Введение

В мировой истории насчитывается немало этносов, рассечённых на части границами и ставших в связи с этим объектами влияния противоположных национальных проектов. К числу этих народов относятся и карелы, “поделённые” с 1323 года между Русью (позже – Московским царством, Россией) и шведской (с 1809 г. – российской) Финляндией.^[1] С этого момента каждая из “половинок” этноса существовала не просто в различных политических, социальных, культурных и конфессиональных реалиях, но в странах, на протяжении столетий являвшихся непримиримыми врагами. Только с начала 1809 года, когда Финляндия была присоединена к России, ситуация формально изменилась – обе части карельского этноса оказались по одну сторону государственной границы. Однако к их сближению это не привело – пребывание “в лоне” России только ускорило развитие финского национального проекта и становление финской нации. Финнизация карельского населения здесь усилилась, и, более того, в орбиту влияния финских национальных деятелей попала, наконец, российская Карелия.
В России же вплоть до самого конца XIX века никакого “карельского вопроса” не существовало, а сами российские карелы считались одним из самых “беспроблемных” народов империи.^[2] Расположенный на северо-западной периферии страны этот мирный и, что особенно важно, православный народ^[3] не привлекал к себе особенного внимания. Кроме того, русский национальный проект долгое время находился в латентном состоянии, так что проблема русификации инородцев не стояла остро вплоть до конца XIX века. Всплеск интереса к карелам был инициирован процессами, происходившими в Финляндии и связанными, прежде всего, со становлением финской нации и формированием финской национальной идентичности.
На протяжении XIX века финское национальное движение прошло стремительный путь развития, перейдя (по классификации Мирослава Хроха^[4]) из фазы “А”, означавшей пробуждение интереса небольшой группы интеллигенции к языку и культуре народа, в фазу “С”, когда национальная идея получила массовую общественную поддержку.^[5] Такой лавинообразный рост националистических амбиций был теснейшим образом связан с поиском национальной идентичности и культурно-исторических корней, что, в свою очередь, вывело на авансцену общественного внимания “карельский вопрос”. К тому времени в среде финских интеллектуалов созрело убеждение, что карелы являются одним из двух племён, образующих финский народ. Об этом весьма образно писал Закариас Топелиус (Zachris Topelius) в своей книге для чтения “Наша страна” (Maamme kirja), ставшей, фактически, Евангелием финского национализма: “Финский народ – как дерево, которое уходит своими корнями в землю. Его самые большие и мощные корни – это две родственных нации, которые долго были разлучены, а сейчас соединились, а именно – карелы и хяме”.^[6] Поэтому финские националисты традиционно относились к карелам, проживавшим на территории Великого княжества и сохранявшим ещё свою национальную идентичность, как к будущей составной части финской нации. Со второй половины XIX века начался сознательный и чётко регулируемый процесс ассимиляции финских карел, частично имевший успех. Однако вплоть до начала XX века в Финляндии сохранялась достаточно значительная группа, обладавшая ярко выраженной карельской идентичностью и сохранявшая православную веру.^[7]
Уже приблизительно с середины XIX века в поле зрения финляндских национальных активистов попали российские карелы. Это было прежде всего связано с записью Элиасом Лённротом карельско-финских эпических рун, которые он позже переработал в знаменитую Калевалу. Основная часть рун Калевалы была собрана на территории российской Карелии, а поскольку роль эпоса в становлении финского национального мифа была цементирующей, русская Карелия как среда его обнаружения попала в центр пристального внимания финских националистов. Возник интерес финских национальных романтиков к культуре Карелии, которая казалась им неким идеальным хранилищем финской древней традиции, краем, где надлежит искать свою национальную идентичность и культурные корни. К концу XIX века сформировалось явление, получившее в литературе название “культурный карелианизм”.
Профессор Ханнес Сихво (Hannes Sihvo), досконально изучивший историю карелианизма, предлагает выделять ещё и вторую его форму – национально-идеологическую.^[8] Слившись с финской национальной идеей, национально-идеологический национализм перерос в концепцию “Великой Финляндии”, в которой, как и во всяком гипернациональном проекте, существенное место занимало представление о необходимости объединения родственных народов под эгидой “старшего” – в данном случае Финляндии.^[9] Одним из таких народов, по мнению финских идеологов, были их этнические “братья” карелы, которых особенно сближали с финнами общие национально-исторические корни, языковое и культурное родство, а главное – острое ощущение финнами российской Карелии как “ирреденты” (irredenta), оторванного куска Великой Финляндии.^[10]
Усилившееся со стороны Финляндии национальное давление на карел вызвало встречное движение со стороны имперских властей. Никому ранее не интересные, “беспроблемные” карелы стали объектом пристального внимания имперских деятелей. Усиление финской агитации, получившее в официозной прессе название “панфинская пропаганда”, совпало с активизацией собственно русского национализма, и эти два обстоятельства спровоцировали усиление направленной русификаторской деятельности среди русских карел. “Русификаторы” относили карел к группе “малых народцев, не имеющих ни своей литературы, ни своей даже письменности, ни азбуки, ни истории, ни культуры”.^[11] Именно народы этой группы подлежали полной ассимиляции и должны были быть подвергнуты массированной русификационной политике. В случае с карелами русификационная деятельность должна была проводиться особенно поступательно, т.к. власти боялись их “офинения” и перехода на сторону Финляндии. Эти обстоятельства и стимулировали активную борьбу “за души карел”, которая велась в российской Карелии в предреволюционное десятилетие. Противостояние развернулось сразу по нескольким направлениям – экономическому, политическому, церковному и культурному, и на двух уровнях – региональном и центральном. ^[12] Российские карелы оказались “между двух огней” и должны были в этих условиях строить свои национальные стратегии.
Как ни существенны были усилия русских властей, предпринимавшиеся против финского влияния на идеологическом “фронте”, имперские деятели всех уровней прекрасно осознавали, что ядром проблемы является социо-экономическая ситуация в карельском регионе. Контраст между быстро развивающейся, благополучной финляндской Карелией и находящейся в состоянии стагнации Карелией российской лучше любой пропаганды действовал на умы и души карел. Архангельский губернатор И. В. Сосновский одним из первых обратил внимание на тесную связь плачевного положения карел Кемского уезда^[13] с тем всплеском национального движения, которое было зафиксировано здесь впервые в ходе революции 1905-07 годов. В своём всеподданнейшем отчёте за 1908 год, явившемся результатом его инспекторской поездки по Кемской Карелии, он писал, что вынес из личных наблюдений “заключение, что существующее тяготение карелов к Финляндии объясняется исключительно причинами экономического, а не политического характера…”^[14]
В этой статье мы сосредоточим своё внимание на социо-экономических различиях между российской и финляндской Карелиями, ставших одним из важнейших факторов в формировании национальных взаимоотношений в приграничном регионе.^[15] В обильной литературе последних лет, посвящённой национальной и имперской проблематике, именно этот немаловажный фактор, имевший влияние на ход национальной политики в различных частях империи, рассматривался довольно поверхностно. Разделенная Карелия, осмысленная как borderland, где столкнулись два “больших” (и имевших разную степень интенсивности) национальных проекта, демонстрировала различные стратегии экономического, социального и культурного развития. В свою очередь, особенности социально-экономического бытия по обе стороны границы во многом определяли шансы “импортируемых” национальных проектов и в то же время – возможности лавирования между ними для самих карел.

Как сформировались “две Карелии”

Карелы традиционно, на протяжении столетий располагались на границе, проходившей не просто между двумя государствами – Русью (позже – Московским царством, Россией) и Швецией, – но и между разными государственными системами, экономическими укладами, культурными стереотипами и конфессиями. Долгое время карельские земли были ареной постоянных конфликтов между Востоком и Западом в лице сначала Швеции и Новгорода,^[16] а позже – Швеции и Московского царства, Швеции и России. Можно сказать, что район, заселённый карелами, был щитом, прикрывавшим от постоянных захватов и нападений с одной стороны Финляндию, бывшую более 650 лет частью Швеции, а с другой – прилежащие к ней регионы Руси. Первоначально карелы входили в орбиту влияния Новгорода,^[17] с которым их связывали торгово-вассальные и союзнические отношения, позже, по Ореховецкому мирному договору, заключённому в 1323 году,^[18] Карелия была официально разделена на две части между Швецией и Русью.^[19] И хотя пограничные территории продолжали переходить из рук в руки вплоть до петровских времён, основные части обеих групп карел продолжали формироваться уже в структуре этих двух государств, ощущая на себе их экономическое, культурное и, конечно, конфессиональное влияние. Российские карелы, как и часть финских, оставались православными, однако значительная группа карел, проживавших на территории Швеции, приняла лютеранство.
До XVIII века экономическая ситуация по обе стороны границы была в общих чертах схожей. Подавляющее большинство как российских, так и финских карел занималось земледелием,^[20] причём уровень его развития был весьма низок, техническая оснащенность прогрессировала медленно, зато большую роль играло подсечное земледелие, дававшее возможность осваивать новые участки плодородной земли. И там, и здесь крестьянские хозяйства страдали от чересполосицы. В российской Карелии подобная ситуация оставалась типичной вплоть до революции. Своим хлебом по обе стороны границы прокормиться было невозможно, в XVIII и первой половине XIX веков обычным явлением как для Финляндии, так и для русского Севера были неурожаи, голод, употребление в пищу хлеба с примесями. На помощь в обеих Карелиях приходили разнообразные промыслы, из которых важнейшими были охота и рыболовство, кроме того, в российской Карелии была распространена добыча и обработка железной руды, а в Финляндии – перегонка смолы. Принципиальная разница в положении финских и российских карел заключалась в типе поземельных отношений – российские карелы почти поголовно были государственными крестьянами,^[21] повсеместным в крае являлось общинное владение землёй. В карельских землях, принадлежавших Швеции, как и в королевстве в целом, крестьяне были лично свободными, а института общины не существовало.
С XVIII века ситуация в финской Карелии стала меняться. Прежде всего, в результате Северной войны и т.н. “войны шляп”^[22] юго-восточная Финляндия, населённая по большей части карелами и называемая в финской историографии Старой Финляндией или Южной Карелией, вошла в состав России.^[23] Земли здесь начали активно раздариваться русской знати,^[24] хотя местные крестьяне при этом законодательно сохраняли личную и экономическую свободу. Ситуация в Южной Карелии (Старой Финляндии) изменилась с присоединением Финляндии к России в 1809 году: уже в декабре 1811 года Александр I издал указы о соединении Старой и остальной Финляндии. Постепенно Южная Карелия была вновь интегрирована в Финляндию, и её экономическая и социальная жизнь вошла в рамки общефинских установлений.^[25] Однако отставание сельского хозяйства, связанное с донационной системой, ещё долго оставалось бичом этого региона и преодолевалось лишь постепенно, по мере решения вопроса о пожалованных землях.
Между тем другая часть финской Карелии, остававшаяся в составе Финляндии и называющаяся традиционно Северной Карелией, разивалась в общешведской системе координат. В XVIII веке Швецией был предпринят шаг, который обусловил решительный рывок в её экономике и социальной сфере – указом от 1757 года был начат так называемый Большой передел.^[26] Суть этой земельной реформы сводилась к перераспределению земель в деревнях, в результате чего чересполосица сменилась отрубами и была создана хуторская система хозяйств. Крестьяне становились самостоятельными хозяевами на своей земле и, владея цельным и автономным участком земли, были независимы в своих земледельческих стратегиях. В общих чертах Большой передел был схож со столыпинской земельной реформой, начатой в России на 150 лет позже, – хотя обе реформы имели и существенные различия, в частности, проблема ликвидации общины никогда в Швеции не стояла.^[27] Результатом Большого передела стало и то немаловажное обстоятельство, что крестьяне оказались собственниками значительных лесных наделов.
Большой передел затянулся более чем на сто лет – в Финляндии его заканчивали уже после вхождения в Россию. Его воздействие на развитие сельского хозяйства было экономически исключительно благотворным – каждая крестьянская усадьба стала абсолютно независимой единицей, её владелец получил возможность разрабатывать свою хозяйственную стратегию, продавать свой лес и вырученные деньги вкладывать в развитие своего хозяйства. Но, пожалуй, главным итогом Большого передела стало рассредоточение поселений в соответствии с расположением участков пахотной и сенокосной земли и пастбищ. Если раньше, в эпоху чересполосицы, крестьяне концентрировались в крупных поселениях, которые обычно располагались вдалеке от лучших сельхозземель, после Большого передела концентрация земли одного хозяйства в одном месте предопределила переход к системе поселений хуторского типа, что в условиях Севера позволяло вести хозяйство более рационально.
Между тем в сельском хозяйстве российской Карелии, как и по всей империи, никаких принципиальных перемен не происходило, и в результате к тому времени, когда в России началась модернизация, сельское хозяйство стало замедлять общее развитие страны, усилился перекос в российской экономике.^[28] Все эти процессы ярко проявились в российской Карелии и особенно – в сравнении с соседней Финляндией. Ведь, как мы уже упоминали, “стартовые позиции” российской и финляндской Карелий были практически идентичными, а кроме того, одинаковыми были и географические, и природные условия (в обоих регионах главным природным богатством был лес).^[29] Поэтому не будет преувеличением сказать, что процессы, происходившие на этих пограничных территориях, достигших в период модернизации столь различных успехов при одинаковых изначальных предпосылках, могут служить уникальным “наглядным пособием” для всех исследователей, занимающихся теориями развития.

“Две Карелии” в эпоху модернизации

Необходимость модернизации была осознана и в России, и в Финляндском Великом княжестве практически одновременно, приблизительно к середине XIX века. Однако модернизационные процессы в России начались позже и не отличались такой цельностью и поступательной энергией, как в Финляндии. Именно этот период – вторая половина XIX века – единодушно характеризуется специалистами как время стремительного подъёма экономики Финляндии, который вывел эту сравнительно бедную и экономически неразвитую автономию на уровень самых развитых стран Европы. Наиболее глубокий анализ ”финляндского чуда” принадлежит Дитеру Сенгхаазу (Dieter Senghaas), который характеризовал финляндский путь в XIX и XX веках как наиболее яркий пример ”скандинавского пути развития”. По мнению Сенгхааза, именно скандинавские страны сумели решить проблемы ”догоняющего развития” лучше всех в тогдашней Европе и избежали при этом участи стран третьего мира. Ядром финляндского ”экономического чуда” Сенгхааз считал удачное соединение лесного и сельского хозяйства – в Финляндии лесное хозяйство было источником доходов крестьян, давая тем самым стартовый капитал для модернизации сельского хозяйства, которое, в свою очередь, стимулировало модернизацию в других областях экономики.^[30]
Одной из предпосылок модернизации экономики Финляндии стало системное реформирование её законодательства, предпринятое в 1860-х годах. В это время была издана целая серия законов, отменявших прежние меркантилистские предписания и открывавших шлюзы в развитии промышленности. Политика меркантилизма сменилась политикой либерализации, и это отразилось прежде всего на развитии финской лесопильной промышленности, ставшей катализатором всей экономической жизни страны. Начался активный экспорт леса, что дало возможность массированно ввозить в Великое княжество капиталы и пускать их в оборот.^[31] В Финляндии развивалась железнодорожная и дорожная сеть, умножилось число банков (первый банк здесь был открыт в 1862 году), была введена собственная валюта (в 1865 году) и осуществлён переход к золотому денежному обращению (в 1879 году).^[32] И всё же нельзя не напомнить, что этот резкий экономический рывок был бы попросту невозможен, если бы финский крестьянин не владел большими лесными угодьями и неограниченным правом распоряжаться ими и продавать лес в любых желаемых объёмах. Таких возможностей крестьяне, обитавшие в российской Карелии, были лишены.
В северо-западных губерниях России преобладала государственная собственность на лесные угодья и существовали жёсткие ограничения для крестьян в пользовании своим лесом.^[33] В карельских уездах Олонецкой губернии крестьянам принадлежало 26,4% от всех лесов региона.^[34] В Кемском уезде крестьянские лесные наделы были и вовсе ничтожны – они составляли лишь 0,3% от общей лесной площади.^[35] Однако основная проблема для крестьян заключалась не только в недостаточности лесных наделов. По расчётам олонецких земских деятелей, даже и наличного количества леса^[36] могло хватить северным крестьянам для осуществления достаточных объёмов продаж и получения необходимых для развития своего хозяйства сумм. Главной проблемой для крестьян была невозможность свободно распоряжаться собственными лесными наделами. Земское издание писало: “…в отличие от прочих местностей, где крестьяне являются полными хозяевами своих лесов, олонецкие крестьяне имеют только условное право на лесные материалы из своего леса. Имея право брать для своих нужд – постройки, топливо – сколько требуется, имея право продать часть леса на сруб, они лишены права получения на руки вырученных от продажи леса денег. Деньги вносят в казначейство и могут быть получены оттуда крестьянами лишь в том случае, если на это даст согласие присутствие по крестьянским делам”.^[37] Здесь утверждалось, что лес является “почти только номинально” собственностью крестьян и обладание им “в слабой лишь степени отражается на бюджете крестьянина”.^[38] В итоге, крестьяне не имели почти никакой возможности вкладывать “лесные” деньги в усовершенствование и модернизацию своих хозяйств, – как видим, модель “финского экономического чуда” (по Сенгхаазу) на северо-западе России не работала.^[39]
Одним из следствий этого было крайне медленное развитие лесной промышленности края. Если в 1905 году только в Выборгской губернии, являвшейся частью финляндской Карелии, было 85 деревообрабатывающих предприятий, то к 1913 году во всей Олонецкой губернии насчитывалось лишь 18 лесопильных заводов^[40] (для сравнения: в 1908 году население Выборгской губернии составляло 496 503,^[41] а Олонецкой губернии в 1909 году – 364 135 человек^[42]). И если Финляндия активно развивала лесообрабатывающую промышленность и здесь постоянно росло количество бумажных и целлюлозных предприятий, то лесная промышленность российской Карелии сохраняла свой сырьевой характер, число обрабатывающих предприятий можно было пересчитать по пальцам.^[43] Земские деятели сетовали: “…вместо того, чтобы вести правильную рубку леса и сортировку выработанного материала, вместо того, чтобы заботиться об устройстве на местах различных заводов по выработке различных продуктов из древесного сырья, местные промышленники предпочитают сбывать именно сырьё, которое за границей перерабатывается и возвращается к нам же в виде целлюлозы, бумажной массы и др., но уже по дорогой цене”.^[44] Лесная промышленность российской Карелии, в отличие от западного соседа, была почти целиком ориентирована на вывоз сырья или продуктов первичной переработки. Причём одним из главных экспортёров олонецкой лесной продукции являлась именно Финляндия. Российская Карелия становилась сырьевым придатком Карелии финляндской.
