи с крахом коммунистического проекта в Центральной Европе и Советском Союзе. Историография коммунизма и советского эксперимента претерпела интересную эволюцию взглядов, подходов и затрагиваемых тем. Ее интеллектуальное наследие вовсе не сводится к корпусу работ так называемых “советологов” или историков, следовавших “тоталитарной парадигме” – как порой представляется некоторым исследователям в постсоветской России. История тоталитарных режимов, писавшаяся ранее преимущественно как политическая история и история идеологий, под взглядом “извне”, была переписана “изнутри”, как история людей, создававших эти режимы, боровшихся с ними, приспосабливавшихся и приспосабливавших обстоятельства “под себя”.

Трансформация исследовательского подхода к советской истории изначально проходила под влиянием социальных наук и модернизационной теории (данное направление получило название “ревизионизм”). Затем на смену модернизации и структурной социальной истории пришли исследования культурных механизмов, языка и семантики советского общества. Культурный поворот в историографии не есть только дань интеллектуальной моде, культурная оптика обладает “гуманизирующим” эффектом, позволяя увидеть, как жили и что чувствовали люди в тяжелые годы советского режима, и тем самым избежать редукции частного человеческого опыта к социальной функции модернизации. Культурная оптика тем более актуальна для исследователей, анализирующих пограничные периоды между дореволюционным, советским и постсоветским обществом, ведь социальные и культурные практики неизменно запаздывают по сравнению с быстротечными политическими революциями. Вместе с тем культурный поворот вовсе не предопределяет модус метаинтерпретации советской истории. Культурно-исторический нарратив может воспроизвести образ уникального ментального мира и исторически предопределенного социально-политического порядка, но может и радикально нормализовать частный исторический случай с точки зрения универсальных дисциплинарных и субъективирующих практик модерного общества; он обладает способностью гомогенизировать субъективный опыт данного социума, а равно и способностью показать сложный и всегда неполный процесс интернализации, приспособления и субверсии господствующего порядка на уровне частных групп или индивидов.

Появившиеся в конце девяностых годов работы историков нового поколения (прежде всего, Йохана Хелльбека и Игала Халфина), интерпретирующих самосознание советских граждан на основе автобиографических источников, являются предвестниками нового, весьма многообещающего направления в исследовании советского общества. Данные исследования “советской субъективности” нельзя понять вне контекста развития дискуссий о сущности советского эксперимента в западной русистике. Есть все основания рассматривать данное направление как “новейший ревизионизм”, весьма характерно отражающий некоторые аспекты интеллектуального ландшафта посткоммунистического периода. Новое направление исследований “советской субъективности” опирается на методы культурной истории и текстуального анализа и пытается применить в анализе сталинского СССР то понимание субъекта, которое сложилось в западной академической среде под влиянием работ Мишеля Фуко. Этот субъект – не картезианское цельное эго, утвердившееся в процессе самоотрицания и саморефлексии, не кантианский субъект, обладающий цельностью самосознания и восприятия окружающего мира, а результат работы дискурсивных практик, текстуальная динамическая конструкция. Работая, возможно, в самой радикальной из версий “лингвистического поворота”, историки “советской субъективности” используют вполне определенный реестр источников – автобиографическую литературу, анкеты, дневники, в некоторых случаях – тексты допросов арестованных, которые прочитываются как текст, не “размыкающий своих границ”, как диалог двух субъектов. Исходя из предложенного подхода, Хелльбек и Халфин ставят новые вопросы и пересматривают устоявшиеся интерпретации советской истории, а именно – раскрывают динамичный, “положительный” потенциал проекта по построению советского общества и субъекта, указывают на проблематичную границу между частной и общественной сферами, реконструируют систему личностных и групповых ориентаций и ценностей, которые обнаруживают свое присутствие в субъективном мире советского человека.

Работы представителей направления “советской субъективности” столь богаты методологическим инструментарием и тонкостями эмпирического анализа, что вызывают непременное желание вступить в диалог, а также рождают целый ряд вопросов о социальных и культурных механизмах тоталитарного режима. Имеет смысл перечислить некоторые из проблем, актуальность которых столь убедительно продемонстрирована исследованиями Хельбека и Халфина и которые нуждаются в новом осмыслении в свете культурно-лингвистического поворота в изучении советской истории. Прежде всего, возникает вопрос о возможности отстранения человеческого субъекта от контролируемых властью дискурсов. Насколько гомогенны данные дискурсы, особенно если учитывать сложную концептуальную генеалогию революционного новояза в рамках “освободительного движения” XIX века, революции 1905 года и весьма не ортодоксального раннесоветского периода? Возможно ли сопротивление тоталитарному режиму, если человеческое “я” конструируется в изначально данном или унаследованном языке советского режима? Как влияет включенность человеческого субъекта (добровольная или насильственная) в большевистский проект на его отношения не только к этому проекту, но и к другим индивидуумам? Был ли сталинский Советский Союз успешным предприятием по выковыванию современного модерного субъекта, дисциплинируемого репрессивным аппаратом и дискурсивными практиками, аналога, пусть и в особых условиях, модерного западного субъекта? Возможна ли сама постановка вопроса о применении категорий постструктуралистского анализа модерной субъектности, разработанной для западных обществ, для анализа сталинского режима?

Дискуссия о предложенных авторами нового направления методах анализа источников затрагивает самые существенные проблемы теории исторического анализа: существует ли внетекстуальная реальность, контекст для понимания той или иной семантики, произведенной в определенный исторический период? Насколько оправдан подход к текстам, концентрирующийся на одном регистре или на одной форме текстуальности? Можем ли мы уловить полиглоссию текстуального пространства, обнаружить связь произведенных субъектом текста и смыслов с другими текстами и семантическим палимпсестом языка? Насколько однороден по своей структуре и по своей композиции этот текст?

Все эти вопросы обсуждаются в настоящем форуме, организованном редакцией Ab Imperio. Редакция выражает благодарность И. Халфину и Й. Хелльбеку за ответы на вопросы редакции, которые уточняют и развивают первоначальные позиции, занятые данными авторами в их прошлых публикациях. Редакция также благодарит авторов реплик и статей, вошедших в форум. Поскольку интервью Халфина и Хелльбека писались одновременно с критическими репликами и статьями участников форума, многие теоретические позиции представителей направления “советской субъективности”, впервые столь подробно артикулированные в интервью, остались за рамками настоящей дискуссии. Редакция AI надеется, что дальнейшее обсуждение представителями международного научного сообщества теоретических и практических аспектов анализа культурных механизмов советского общества внесет свой вклад в развитие данного перспективного направления.

Редакция Ab Imperio:

И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов