Период становления советской власти на восточных окраинах бывшей Российской Империи пришелся на 1922-1924 гг. В процессе формирования новых инструментов интеграции и управления многонациональным населением Сибири и Дальнего Востока большевики, выигравшие гражданскую войну благодаря поддержке “инородческих” национальных движений и в достаточно короткий срок поставившие эти движения под свой контроль, стимулировали комплексный процесс перекройки границ в регионе – политических, территориальных, социальных, лингвистических и т.д. Процесс этот проходил как на уровне институций (к примеру, определение территориальных и политических границ республики осуществлялось в контексте взаимодействия центра, бурятской большевистской организации и советских региональных структур управления), так и на уровне персоналий (это отчетливее всего проявилось в ходе выработки курса языковой реформы, где конкурировало три проекта: латинизация бурятского алфавита – Б. Барадин; его кириллизация – Г. Санжеев; и “архаизация”, т.е. сохранение традиционной старомонгольской письменности – Г. Цыбиков).
Это, в свою очередь, привело к тому, что конституирование новой власти на национальных территориях чаще всего оформлялось в виде советских автономий: в РСФСР было создано огромное количество национально-территориальных образований, возглавляемых, как правило, “национал-большевиками”, т.е. представителями “коренных” этносов, являвшимися членами ВКП(б). Кроме того, большевики намеревались разработать программу культурной модернизации народов Сибири и Дальнего Востока, с помощью которой в краткосрочной перспективе они стремились усилить авторитет собственной власти среди местного населения, а в долгосрочной – интегрировать “разношерстное” в этнокультурном смысле население в единое советское политико-идеологическое пространство. Программа культурной модернизации оформлялась в виде идеологемы национально-культурного строительства, причем она зачастую реализовывалась в уникальной ситуации взаимодействия, пусть и вынужденного, дореволюционной национальной интеллигенции и большевиков–выходцев из местного населения.
Данная статья посвящена немаловажному в контексте становления и развития бурятской национальной автономии процессу – разработке интеллектуальной и политической элитой новообразованной республики (как старой интеллигенцией, так и местными большевиками) собственного проекта нациестроительства, конструированию ими границ бурятской нации. Автор при этом исходит из утверждения, что новый национальный проект создавался представителями “старой” интеллигенции, сформировавшейся в досоветский период, и модифицировался местными большевиками в контексте коммунистических идей и практики. Этот проект нес на себе несмываемую печать “буржуазного национализма”, столь нелюбимого большевистскими вождями. Уже к 1926 г. стало совершенно очевидно, что дальнейшее развитие постимперских территорий будет определяться политикой победивших российских революционеров. Националистически настроенная интеллектуальная элита была вынуждена адаптировать специфику националистической риторики к требованиям советского идеологического текста. С другой стороны, в силу ряда причин общероссийского масштаба, анализ которых не входит в задачи данной работы, большевики не могли осуществлять (и на тот момент – не стремились) жесткий контроль над процессом конкретного наполнения программы национально-культурного строительства региональной элитой.
Подобное стечение обстоятельств привело к тому, что “национально-культурное строительство” по своей форме превратилось в некий компромисс, примирив на время националистические претензии старой интеллигенции и революционный запал новой властной элиты. В то же время вербализованная программа развития бурятской культуры в некотором смысле вступила в противоречие с известным сталинским определением национальных культур: проект бурятской политической элиты был направлен скорее на создание “социалистической по форме, национальной по содержанию” бурятской культуры, нежели наоборот. Именно эта особенность программы культурного строительства в Бурятии позволяет охарактеризовать ее как оппозиционную по отношению к официальной идеологической доктрине, но одновременно создававшуюся в контексте этой доктрины.
Необходимо отметить, что созданию концепции национально-культурного строительства, в рамках которой большевики и националисты если и не сотрудничали, то, во всяком случае, не соперничали друг с другом открыто, предшествовал продолжительный период противостояния. Он был связан с борьбой за контроль над процессом оформления и институционализации Бурятской автономии, когда каждая из сторон имела и пыталась реализовать собственную программу национально-государственного строительства.
Бурятская интеллигенция на протяжении 1917-1922 гг. выступала за осуществление идеи соединения этничности и государственности. Действуя в рамках примордиалистской парадигмы, она концептуализировала и пыталась реализовать идею политической этнонации.^[1] Планировавшаяся ею автономия должна была обладать достаточно широкими правами в экономической и политической сферах и основываться при этом на чисто этническом принципе организации. То есть предполагалось, что автономия объединит исключительно бурятское население; этническая идентичность, базировавшаяся на культурной тождественности, выступала при этом достаточным основанием для претензий на собственную государственность. Фактически, националистически настроенная интеллигенция пыталась консолидировать весь бурятский этнос в рамках единой политически институционализированной территории. Наиболее последовательно этот проект начал реализовываться в процессе образования Бурят-Монгольской автономной области Дальне-Восточной Республики.^[2]
Бурятские большевики, находясь на позициях классового интернационализма и экономического детерминизма, активно выступали против планов националистов.^[3] Собственный проект национально-государственного строительства они начали осуществлять при образовании Бурят-Монгольской автономной области РСФСР,^[4] а продолжили и завершили в ходе объединения двух автономных областей и создания Бурят-Монгольской АССР.^[5] Соответственно, создание автономной республики интерпретировалось большевиками в контексте общего политического курса, осуществляемого коммунистическими лидерами, которые “руководствовались, в первую очередь, классовыми интересами и находились под влиянием утопической теории 'мировой революции'”.^[6] Для большевиков достижение национальной автономии было средством популяризации среди бурят ценностей коммунистической идеологии: “...Перед нами, перед группой бурят-коммунистов (большевиков), – утверждала М. М. Сахьянова, – стоит задача большой важности, задача борьбы не только за власть Советов, но и за III Интернационал, ибо победа трудящихся возможна только в мировом масштабе, не заключенная в национальные рамки. Мы, коммунисты – революционная партия рабочих без различия национальностей, не возводим нацию в принцип ценности, которую необходимо сохранять”.^[7] В соответствии со своими принципами бурятские большевики практиковали создание смешанных в этническом отношении органов власти. Возражая своим оппонентам, выступавшим за создание обособленных от других национальностей бурятских административных органов, они считали необходимым “образовывать смешанные уездные, губернские Советы рабочих, крестьянских и бурятских депутатов”.^[8] По словам М. М. Сахьяновой, бурятские коммунисты “националистическим идеям противопоставляли марксистско-ленинские идеи пролетарского интернационализма, идеи классовой солидарности и единства действий бурятских трудящихся масс с русскими рабочими и крестьянами в борьбе за советскую власть”.^[9]
Как бы то ни было, к концу 1923 г. буряты обрели, наконец, собственную государственную автономию. При этом большевикам удалось овладеть национально-автономистским движением бурят и реализовать свою концепцию автономного строительства, вследствие чего образованная республика стала представлять собой не этнополитическую (как на то рассчитывали националисты), а территориально-политическую общность. Действительно, Бурят-Монгольская автономия представляла собой целостную территорию (за исключением Аларского аймака на западе и Агинского – на востоке, которые были оторваны от основного территориального массива республики), что было достигнуто путем “включения в бурятские аймаки русского населения, вкрапленного среди бурятских улусов...”.^[10] Бурятское население республики составило при этом 56,3%, а русское – 43,7%.^[11]
Административное управление в республике осуществлялось в соответствии с “Положением о государственном устройстве БМ АССР”, которое, фактически, играло роль конституции. Анализ этого документа позволяет заключить, что коммунисты рассчитывали использовать административно-политические структуры автономии вовсе не для “сохранения и развития” этнокультурной специфики бурят, а для достижения своих идеологических целей. Согласно “Положению о государственном устройстве БМ АССР”, для управления делами республики было учреждено 9 народных комиссариатов. При этом утверждалось, что “иностранные дела и внешняя торговля остаются всецело в ведении Наркоминдела и Наркомвнешторга СССР”.^[12] Бурят-Монгольский военный комиссариат, созданный для управления военными делами, был “непосредственно подчинен ближайшему окружному военному комиссариату”.^[13] Управленческие структуры транспорта и связи организовывались “распоряжением народных комиссаров путей сообщения и НКПочтель СССР”^[14] и, таким образом, также находились под контролем центра.
Как указывалось в “Положении...”, “в целях сохранения единства финансовой и хозяйственной политики РСФСР народные комиссариаты БМАССР финансов, труда и рабоче-крестьянской инспекции остаются в непосредственном подчинении одноименных народных комиссариатов РСФСР...”.^[15] Очень характерная оговорка, позволяющая заключить, что при осуществлении экономической деятельности управленческие структуры республики исходили вовсе не из “национальной специфики” хозяйственной деятельности бурятского народа, а из стремления (или указания) “сохранять единство финансовой и хозяйственной политики РСФСР”. Явно выраженное стремление к экономической централизации было не случайным. Как отмечает Н. Барон, “создание унифицированного экономического пространства с рациональным разделением труда, разумеется, имело мощный имперский подтекст”.^[16]
Автономными объявлялись народные комиссариаты внутренних дел, юстиции, просвещения, здравоохранения и земледелия. Однако и они были ответственны не только перед ЦИКом и Совнаркомом БМ АССР, но и перед Всероссийским ЦИКом.^[17] Кроме того, при народном комиссариате внутренних дел создавался “орган уполномоченного ГПУ РСФСР”.^[18] Специфика Государственного Политического Управления, как известно, заключалась в том, что уже на самых ранних порах существования советского государства этот орган устанавливал жесткий политический контроль над системой органов правопорядка (следствием, судом и прокуратурой). Таким образом, говорить о действительно автономных комиссариатах внутренних дел и юстиции также не приходится. Относительно Наркомюста республики необходимо также добавить, что он действовал исключительно в правовом поле законодательства РСФСР, следовательно, можно говорить о том, что одно из важнейших требований националистов – об установлении среди бурят “национального” суда, базирующегося на традиционном праве, - фактически, не было выполнено.
Определенной степенью автономности обладали только Наркомздрав и Наркомпрос республики. Но, ввиду финансового кризиса, и они находились под контролем центра. Так, на I-м съезде Советов БМ АССР было отмечено, что “тяжелое финансовое положение республики не позволяет поставить дело народного образования надлежащим образом. Правительство РСФСР… взяло на свое содержание аппарат Наркомпроса”.^[19] В то же время, в силу того, что Наркомпрос БМ АССР все же имел некоторую самостоятельность, то, как будет показано далее, именно через просвещение национальная интеллигенция попытается уже в условиях советской власти осуществлять процесс конструирования бурятской нации.
Итак, подчеркнем еще раз две важные детали: во-первых, Бурят-Монгольская республика с самого начала конституировалась как полиэтническое образование, и, во-вторых, она являлась иерархической единицей, жестко подчиненной в административном смысле политическому центру. В общесоветском контексте это действительно означало, что большевики предпринимали “положительные действия для создания советских интернациональных наций (наций по форме, не по содержанию), которые бы в перспективе приняли модель унитарного централизованного советского государства”.^[20]
Несмотря на это, официальная бурятская власть расценивала образование БМ АССР как акт “формального и фактического завершения стремлений бурятского народа к национальному самоопределению”.^[21] Эта позиция была озвучена лидером бурятских коммунистов М. Н. Ербановым: “создание Бурреспублики есть фактическое осуществление основных требований бурят-монгольского народа, как в области политической, так и хозяйственной самостоятельности”.^[22] Однако созданная автономия в административном, экономическом и политическом отношениях не реализовывала тех претензий, которые лежали в основе примордиалистского националистического проекта. В самом деле, большевики рассматривали автономную республику в первую очередь как канал интеграции бурят в систему советского общества, которое, в свою очередь, конструировалось в контексте революционной марксистско-ленинской парадигмы. Как отмечает по этому поводу Т. Мартин, “…партия могла вывести национальные движения за пределы примордиалистского буржуазного национализма к советскому интернациональному национализму”.^[23] Иными словами, в терминах революционного марксизма и через понятие интернационализма бурятские большевики вплотную подошли к созданию идеологического конструкта “советский народ”. Характерно в этом отношении обращение Бурнарревкома (временный верховный орган управления БМ АССР) к бурятскому народу: “Трудящиеся массы Бурреспублики, - подчеркивается в нем, - должны самым тесным образом связаться с рабоче-крестьянской массой и правительством РСФСР в деле восстановления и укрепления своего хозяйства и защиты своих классовых интересов”.^[24]
С созданием Бурят-Монгольской АССР закончилось “концептуальное противостояние” между националистически настроенной интеллигенцией и сторонниками коммунистической доктрины: само образование бурятской автономии поставило точку в политических дискуссиях по поводу ее формы. В связи с этим дискурс национальности переместился из сферы политики в сферу культуры и актуализировался в форме идеологемы “национально-культурного строительства”. Эта проблема затрагивалась в той или иной мере на протяжении всего периода этнонационального движения бурят. Так, уже во времена существования двух бурятских автономных областей был создан Центральный Совет по культурным делам бурят-монголов РСФСР и ДВР. Он предполагал “объединение мероприятий по поднятию просвещения и культуры бурятского населения… и общего руководства в пределах автономных бурят-монгольских областей… деятельностью органов народного образования и всякого рода культурно-просветительных учреждений…”.^[25] В начале июля 1922 г. был организован Бурятский ученый комитет (Буручком), основной задачей которого было “изучение и разработка вопросов национальной культуры”.^[26] Его основные усилия были сосредоточены на изучении истории Бурятии и подготовке квалифицированных учительских кадров из бурят.^[27] Чуть раньше в Бурят-Монгольской автономной области ДВР возникло “Общество национального культурно-политического самоопределения бурятского народа” (Бурнацкульт). В программе Бурнацкульта ставилась “задача национально-культурного возрождения бурятского народа”, которую предполагалось решать, в частности, посредством “всестороннего культурного и политического воспитания и развития трудящихся масс бурят-монгольского народа”.^[28]
Однако акцентирование внимания и деятельности этнических активистов на сфере просвещения и осознание ее в качестве ключевой в деле консолидации бурят произошло именно после образования автономной республики. Руководство всей культурной жизнью республики к этому времени сосредоточилось в структурах Народного комиссариата просвещения, в ведение которого входили “организация работы общеобразовательных школ, детские дошкольные учреждения, организация массовой работы по ликвидации неграмотности взрослого населения, руководство деятельностью культурно-просветительных учреждений (клубов, библиотек, народных домов и т.д.), издательского дела”.^[29] В течение 1923-1928 годов Наркомпрос БМ АССР действовал в направлении организации научно-просветительской сети, которая должна была, с одной стороны, охватить все бурятское население республики и, с другой – “генерировать этничность” с помощью национализированной бурятской школы и активных научных историко-этнографических и лингвистических исследований. Важнейшими узлами этой сети являлись научно-исследовательские учреждения - Буручком, Бурят-Монгольское научное общество имени Доржи Банзарова (создано в 1924 году для “изучения края и пропаганды исторических знаний среди населения республики”^[30]), а также Бурят-Монгольский педагогический техникум (создан в 1924), занимавшийся подготовкой бурятского национального учительства.
Оформление концепции национально-культурного строительства (=просвещения) как достаточно целостной системы взглядов и идей бурятской интеллектуальной элиты приходится на 1926 год и связано с проведением пленума обкома ВКП(б) (25 августа 1926 г.) и, главным образом, первого культурно-национального совещания Бурят-Монгольской АССР (сентябрь 1926). На партийном пленуме речь шла о стратегическом направлении развития “культурно-национального строительства” в Бурятии. Было подчеркнуто, что “приобщение Бурятии к социалистической культуре возможно… путем… насаждения элементов общепролетарской социалистической культуры, путем изучения и усвоения, главным образом, русского языка и литературы, распространения и внедрения в повседневной жизни культурной обстановки, начиная с пищевого режима, кончая требованиями гигиены и внешней формы общежития”.^[31] В то же время не отрицалась возможность “развития национальной культуры – языка, литературы, письменности, искусства и прочего на основе выявления творческой инициативы и самодеятельности трудящихся масс…”.^[32] При этом отмечалось, что активного культурного развития можно добиться только тогда, “когда национализация школ будет осуществлена полностью, когда весь учительский персонал во всех наших школах будет достаточно подготовлен с точки зрения усвоения национальной культуры, когда весь улусный актив культурных работников станет носителем и распространителем для трудовой массы элементов национальной культуры…”.^[33] А для этого, как минимум, “надо школьную сеть перестроить строго по национальному признаку”.^[34]
Декларирование коммунистами достаточно либеральной позиции в вопросе о национальной культуре создало предпосылки для того, чтобы бурятская интеллигенция сконцентрировала свои творческие усилия на разработке механизмов воспроизводства и функционирования этнической культуры в ущерб (к разочарованию партии) интегративному моменту, предполагавшему культурное развитие бурят в общесоветском контексте. Эта тенденция ярко проявилась в ходе работы первого культурно-национального совещания, на котором была выработана достаточно последовательная программа “культурно-национального строительства”, ориентированная на как можно более полное “сохранение” элемента традиционности в формируемой (т.е. конструируемой) новой “социалистической” культуре бурят.
Одним из важнейших элементов концепции “культурно-национального строительства” стала радикальная языковая реформа, предполагавшая создание общего для всех территориально-племенных групп бурят-монгольского литературного языка и новой письменности. С помощью реформы намечалось, во-первых, реализовать (“сохранить”) языковое единство с остальным монгольским миром, во-вторых, добиться консолидации и возрождения бурятского этноса в целом и, в-третьих, модернизировать языковую культуру бурят в соответствии с требованиями современности. В качестве аксиомы брался тезис о том, что “монгольские племена, пережив много исторических эпох, сохранили в главной своей части национальный язык, единство которого удержалось только в письменном виде”.^[35] Поэтому, утверждали участники совещания, “объединение и сохранение монгольской нации осуществится только на почве единого письменного языка...”,^[36] а “вопрос о повышении квалификации языковой культуры… должен быть поставлен и разрешен... в масштабе общемонгольском”.^[37]
В резолюции по докладам “Монгольская письменность как орудие культурного строительства Бурятии” и “Вопросы повышения квалификации монгольской языковой культуры” говорилось: “Отрыв языковой культуры бурят-монгольского народа от остальных монгольских племен путем создания какой-либо самостоятельной бурят-монгольской письменности считать совершенно недопустимым”.^[38] Исходя из этого, совещание считало “необходимым сохранение монгольской национальной письменности во всей ее силе” и постановило “в целях объединения существующих у бурят-монгольского народа различных наречий и выработки литературного языка признать необходимым взять за основу в деле дальнейшего развития бурят-монгольской языковой культуры халха-монгольское наречие с охватом всего лексического состава нынешнего литературного монгольского языка и главнейших живых наречий монгольских племен”.^[39]
В вопросе о языковой консолидации бурятского этноса совещание исходило из тех соображений, что “ни единство происхождения, ни антропологическое родство людей не могут быть определителями национальности, если нет наличия единства языковой культуры”, которая, по существу, является “основным определителем национальности или народности…”.^[40] Таким образом, степень консолидированности этнической общности “определяется достижением единой языковой культуры”,^[41] которая, в свою очередь, выражается в “форме общего литературного языка, когда он становится основным орудием всех членов данной национальности в деле их повседневных общений”.^[42] Следовательно, “…без реализации родного языка и его письменности, т.е. всего того, что называется языковой культурой, не будет… возрождения бурят-монголов как этнической единицы…”.^[43] Данная проблема признавалась настолько важной, что ее было предложено “выдвинуть в республиканском масштабе как особую политику, политику языковую. Только таким путем мы сможем… вывести их (бурят-монголов) на верный путь национально-языковой консолидации”.^[44]
С другой стороны, в условиях набиравшего силу процесса культурно-политической модернизации все отчетливее обнаруживалась неприспособленность монгольского письма к запросам современной жизни, и бурятская интеллектуальная элита задумалась о возможных путях изменения языковой политики. Наиболее четко сформулировал эту проблему Б. Б. Барадин, который отмечал, что “несовершенства монгольского письма… ощущаются особенно в последнее время, когда монгольские племена, получившие политическую свободу, стали лицом к лицу с новой культурой, интенсивно идущей из Европы в Азию через СССР”.^[45] “…Новое культурно-национальное строительство бурят-монголов, - развивает он свою мысль несколько позже, - прежде всего, поведет к сильнейшей интенсификации усвоения интернациональной культуры…”,^[46] в ходе которой “придется столкнуться с непреодолимой технической трудностью в деле применения родного языка и письма…”.^[47] Это произойдет неизбежно, поскольку письменность бурят “благодаря ее архаичности и неприспособленности к современной культуре” механически лишает их “возможности использовать в полной мере все культурные функции своего языка”.^[48] Эти моменты сделали “актуальным вопрос об усовершенствовании письма”,^[49] “о введении интернационального алфавита…”.^[50]
Для решения проблемы была предложена программа модернизации бурятского языка, подразумевавшая “применение к этой архаической языковой культуре новейших достижений лингвистики и техники письма (ручного, машинного и печатного)…”.^[51] Согласно этой программе, планировались активизация деятельности по изданию “учебной и политико-просветительной литературы…, газет и журналов”, “переход всех просветительных и проч. учреждений на новый язык и письмо…”.^[52] Предполагалась также “организация научно-исследовательского института монгольского языкознания, в задачу которого входят: содействие к дальнейшему повышению квалификации языковой и других этнических культур монгольских племен…”, подготовка “педагогов-преподавателей ново-литературного языка и национального искусства…; профессиональных деятелей национального искусства…; работников политпросвета…; газетных работников…”.^[53]
Иными словами, выдвигался проект создания единого информационного пространства, которое с высокой степенью интенсивности охватило бы весь бурятский этнос и стало бы базисом для достижения всеобъемлющего культурно-языкового континуума. Действительно, осуществление такого проекта привело бы к “общедоступности языка для широкой массы и возможности широкого распространения грамотности и просвещения и реализации языка во всей области культурной жизни народа”.^[54] Фактически, подобный проект был направлен на создание того, что Б. Андерсон обозначил как “воображаемое сообщество” и без чего невозможно возникновение общности, претендующей на статус “нации”.^[55]
Итак, в концепции нациестроительства бурятскому (бурят-монгольскому) языку придавалось особое значение, поскольку он мог выступать, с одной стороны, как реальный механизм консолидации в единое культурно-языковое целое несколько различающихся между собой бурятских этнотерриториальных групп и, с другой, – как важнейший символ общей этнической идентичности бурят. Причем эта идентичность мыслилась бурятскими интеллектуалами как неотъемлемая, хотя и автономная, часть более высокого общемонгольского уровня идентичности.
Вторым не менее важным элементом национально-культурного строительства являлась программа национализации школы. Она подразумевала организацию системы образования, обслуживающей нужды исключительно бурятского населения. Бурятская национализированная школа рассматривалась в качестве важнейшего инструмента функционирования и воспроизводства этнической культуры: она “является наиболее мощным орудием культуры и просвещения…”,^[56] а поэтому только с ее помощью возможно “осуществление дела наиболее полной реализации литературного языка в систематическом и организованном порядке”.^[57] Действительно, участники совещания считали, что “основным признаком всякой национальной школы является полное выявление родного языка учащихся”,^[58] что “языком преподавания должен быть единый и обязательный для всех школ родной произносительно-зрительный язык…”.^[59] Только в этом случае бурятская школа будет способствовать “реализации языковой культуры бурят-монгольского народа и консолидации национальности, ее действительному самоопределению и возрождению”.^[60]
Итак, бурятская интеллектуальная элита полагала, что национальная школа – это прежде всего инструмент культивирования родного языка. Отсюда вытекали такие принципы ее организации, как “обеспечение школ преподавательским бурятским составом” и “проведение организационных мероприятий, направленных к изжитию смешанности национального состава учащихся”.^[61] Полиэтничность школы (как в отношении учителей, так и учащихся) расценивалась как “явление ненормальное” именно в контексте языковой проблемы, ведь “реализация родного языка в смешанном классе делается неразрешимой, т.к. учитель неизбежно должен давать объяснения русской части учащихся на русском языке”.^[62] Если же учителем является представитель русского этноса, то “произойдет неизбежная русификация, которая противоречит основному принципу национальной школы”.^[63] Последний аспект национализации образования был достаточно актуален, поскольку бурятские школы были “обеспечены бурятским составом учителей далеко не полностью, только на 79%…; школы повышенного типа обеспечены бурятским составом еще меньше, не более 25% общего количества учащих”.^[64] Предложенная на первом национально-культурном совещании программа предполагала достижение полной национализации бурятской школы, т.е. превращения бурятского литературного языка в основной, и “изжития этнической смешанности” примерно к 1930-1931 годам.^[65]
Итак, бурятская национальная школа выступала в роли важнейшей структуры, которая, с одной стороны, должна была интегрировать весь бурятский этнос и, с другой стороны, обучать индивида, прежде всего, через язык, специфическим практикам этнически окрашенного поведения в обществе.
В контексте национально-культурного строительства рассматривалась и проблема развития бурятского искусства “как неотъемлемой части бурятской этнической культуры”. “Основная наша работа, - подчеркивали участники совещания, - …должна быть направлена по линии организации нашего национального искусства во всех его видах…”.^[66] При этом отмечалось, что “художественное искусство – живопись, архитектура, скульптура, орнамент и т.д. наиболее ярко выявлено в дацанах…”.^[67] И поэтому необходимо вести “специальное изучение и разработку вопросов о дацанском искусстве”,^[68] с тем, чтобы использовать “его для постройки нового бурят-монгольского искусства…”.^[69] Популяризировать и распространять новое бурятское искусство “в массах” должны были образовательные структуры – национальная школа, бурятское учительство, а также специально подготовленные для этого “профессионал-работники по национальному искусству”.^[70] Последние “должны быть организаторами, руководителями национально-художественного воспитания в школе и будильниками национального искусства среди народной массы на местах”.^[71] При этом подчеркивалось, что “создание прочной базы для развития бурят-монгольского национального искусства” должно происходить “в уже более организованном государственном масштабе”.^[72] Иными словами, планировалось создать особую группу людей, которые профессионально занимались бы внедрением определенных этнически наполненных культурно-эстетических моделей в повседневную жизнь бурят.
В рамках концепции “национально-культурного строительства” было также уделено некоторое внимание проблеме адаптации бурятского этноса к социально-экономическому и культурному окружению. Участники совещания осознавали, что “бурятский народ политически, экономически и культурно связан с русским народом, с советской государственной политикой, экономикой и культурой”.^[73] В силу того, что Бурятия является “в политико-экономическом отношении частью единого СССР” она “и в культурном строительстве должна использовать русскую науку, средние и высшие учебные заведения для подготовки квалифицированной рабочей силы и т.д.”.^[74] Поэтому подчеркивалась “необходимость знания русского языка для граждан бурятской национальности”.^[75] И, соответственно, делался следующий вывод: “Русский язык должен получить вполне устойчивое положение в бурятской национальной школе, т.к. необходимость удовлетворения изучения русского языка вызывается экономическими, политическими и культурными соображениями”.^[76] Таким образом, знание русского языка рассматривалось в качестве необходимого условия для повышения уровня социальной мобильности бурят в контексте социокультурной модернизации советского общества.