Непременным условием расширения промышленности и торговых связей финляндской Карелии стала хорошая дорожная сеть. О ней с восхищением писали олонецкие земцы: “… Восточная Финляндия, примыкающая к Олонецкой губернии, … характеризуется … превосходными шоссированными дорогами, соединяющими между собою самые уединённые её пункты…”.^[45] О насыщенности края грунтовыми дорогами может дать представление один пример: в конце XIX века дорожная сеть только Выборгской губернии составляла более 4 тысяч километров.^[46] И напротив, именно слабое развитие транспорта, малое число дорог в российской Карелии было важнейшим препятствием к выведению хозяйства этого края из патриархального состояния. Почти полное бездорожье Кемской Карелии и очень слабое развитие транспортной сети в Олонецкой Карелии было для местных деятелей одним из наиболее тревожных факторов. Во всей Олонецкой губернии около трети селений было совершенно лишено каких бы то ни было дорог, и их жители пользовались пешеходными или верховыми лесными тропами.^[47] Положение в карельских районах было ещё хуже – в уездах, населённых карелами, лишёнными дорог оказалось в среднем 54,9% всех селений^[48] – причём бездорожье усиливалось именно в пограничных с Финляндией районах.^[49]
Приведём одно из многочисленных свидетельств о бездорожье в так называемых “забытых уголках” Карелии: “Про эти деревни местные крестьяне говорят: кто туда хоть один раз сходит, тому Бог простит половину грехов… Дороги (если только можно употребить в данном случае этот термин) пролегают сюда самые первобытные (по болотам, пням и камням), так что, кроме зимнего пути, возможно ехать в эти деревни со скоростью лишь 3 вёрст в час, верхом на лошади, и то с большой осторожностью, иначе легко можно упасть с лошади, если последняя завязнет в болоте или в мостах… что осенью и весной не редкость. … Находясь в таких тяжёлых условиях, крестьяне этих деревень не живут, а поистине бедствуют. В самом деле, нужно мужику купить необходимую провизию … И вот бедняга берёт две жерди, впрягает в них свою “горемычную” лошадку, полагает свою кладь … и тащится так до дому, не без приключений, конечно. А случись в такой деревне нездоровый человек … как тут быть?”^[50]
Однако ещё более плачевной ситуация с путями сообщения была в Архангельской (Кемской) Карелии. Вновь назначенный в Архангельскую губернию в конце 1907 г. губернатор Сосновский, совершивший инспекторскую поездку по всему краю, отмечал, в частности, что в Кемской Карелии нет ни одной грунтовой дороги.^[51] Описывая тяготы своего путешествия, губернатор констатировал, что, чтобы добраться от города Кеми до села Ухты, “пришлось сделать в оба конца 450 вёрст в лодке и околи б0 вёрст пешком и верхом.”^[52] Сосновский отмечает, что во всей Кемской Карелии "сообщение в летнее время между населёнными пунктами поддерживается либо в лодках по обширным озёрам и порожистым рекам, нередко с опасностью для жизни, либо пешком по тропинкам и настланным через болото жердям."^[53]
Наиболее ярко транспортная ситуация в российской Карелии отразилась в борьбе за проведение здесь железной дороги, которая велась на протяжении многих лет между Олонецким губернатором и земством, с одной стороны, и министерством финансов – с другой. Олончане не смогли прорвать “линию обороны” министра финансов,^[54] что привело к замораживанию вопроса о железной дороге вплоть до начала Первой мировой войны. Между тем Финляндия активно развивала свою железнодорожную сеть, большая часть которой концентрировалась именно в Южной, а позднее – и в Северной Карелии.^[55]
Крайне слабая дорожная сеть (сказанное касается и водных путей сообщения^[56]) сочеталась в российской Карелии с редкой заселённостью – в 1897 году плотность населения здесь составляла 1,4 чел. на кв.км., в то время как в финляндской Карелии – 9,4 чел./кв. км.^[57] Это вызывало тревогу земских деятелей Олонецкой губернии,^[58] которые неоднократно высказывали предложения о необходимости колонизации края. Однако, как только стало ясно, что основными кандидатами на переселение в Олонецкую и Архангельскую губернии должны стать финны (к тому времени в Финляндии уже было аграрное перенаселение) или, по аналогии с Новгородской и Петербургской губерниями, латыши и эстонцы, обладающие опытом ведения хозяйства на севере, идея была отвергнута властными структурами.^[59] Между тем привлечь на Север крестьян из более южных регионов было значительно сложнее, и, кроме того, это означало бы, по сути дела, дискредитацию идеиколонизации, т.к. северное сельское хозяйство обладало существенной спецификой по сравнению с другими регионами страны.
Незначительность людских ресурсов и неразвитая инфраструктура были причиной отсутствия интереса к этому краю у промышленников, в результате чего темпы индустриализации здесь оставались крайне медленными, а в нескольких промышленных отраслях – прямо регрессивными. Например, металлообработка, имевшая в Карелии многовековую традицию, находилась к началу XX века в тяжелейшем кризисе.^[60] Сравнение промышленной статистики Выборгской и Олонецкой губерний даёт наглядное представление о том, насколько более развитой была индустрия финляндской Карелии. Число промышленных предприятий в Выборгской губернии составляло на 1905 год 281 (одно предприятие на 1770 человек), а в Олонецкой губернии в 1906 году – 43 (одно предприятие на 8 470 человек). В Выборгской губернии число рабочих только крупных и средних предприятий (с количеством работников не менее пяти человек) было более 19 000 (3,8% населения), а весь отряд рабочих Олонецкой губернии насчитывал 6 000 человек (1,6% населения). При этом подавляющее большинство из них составляли русские.^[61] Процент карел среди рабочих Олонецкой губернии и Кемского уезда вместе был ничтожен – немногим более 200 человек, или 0,25% от всего карельского населения. Это объясняется лишь крайней промышленной отсталостью карельских регионов.^[62]
И всё же самым слабым звеном экономики российской Карелии было сельское хозяйство. Даже если здесь и происходили перемены, связанные с общероссийскими реформами, ход их был вялым и чрезвычайно замедленным, а результаты не оправдывали ожиданий. Так было, например, с крестьянской реформой Александра II: оформление новых поземельных отношений происходило со значительной задержкой. В Олонецкой губернии выдача владенных записей завершилась с опозданием почти на 20 лет, а в Кемском уезде Архангельской губернии по указу от 1870 года выдача владенных записей была отложена на неопределённый срок и, в конечном итоге, так и не осуществилась.^[63] Причиной затягивания процесса были большой объём работ, недостаток землемеров, запутанность землепользования и отсутствие лесоустройства.^[64] Причём результаты землеустройства, как правило, не устраивали крестьян, ибо они получали менее качественную землю, чем прежде, и зачастую в меньших объёмах. В результате реформы земельная база для развития сельского хозяйства только сужалась.^[65]
Дополнительный удар по положению беломорских карел нанесло полное запрещение подсечного земледелия в Архангельской губернии уже с середины XIX века. Роль подсеки в северных районах неоднозначна, но традиционно она была здесь очень важна. Запрет на подсеки нанёс сильный удар по – правда, примитивному, но действующему – сельскому хозяйству, причём никакой более современной замены подсеке создано не было.^[66] Результатом стало общее понижение интереса крестьян к сельскому хозяйству и замена его подсобными промыслами. Наконец, и столыпинская реформа не привела к перелому ситуации в северных регионах и проходила здесь крайне вяло.^[67] К 1 января 1916 года по всей Олонецкой губернии из общины вышло 13,6% общинных дворов и около 4% площади общинных земель.^[68] В населённых карелами уездах выход из общины шёл ещё медленнее – с 1909 по 1914 гг. в Олонецком уезде освободилось 5%, в Повенецком уезде – 4%, и в Петрозаводском уезде – ничтожная доля процента.^[69] В Кемском уезде аграрная реформа не осуществлялась вовсе из-за отсутствия в Архангельской губернии земства (землеустройство здесь всё ещё не было проведено).
Из всего сказанного видно, что сельское хозяйство российской Карелии пребывало в описанный период в состоянии стагнации. По степени обеспеченности хлебом собственного производства край занимал одно из последних мест по России.^[70] На каждые десять лет приходилось в среднем по два-три неурожайных года. Обработка земли велась дедовскими орудиями, почти никаких машин не использовалось.
Между тем в финляндской Карелии, как и в целом по стране, сельское хозяйство быстро реформировалось. Суть перемен сводилась к перепрофилированию хозяйства с земледелия на молочное животноводство, которое гораздо более соответствовало природным условиям края. Эта переориентация стала возможной только благодаря Большому переделу, итогом которого стала концентрация земельных участков и их рост за счёт мелиорации. Распаханные новые поля засевались кормовыми травами и турнепсом. Эта система оказалась в Финляндии весьма продуктивной, поскольку, как отмечали олонецкие земские деятели, “условия северного края, не особенно благоприятные для зернового хозяйства, дают, однако, возможность получения значительных количеств различных кормовых продуктов…”^[71] В отличие от ситуации в соседних российских регионах, финляндское молочное животноводство имело ярко выраженный товарный характер и особенно было ориентировано на производство и сбыт масла.^[72] При этом продолжало развиваться земледелие, которое только укреплялось благодаря развитию молочного животноводства: чем больше скота, тем больше удобрений и тем больший урожай даёт земля. Хотя часть масла и сыра из Финляндии экспортировалась в западные страны, основным направлением сбыта оставался внутренний рынок страны, который расширялся в связи с общим ростом уровня жизни.^[73] Особым стимулом для развития молочного животноводства финляндской Карелии оказалась близость Петербурга с его огромными потребностями в мясных и молочных продуктах.^[74]
Земские деятели российской Карелии прекрасно осознавали необходимость повернуть сельское хозяйство края, по примеру финнов, в сторону товарного молочного животноводства. В земском издании писалось: “Крестьяне нашей губернии не должны заниматься хлебопашеством в широких размерах, а им необходимо обратить главное внимание на кормодобывание, скотоводство и молочное хозяйство. Все эти отрасли сельского хозяйства кормят соседние с нами финляндские губернии, в особенности Куопиоскую”.^[75] Земцы считали, что, как и в Финляндии, в северных регионах России можно рассчитывать на внутренний рынок сбыта и находящийся совсем близко растущий промышленный Петербург. Более того – через приграничные районы Карелии масло шло для продажи из Олонецкой губернии в Финляндию (хотя и в небольших объёмах), что свидетельствует о том, что и финский рынок не был достаточно насыщен. Однако, несмотря на все прикладывавшиеся усилия, эти процессы здесь развивались крайне медленно. Неповоротливая, устаревшая система поземельных отношений, бездорожье, агрономическая неподготовленность населения и отсутствие у него начальных капиталов сильно тормозили сельскохозяйственное развитие российской Карелии. Особенно пагубно отражалась на сельском хозяйстве чересполосица – плодородной земли было немного, и её участки отстояли друг от друга и от поселения, где проживал их пользователь, подчас на десятки километров. Земское издание сетовало на то, что крестьяне, всё больше сокращая сельскохозяйственную деятельность, как правило, обращаются к побочным промыслам как к источнику средств существования.
Энергичное развитие сельского хозяйства в Финляндии привело к тому, что по своему благосостоянию финские крестьяне намного обогнали своих восточных соседей. В земском издании приведен сравнительный анализ бюджетов финских и олонецких крестьян, дающий яркое представление о сравнительно большей зажиточности первых. “Если сделать расчёт имущества, – говорится в этом издании, – то окажется, что в среднем на 1 лицо, в среднем хозяйстве Олонецкого крестьянина, всякого имущества приходится на 230,6 рублей, в финском среднем хозяйстве на 493,7 рублей. Разница, главным образом, в скоте и рабочем инвентаре. …тогда как олонецкий крестьянин пашет сохой и косит траву косой, финн завёл в своём хозяйстве плуг и косилку”. Ещё более явственной была разница между ценностью имущества зажиточных крестьян – олонецкое зажиточное хозяйство оценивалось (из расчёта на одну душу) в 303,2 рубля, а финское – в 914,5 рубля, то есть зажиточный финн был богаче в три раза.^[76] Годовой доход в среднем финском хозяйстве также был вдвое выше, чем в олонецком: доход финна в целом составлял 262 рубля, а олончанина – 135 рублей.^[77]

Приграничная Карелия в “силовом поле” Финляндии

Итак, модернизационные процессы серьёзно углубили различия между двумя Карелиями, усилив и выведя на первый план их социо-экономическую составляющую. Более развитая, быстро модернизирующая своё хозяйство финляндская Карелия стала играть всё более важную роль в жизни прилегающих к ней областей Карелии российской, влияя главным образом на ситуацию в западной, приграничной части региона. Именно здесь, в Кемском уезде Архангельской губернии и прилегающих к границе волостях Олонецкой Карелии, “силовое поле” Финляндии отразилось на эволюции карельского национализма и развитии национальных взаимоотношений.^[78]
Важнейшим итогом описанного развития событий стало усиление экономической зависимости российской Карелии от финляндской. Автор одной из работ, посвящённых хозяйственным связям двух Карелий, назвал Финляндию “золотым дном” для российской Карелии,^[79] и эта формула очень точно отражает положение дел. Традиционным промыслом для приграничных карел, особенно в Кемском уезде, было коробейничество – разносная торговля на территории Финляндии, которую местные карелы вели на протяжении многих веков.^[80] К концу XIX века этот промысел переживал период упадка из-за конкуренции со стороны финских купцов-лавочников и казалось, что коробейничество уже не сможет возродиться, однако в начале XX века неожиданно начался его новый подъём. Он был связан прежде всего с ростом благосостояния финского крестьянства.^[81] Коробейничество стало важнейшим из промыслов, далеко оставив за собой все остальные по степени доходности и количеству крестьян, в них задействованных.