Особое место в концепции “культурно-национального строительства” занял комплекс идей, касающихся этнокультурной общности бурят и монголов, уже упоминавшейся выше в контексте языковой политики. Как отмечают некоторые исследователи, при обсуждении программы культурно-национального развития “многие видные деятели Бурятии исходили из общности культуры и истории монгольских народов”.^[77] “Необходимо отметить, - пишет А. А. Елаев, - что монгольская ориентация… была присуща всему национально-культурному строительству в Бурятии в 20-е годы и в наибольшей степени соответствовала сохранению и развитию этнического содержания бурятской культуры в органической связи ее с родственной общемонгольской основой”.^[78]
Действительно, участники культурно-национального совещания исходили из того, что “монгольские племена, в том числе бурят-монголы, хотя разобщены между собой в территориально-политическом и хозяйственно-этническом отношениях, но в языковом и культурно-экономическом – представляют единое целое”.^[79] Следовательно, по их мнению, “все вопросы принципиального характера, касающиеся повышения квалификации этнической культуры монголов, языка, письменности, искусства, школы и т.д., являются вопросами, общими для всех монголов. Разрешение этих вопросов имеет актуальнейшее значение для культурной судьбы всех монголов и возможно только при совместном сотрудничестве всех культурных сил Бурятии и Монголии”.^[80] А значит, необходимо “во главу угла поставить вопрос культурного объединения монгольских племен…”.^[81]
Осмысление проблемы культурного развития в таком ракурсе побуждало бурятскую интеллигенцию к активизации социокультурных контактов с Монголией: “…Центральным вопросом… должен встать вопрос об организации научно-исследовательского института языковой и этнической культур монголов для разработки и разрешения вопросов повышения языковой квалификации языка, письменности, искусства…, школы и проч. элементов монгольской этнической культуры и для подготовки кадра квалифицированных научных работников-руководов в области вопросов теории и практики повышения квалификации этих культур”;^[82] “в порядке пожелания мы возбуждаем вопрос об организации совместно с Монголией такого учебного заведения, в котором подготавливались бы организаторы и профессионал-работники по национальному искусству”.^[83] Таким образом, бурятская интеллигенция стремилась создать институты, через которые единство бурят и монголов реализовывалось бы в форме социокультурного взаимодействия.^[84]
Необходимо отметить, что бурятские коммунисты, являясь руководителями автономной республики, не препятствовали поначалу такому развитию событий, а, напротив, в определенной мере способствовали ему. По мнению А. А. Елаева, “монгольская ориентация развития бурятской культуры в то время была возможна потому, что еще отвечала коминтерновским установкам на развитие мировой революции в сопредельных странах Центральной Азии и роли Бурреспублики как ''форпоста социализма'' на Буддийском Востоке”.^[85] Того же взгляда придерживается и Л. В. Курас, который считает, что идея о культурном единстве монгольского мира стала “важным политическим рычагом в имперских планах Коминтерна. Спецификой его деятельности стало использование территории всей Сибири в качестве плацдарма для революционной работы в странах Дальнего Востока”.^[86] В этой связи необходимо отметить, что создание национальной автономии для бурят с самого начала рассматривалось большевиками (как на центральном, так и на локальном уровнях) в контексте разрешения стратегических целей внешнеполитического курса Советского правительства. Еще 14 октября 1920 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло постановление “О задачах РКП(б) в местностях, населенных восточными народами”, в котором говорилось о необходимости предоставления бурятам национальной государственности. Принятие такого решения объясняется внешнеполитической целесообразностью, о чем свидетельствует реакция на него бурятских большевиков: “…дело установления бурят-монгольской автономии диктуется главным образом соображениями международного характера, имеющими в данный период существования Советской власти первостепенное значение в борьбе с мировым империализмом…”.^[87] Они подчеркивали, что образование БМ АССР, “внешне являясь демонстрацией советских принципов решения национально-колониального вопроса и политически импонируя всему монголо-тибетскому миру, явится большим плюсом для усиления Советской внешней политики на Дальнем Востоке и в Центральной Азии”.^[88] На первом съезде Советов республики, состоявшемся в декабре 1923 г., отмечалось, что “работа съезда имеет колоссальное политическое значение. Трудящиеся Монголии внимательно прислушиваются к работе съезда, и съезд этот создаст благоприятную почву для дальнейшего укрепления связи с Монголией. Наш съезд – красный маяк на Дальнем Востоке”.^[89] Большевистская риторика наводит на мысль о том, что реализация националистического проекта в отношении бурят, проводившаяся под патронажем компартии, представляла собой один из способов достижения стратегических целей социалистической революции, среди которых самой важной являлась мировая революция. В этом контексте едва ли можно говорить о конкуренции и противостоянии между бурятским национализмом (контролируемым и, в определенной мере, инспирируемым коммунистами), с одной стороны, и большевистским проектом глобального переустройства, с другой. Скорее надо говорить о некоем симбиозе между ними, обусловленным тем, что интересы национализма и большевизма на некоторое время совпали.
В связи с этим, большевики рассматривали попытки бурятской интеллигенции активизировать социокультурное взаимодействие как тактический шаг, позволяющий экспортировать революцию на Восток. В ожидании неминуемого распространения революции за пределы границ Советской России как местные, так и высшие лидеры компартии не мешали некоторой ревитализации панмонгольских настроений. Так, в своем выступлении на Первом Великом Хуралдане МНР в ноябре 1924 года М. Н. Ербанов заявил: “Я уверен, что вы (монголы) направите свою деятельность к объединению всех монгольских племен и окажете поддержку и помощь в деле раскрепощения всех малых и угнетенных народностей Азии. Да здравствует объединение всех монгольских племен и счастливое их будущее!”.^[90] Наиболее четко мысль об экспорте революции на Восток была сформулирована у И. Архинчеева: “…Перед бурятским народом выдвигается задача… стать культурным авангардом среди восточно-монгольских племен, носителем и проводником революционных идей нашего времени, прежде всего, в Монголии…”.^[91] Бурятские большевики, таким образом, пытались использовать панмонгольские сюжеты вполне инструментально. При этом они полностью оставались в русле политического курса, определяемого центром, сохраняли по отношению к нему политическую лояльность и не стремились к реализации за счет этих сюжетов собственных властных амбиций (например, они не добивались больших политических прав для бурятской автономии).