Разносная торговля, как ни один другой промысел, ориентировала карел на Финляндию – невозможно было бы заниматься ею без знания финского языка, умения читать и писать по-фински и ориентироваться в реалиях финской жизни. Коробейничество стало важнейшим каналом широкого финского влияния на жизнь российских карел. “Разносная торговля, – отмечалось в архангельском издании 1912 года, – отражается на мировоззрении карелов в сторону неблагоприятную для нашего национализма и религии”.^[82] Недаром национальное карельское движение, тесно связанное с финским влиянием, зародилось именно в Кемской Карелии, традиционном крае коробейников. Ядром возникшей в августе 1906 года первой карельской националистической организации, Союза беломорских карел, были проживавшие в Финляндии карельские купцы, начало карьеры которых было связано именно с коробейничеством.^[83]
Вообще торговые связи карел с Финляндией стали важным фактором, усугублявшим их зависимость от западного соседа. Жителям приграничных районов было намного выгоднее и дешевле приобретать продукты и товары первой необходимости в соседних финских сёлах, куда они доставлялись по железной дороге, чем переправлять за многие десятки вёрст те же самые покупки из далёких российских селений. Олонецкий губернатор Н. В. Протасьев сообщал в Департамент полиции, что “пограничное с Финляндией карельское население Олонецкого, Петрозаводского и Повенецкого уездов за отсутствием на границе кордонов, почти все предметы первой необходимости получает в Финляндии, где они гораздо дешевле и где их легче достать. Оттуда вывозят кофе, сахар, гречневую крупу, спички, топоры, ножи, конскую сбрую, мануфактурный товар и другие предметы, а в северной части Повенецкого уезда даже и муку”.^[84] Министерство финансов так резюмировало многочисленные обращения Протасьева: “…согласно уведомлению олонецкого губернатора, карельское население … поставлено, в виду отсутствия удобных путей сообщения, в полную экономическую зависимость от Финляндии”.^[85]
Важнейшую роль в “приобщении” карел к финскому “экономическому чуду” играла лесная промышленность. Нами уже отмечалось, что Финляндия стала к началу XX века одним из главных экспортёров олонецкого леса. Для многих регионов Олонецкой губернии организовать экспорт леса в Финляндию было, благодаря развитым финским транспортным сетям, намного проще, чем, скажем, в Петербург, не говоря уже о более отдалённых промышленных центрах. В особенно выигрышном положении находились карельские волости, расположенные вдоль западной границы, которые являли собою некую модель возможной экономической кооперации российского северо-запада и Финляндии. Одним из наиболее ярких примеров была Ребольская волость, хозяйство которой было ориентировано на приграничные финляндские районы и “подстёгнуто” близостью финляндской ветки железной дороги и возможностью речного сплава леса в Финляндию.^[86] Симптоматично, что до появления финской железнодорожной станции в непосредственной близости с Реболами волость была одной из беднейших в Олонецкой губернии. Однако с появлением железной дороги всё изменилось как по волшебству, и этот молниеносный экономический рывок красочно описал очевидец, местный учитель. Приведём фрагменты из его статьи: “Недалеко ещё ушло то время, когда жители волости ели хлеб с примесью сосновой коры, когда они массами бежали “за хлебушком” в более богатые и хлебные места губернии. […] Заработков тогда почти никаких не было. Даже при деньгах трудно было достать хлеб. Путей сообщения не существовало. […] Теперь картина резко изменилась. По девственным лесам застучал топор, ежегодно валя тысячи деревьев; угрюмую тишину леса стали нарушать частые выстрелы винтовки, в озёрах стала ловиться рыба; болота стали осушать и на их месте вырастают сенокосные луга. Массами стал сплавляться лес в Финляндию, возами отправляется дичь и рыба и превосходное “чухонское” масло карельского производства. Приободрился реболец… Хлеб вот только плохо родится… Ну, да это ничего! Были бы деньги только (а они есть, благо заработки на редкость хорошие), а хлеб купить можно и недорого и недалеко – в соседнем финском селе…”^[87]
Ребольская “экономическая модель” выглядела следующим образом. С 1890-х годов лесозаготовки здесь вела известная финская фирма “Гутцайт и Ко”. Лес сплавлялся через систему рек и озёр в Финляндию. Лесной промысел давал стабильную и хорошо оплачиваемую работу местным крестьянам, причём рабочих рук не хватало и в Реболы тянулись лесные рабочие из Финляндии. Тот же автор отмечал: “Леса […] продаётся ежегодно так много, что далеко не хватает местных рабочих рук, и из Финляндии являются и наводняют волость сотни финнов – возчиков, рубщиков и сплавщиков”.^[88] Финские промышленники платили рабочим приблизительно в два раза больше, чем российские, действовавшие в других частях олонецкого края.^[89]
Нетрудно представить, какова была реакция местных карельских крестьян на такие благодатные перемены в своей жизни, которые они совершенно справедливо связывали с соседней Финляндией. Реболы стали как бы опытным полигоном, неким подобием “экономической зоны”, на примере которой карелам было наглядно показано, насколько полезной была бы хозяйственная кооперация с финляндской Карелией, а то и слияние с ней.^[90] Экономическое тяготение к Финляндии здесь было огромным и постепенно охватывало все стороны жизни ребольцев. Тесное взаимодействие с финским бытом, влияние финской культуры, осознание высокого уровня экономического развития Финляндии – всё это приводило к тому, что местные карелы всё более ощущали себя “этническими братьями” финнов и стремились к сближению с ними. Идея “Великой Финляндии”, подкреплённая естественным стремлением примкнуть к более богатому и сильному соседу, подспудно и неосознанно проникала в сознание карел. Весь уклад жизни ребольцев становился постепенно финским. В волости ходила финская монета, многие крестьяне владели финской грамотой при том, что мало кто умел читать по-русски, по финским образцам осуществлялась мелиорация земель и создавались хуторские хозяйства, даже одевались ребольцы на финский лад и по внешнему виду мало отличались “от соседа финна”.^[91]
Казалось бы, пример Ребольской “экономической зоны” должен был вдохновить местные власти – ведь им наглядно был показан путь, следуя которому они могли бы постепенно добиться развития края. Причём формально кооперация с Финляндией не была бы чревата политическим отрывом карельских земель от России, поскольку Финляндия сама тоже была частью империи. Оба региона – и Финляндия и, в будущем – процветающая Карелия, оставались бы в составе России, являясь при этом её наиболее развитыми частями. Однако именно такой поворот событий более всего страшил имперских деятелей. Ведь по неофициальной классификации российских инородцев, сложившейся в умах “власть предержащих”,^[92] финны (наряду с поляками) занимали почти маргинальные позиции, считались признанными “врагами” империи и, более того, угрозой её целостности. В правых изданиях, которые считали своей привилегией прямо высказывать те суждения по национальному вопросу, которые не смели открыто озвучивать власти, встречались, например, такие пассажи: “…такая застарелая болячка, как вопрос финляндский” угрожает “гангренозным заражением всему нашему северу…”.^[93] Соответсвенно, благотворное экономическое влияние Финляндии на приграничные карельские районы отнюдь не радовало, а, наоборот, тревожило как местных, так и столичных представителей власти. Об этой опасности неоднократно писал в различные петербургские инстанции олонецкий губернатор Н. В. Протасьев. Он подчёркивал, что “преимущество Финляндии даёт отсутствие в Олонецкой губернии удобных путей сообщения и происходящий от сего застой в промышленности и дороговизна всех жизненных продуктов”, которые карелам дешевле и удобнее приобретать за западной границей. Губернатор считал необходимым экономически переориентировать карел с Финляндии на Россию, “поднять благосостояние сельского населения Олонецкой губернии вообще и в частности карельского и тем устранить зависимость его от Финляндии в экономическом отношении…”, “привязав” карел к центральным областям страны железной дорогой, которая “закрепила бы этот край к России путём экономического завоевания…”.^[94] Иными словами, Протасьев, как и многие его единомышленники, включая и горячо интересовавшегося “карельским вопросом” П. А. Столыпина,^[95] предлагал усилить российскую экономическую экспансию в Карелию в противовес финской.
Вообще стоит подчеркнуть, что националистически мыслящие местные деятели (прежде всего губернаторы Олонецкой и Архангельской губерний) умело разыгрывали карту “панфинской угрозы” для “выбивания” дополнительных средств и помощи из центра.^[96] Однако тягаться в экономическом отношении со своей более развитой автономией России было не по силам. Упомянутая уже нами длительная тяжба по поводу проведения железной дороги в Олонецкую губернию была наиболее ярким и показательным эпизодом этой борьбы – однако и она не дала никаких результатов. Империя постоянно и безнадёжно отставала от своей окраины.
Хотя власть предержащие более всего опасались притягательного влияния западного соседа на умы и души российских карел, примеры такого влияния к началу ХХ века встречались всё чаще. Существуют немногочисленные, но убедительные свидетельства того, с каким интересом приграничные карельские крестьяне относились к приметам нового в быту и жизни финских карел, как близко к сердцу принимали они элементы модернизации в хозяйстве соседей, свидетельства благоустройства и просвещённости их жизни. “Финские карелы, – писал некий “русский карел” в 1908 г., – намного опередили русских, хоть и живут совсем рядом. Хорошо устроен быт финских карел. Везде школы, библиотеки, благодаря чему большая часть народа грамотна.^[97] У них хорошо ведётся сельское хозяйство, обрабатываются поля, высушиваются и засеваются болота, процветает скотоводство, ремёсла, хорошие дороги. Всё это у финских карел поставлено только потому, что у них распространена финляндская кyльтуpa.”^[98]
Проводивший исподволь опрос местных жителей земский начальник карельского региона свидетельствовал, что во всех разговорах звучала “тайная нотка зависти” к Финляндии: “тамошний народ живёт чище, богаче и даже образованнее, чем русские…”^[99] Образцом для приграничного населения Карелии стала даже антиалкогольная политика, проводившаяся в Финляндии. Женщины села Реболы в своём приговоре против винной лавки писали: “Спасите Реболы от лавки, ‘нравственной смерти'. Ведь в Финляндии это сделано и мы женщины гордимся своими товарками – финками”.^[100] Олонецкий губернатор, препровождая это прошение в Департамент полиции, отмечает, что это “один из примеров того влияния на этот отдалённый край, которое на него оказывает близлежащая Финляндия. … Характерна ссылка на товарок-финок; из этого можно заключить, что карелы с интересом следят за ходом общественной жизни финнов и стараются им подражать”.^[101]
Финская Карелия становилась для российских карел всё привлекательнее. Благоустроенная жизнь их соплеменников наглядно демонстрировала, каким мог бы стать их собственный край без мелочной государственной опеки, с другими жизненными установлениями и законами, а возможно, и под непосредственным руководством финских властей. “В Финляндии карелы всюду видят следы благоустройства жизни, – с беспокойством отмечалось в статье начала века, – а вернувшись домой, в свою Карелию, только терпят лишения да недостаток, а это в свою очередь легко приводит к критике своих порядков и недовольству”.^[102] Приводило это не только к критике и недовольству, но и к отторжению карел от русских властей, неспособных благоустроить их жизнь, и к подспудному желанию идентифицироваться с “финскими братьями”. Так социо-экономический “разлом” активизировал сепаратистские настроения, стал катализатором процесса этно-национальной самоидентификации.