В целом подход бурятских коммунистов к проблеме национально-культурного строительства серьезно отличался от подхода национальной интеллигенции. Коммунисты предпочитали, чтобы этнокультурное развитие бурят пошло в несколько ином направлении. и в большей степени стремились реализовать тенденцию, заложенную в решениях уже упоминавшегося августовского пленума обкома ВКП(б) 1926 года. Как сказано в “Истории Бурятской АССР”, “с развитием культурного строительства в Бурятии стал очень актуальным вопрос о том, что такое национальная культура и как совместить ее с культурой пролетарской?”^[92] Бурятские коммунисты ответили на этот вопрос другим вопросом, адресованным в 1925 году И. В. Сталину: “Как мыслится переход через национальные культуры, развивающиеся в пределах отдельных наших автономных республик, к единой общечеловеческой культуре? Как должна происходить ассимиляция особенностей отдельных национальных культур?”^[93] Из самой постановки вопроса становится ясным, что бурятские коммунисты не сомневались в предрешенности судьбы культуры своего народа. Соответственно, задачи, которые должно было разрешить “национально-культурное строительство”, заключались не столько в сохранении и развитии традиционной (или основанной на традиции) этнической культуры, сколько в том, чтобы интегрировать в культурном смысле бурятский этнос в состав советского общества. Правда, допускалось внешнее проявление некоторых элементов этничности, однако в целом буряты, по мнению коммунистов, должны были являться, прежде всего, советскими бурятами, разделяющими ценности социалистической идеологии и лояльными по отношению к власти ВКП(б). Большевики, таким образом, действительно собирались удовлетворить некоторые национальные претензии, посредством чего они рассчитывали “разрушить надклассовый национальный альянс” и “привлечь нерусский пролетариат и крестьянство на основе социалистической программы”.^[94] Именно в этом контексте следует понимать известный пассаж И. В. Сталина (к которому, кстати, апеллирует и лидер бурятских коммунистов М. Н. Ербанов): “…Пролетарская культура, социалистическая по своему содержанию, принимает различные формы и способы выражения у различных народов, втянутых в социалистическое строительство, в зависимости от языка, быта и т.д. Пролетарская по своему содержанию, национальная по форме – такова та общечеловеческая культура, к которой идет социализм… Пролетарская культура не отменяет национальной культуры, а дает ей содержание”.^[95]
Стремление коммунистов вписать бурят в общесоветский культурно-политический контекст вполне отчетливо прослеживается в их высказываниях. Так, М. Н. Ербанов писал, что “приобщение бурят-монголов к социализму есть основная генеральная задача…”.^[96] Чтобы добиться этого, руководство республики в первую очередь должно “обеспечить бурят-монголам наиболее правильный переход от отсталых экономических и культурных форм быта и жизни к социализму…”.^[97] Для решения такой задачи необходимо максимум внимания уделить бурятскому просвещению: “Революционная общественность автономной Бурятии отправным пунктом своей творческой деятельности… ставит во всей широте задачи просвещения своего народа”.^[98] Причем это просвещение должно осуществляться таким образом, чтобы, с одной стороны, буряты смогли “приобщиться к началам новой коллективистической культуры, минуя стадию капиталистического развития…”^[99] и, с другой стороны, произошло бы “действительное внедрение и популяризация идей советской власти в толще народного сознания”.^[100] В то же время, естественно, подчеркивалось и то, что “приобщение их [бурят] к социалистическому строю и культуре, - что и являлось конечной целью “культурно-национального строительства”, - возможно только при диктатуре пролетариата в лице советской власти”.^[101]
Таким образом, можно утверждать, что взгляды бурятских коммунистов сводились к отрицанию ценностной значимости традиционной культуры и базирующейся на ней этничности. Но, считаясь с силой влияния этих факторов, коммунисты в то же время допускали некоторое их проявление в общественной практике, стремясь при этом “растворить” этническую идентичность в государственной и идеологической лояльности. В связи с этим этническую культуру, конструируемую в контексте коммунистического дискурса национальности, как точно отмечает Т. Мартин, правомерно было бы называть символической этничностью.^[102]
Возвращаясь к концепции национально-культурного строительства, изложенной на совещании 1926 года, необходимо отметить следующее. Озвученные тогда бурятской интеллигенцией идеи, в сущности, представляли собой проект социокультурной модернизации бурятского этноса. С помощью введения нового и общего для всех бурят литературного языка, развития национальной школы и национального искусства, активизации культурно-научного сотрудничества с Монголией предполагалось, с одной стороны, дать толчок для развития в новых условиях бурятской культуры (то есть переформулировать заново культурный комплекс и на основе традиции сконструировать “новую” современную бурятскую культуру, адаптированную к новому социально-политическому контексту и встроенную в него) и, с другой – актуализировать общебурятский уровень идентичности. Иными словами, можно говорить о том, что модернизация, которая должна была осуществляться системой культурно-просветительных учреждений, рассматривалась бурятскими интеллигентами как средство для создания “культурной” (или этнической) нации. Не случайно ведь они говорят о “действительном национальном самоопределении” бурят главным образом как о культурном и языковом самоопределении.^[103]
То, что при этом предполагалось использовать просвещение, также не выглядит случайностью. С одной стороны, правящий режим уверенно монополизировал политическую и экономическую сферы и тем самым отсек возможность достижения национальной консолидации на основе, скажем, территориально-политического объединения бурят: автономная республика включала в себя не только бурятское население, но и представителей других этносов, поэтому бурятам приходилось искать дополнительные методы и формы этнического объединения и маркирования (в этом смысле создание территориальной бурятской автономии имело даже и негативные последствия, поскольку из-за особенностей проведения границ отрезало некоторую часть бурятского этноса от “своего” государственного образования и автоматически лишило ее возможности реализовывать свои этнокультурные потребности). То же касается и экономики, которая в данном случае создавала не столько внутриэтнические производственные связи, на основе которых буряты могли бы консолидироваться в нацию (такая ситуация вполне логично вписывалась бы в контекст марксистско-ленинской парадигмы с ее производственно-экономическим детерминизмом, чего, тем не менее, не произошло), сколько связи, которые втягивали бурятское население в общесоюзный производственный механизм. С другой стороны, в созданной Бурят-Монгольской АССР только Народный Комиссариат просвещения обладал реальной автономностью, что и позволило ставить вопрос об объединении бурят через культуру вообще и систему просвещения в частности.