Конкретный характер карельской самоидентификации невозможно определить однозначно – с одной стороны, корпус источников, находящихся в нашем распоряжении, ничтожно мал, а с другой, определение самоидентификации некоего социума является вообще одной из наиболее сложных задач для историка. Как справедливо отметил Эрик Хобсбаум (Eric Hobsbawm), “объект коллективной самоидентификации люди выбирали совсем не так, как выбирают они ботинки, зная, что больше одной пары за один раз надеть невозможно. Они … имеют различные привязанности, симпатии и объекты лояльности одновременно, в том числе и в национальной сфере…”^[103] Хобсбаум констатирует, что проблема выбора идентичности возникает только тогда, когда одна из привязанностей вступает в противоречие с другой (или другими). Так и произошло с карелами – ощущавшие себя до поры до времени одновременно и наследниками карело-финской культуры, и особым карельским этносом, и православными, как русские, и подданными Российской империи – они вдруг осознали необходимость сделать выбор между этими разными идентичностями. Устои их мира зашатались, Финляндия вступила в противостояние с Россией и одновременно приобрела для них особую привлекательность, русские власти, напротив, оказались неспособными вывести край из состояния затяжного кризиса. Революция, которая, с одной стороны, прервала процесс эволюции идентичности карел, с другой стороны дала им возможность впервые открыто манифестировать национальные и политические пристрастия и тем самым показала всю сложность ситуации в, так сказать, препарированном виде.

Российская Карелия и “Великая Финляндия”

Мы уже говорили на этих страницах, что финские национальные активисты относились к российской Карелии как к ирреденте. Эрнест Геллнер (Ernest Gellner) отмечал, что в истории существует несколько способов “растворить” ирреденту в “базовой” национальной общности, один из которых – “изменять людей, прививая им новую культуру […] Отправной точкой может быть в данном случае какой-то диалект или культура, близкая к той, которую им предстоит освоить [..]. Процесс [...] может осуществляться самодеятельными культурными активистами, не зависящими от властей и даже действующими вразрез с их указаниями”.^[104] Финляндцы действовали точно по этой схеме: усиливая в карелах финно-угорскую идентичность, привлекая их экономически и культурно на свою сторону, подчёркивая их отчуждение от России, они стремились привить карелам мысль о том, что они являются частью большой финской нации. Эти попытки имели некоторый успех – часть карельских купцов, тесно связанных с Финляндией, а также часть нарождавшейся карельской интеллигенции начинали в полной мере ощущать себя финнами. Например, один из создателей Союза беломорских карел, купец Пааво Ахава, в речи, произнесённой по поводу годовщины Союза, сказал, что если раньше он и такие же, как он, карельские купцы “оказались без отечества, без места там и здесь”, поскольку в Финляндии их звали “рюсся”,^[105] а в России – “чухнами”, то теперь они “понимают, что они финны, что они принадлежат к Финляндии, что их земля принадлежит к ней, что они желают присоединения к Финляндии”.^[106]
Тяготение части карел к Финляндии в полной мере проявилось в ходе послереволюционных событий в российской Карелии. В первые послереволюционные годы, когда появилась возможность свободно объявлять о своих национально-политических устремлениях, приграничные территории стали опорными пунктами карельского национализма. Их жители единодушно декларировали своё стремление уйди из-под российской опеки, и в большей или меньшей степени стремились связать свою судьбу с Финляндией. Наиболее радикальными из всех карельских сторонников “Великой Финляндии” оказались жители Ребольской и Поросозерской волостей, связанные с Финляндией хозяйственными узами.^[107] Они приняли решение присоединиться к Финляндии, но на условиях самоуправления, и это стремление сохранить автономию говорит всё же о попытке спасти карельскую национальную самобытность.
Другие регионы Карелии выдвигали более сдержанную программу. Наиболее национально и профински настроенная Кемская Карелия, приняв решение о независимости своего региона от России, воздержалась решать вопрос о присоединении к Финляндии до проведения референдума.^[108] Когда финские войска начали так называемый Олонецкий поход, в результате которого было создано Временное олонецкое правительство, местные жители не высказывались ни в пользу, ни против присоединения к Финляндии, при этом около тысячи олончан вступило в финские войска.^[109] После поражения Карельской армии, контролировавшей большую часть Кемской Карелии, в начале 1922 года в Финляндию бежало из Советской России более 11 200 карел.^[110]
Мы далеки от мысли объяснять все происходившие в российской Карелии в годы гражданской войны события характером национальной самоидентификации карел. Каждое конкретное событие было мотивировано целой группой разнохарактерных причин, не сводимых исключительно к национальным процессам – например, бегство карел в Финляндию наверняка было вызвано прежде всего голодом и нежеланием сосуществовать с большевистской властью.^[111] Однако реальная политика в данном случае позволяет наглядно увидеть, какие национальные стратегии были готовы выстраивать российские карелы, оказавшиеся к началу XX века объектами двух националистических проектов – финляндского и российского.

Заключение

Усилившееся к началу XX века экономическое, идейное и культурное влияние Финляндии на российскую Карелию, её относительное процветание в сравнении с последней стало сильнейшим побудительным мотивом к разработке противодействующих имперских стратегий со стороны метрополии и усилению направленной русификации карел. Российские карелы оказались “между двух огней”, испытывая на себе всё возрастающее воздействие противоположных национальных проектов – русского и финского. Причём каждый из проектов “проигрывал” на одном поле и “опережал” соперника на другом. Например, экономически Финляндия была несомненно притягательнее России, зато в религиозном отношении православным российским карелам (и даже старообрядцам, которых среди карел было много) намного ближе была метрополия; “панфинская” агитация имела в карельской среде значительный успех, но жёсткие полицейские меры, предпринятые властями, снижали эффект этой пропаганды, затрудняя действия агитаторов. И всё же влияние финляндского национального проекта дало сильный толчок к росту сепаратистских настроений российских карел по отношению к империи. Успехи Финляндии привели к углублению её экономической кооперации с заселённым карелами российским северо-западом, что, в свою очередь, вызвало усиление национальной самоидентификации карел.
Однако этот процесс не повлёк за собой, как можно было бы предположить, тотальной финнизации российских карел. Более того, пограничная ситуация между двумя противоборствующими национальными проектами стимулировала собственно карельский национализм, нашедший в годы гражданской войны выражение в факте национального самоопределения карельских территорий. “Силовое поле” Финляндии, притягивая к себе пограничное население, углубляло отторжение карел от метрополии, однако специфика их национальной культуры и православие (или принадлежность к старообрядчеству) не позволяли им ощутить себя в полной мере финнами (в рамках романтического финского проекта).^[112] Таким образом, нараставшие в карельской среде сепаратистские настроения привели к углублению собственно карельской самоидентификации. “Ирредента” осознала себя самостоятельным национальным организмом и готовилась создать собственную автономию в рамках одного из двух противодействующих государств. Проект автономизации Карелии не осуществился (а вернее, осуществился в другом формате, при большевистской власти и под эгидой финских эмигрантов), но мы вправе анализировать как нереализовавшиеся тенденции, так и реализованные проекты.