Бурятская национальная интеллигенция в период с 1926 по 1929 годы довольно последовательно пыталась реализовать идею национально-культурной автономии на территории Бурят-Монгольской АССР. Как оказалось, “политического самоопределения” 1923 года было недостаточно, в силу того, что оно носило в большей степени формальный характер, и поэтому в общественном дискурсе актуализировалась еще и проблема “культурного самоопределения” бурят. Конечным результатом “культурного самоопределения” должно было являться создание “культурной” этнонации (т.е. нации, основанной на культурно-языковой тождественности своих членов), идея которой становится доминирующей среди бурятской интеллигенции во второй половине 20-х годов и вытесняет идею территориально-политической этнонации, господствовавшей еще в начале 20-х годов.
Однако задуманному на первом культурно-национальном совещании не суждено было сбыться. Дело в том, что с 1929 года советское государство кардинально меняет подходы к решению проблемы культурного развития национальных окраин. Отказавшись от достаточно либеральной политики в этом вопросе, оно берет установку на централизацию и жесткий контроль над процессами “культурно-национального строительства”. Этому способствовали консолидация власти в период НЭПа и окончательное внутриполитическое укрепление большевистского режима в СССР. Кроме того, в это время большевистское руководство стало отходить от доктрины “мировой революции” во внешней политике, в связи с чем “политическое значение Бурреспублики уже стало оцениваться не через призму мировой революции…, а в связи с той опасностью, какую она могла представлять как национальное образование, занимающее приграничное положение в случае возникновения внешней угрозы…”.^[104] К концу 1920-х гг. “динамическое, безграничное пространство революции свернулось и застыло в определенной и ограниченной форме государства, замкнувшегося на себя… Соответственно, растущая поглощенность границами привела к постепенному переосмыслению периферии – из открытого поля возможностей и плацдарма для экспансии она превратилась в закрытую зону, подверженную опасностям иностранного вторжения или заражения чуждыми силами”.^[105]
Одной из первых мер по усилению контроля было постановление ЦК ВКП(б) “О состоянии и работе Бурят-Монгольской партийной организации”, принятое 27 мая 1929 г. В нем подчеркивалось, что “культурное строительство Бурят-Монгольской республики все еще находится в неудовлетворительном состоянии”.^[106] Центральный Комитет потребовал решительных мер против усилившихся, по его мнению, “проявлений великодержавного шовинизма, панмонголизма и бурятского национализма”.^[107] Для изживания негативных, по мнению коммунистов, тенденций в культурном строительстве “Постановление” считало необходимым активное привлечение к этому процессу “естественных” сторонников Советской власти из “социально близких” слоев и призывало взять, “наряду с использованием старой лояльно настроенной интеллигенции, твердый курс на выращивание новых кадров бурятской интеллигенции из рабочих, батраков и лучшей части середняков”.^[108] Также предписывалось “усилить выдвижение на руководящую работу и в средние звенья аппарата бурят-монголов… рабочих, батраков и бедняков, организовав их специальную подготовку и переподготовку”.^[109]
В ноябре 1930 года состоялось республиканское партийное совещание по вопросам культурного строительства. На этом совещании была полностью осуждена принятая ранее установка в области языкового строительства, по которой в основу нового бурятского литературного языка было положено халха-монгольское наречие.^[110] Подверглась критике попытка использовать некоторые элементы буддизма для развития национальной культуры.^[111] Совещание квалифицировало деятелей интеллигенции, выдвинувших тезисы о языковом единстве бурят и монголов и об использовании элементов религиозной традиции в бурятской культуре, как “носителей идеологии правого оппортунизма, местного национализма и контрреволюционного панмонголизма”.^[112] Бурятские коммунисты подчеркивали: “Вопросы культурного строительства не могут быть уложены в узкие рамки 'просветительных учреждений'”, - они должны стать “органической частью работы всех партийных, советских, профсоюзных, хозяйственных, комсомольских и др. общественных организаций”.^[113]
Таким образом, развитие бурятской культуры было полностью отдано в руки партийных структур и поставлено под их идеологический контроль. Соответственно, политика культурного строительства, разработанная бурятской интеллигенцией, подверглась обструкции, а возобладала точка зрения коммунистов, которые с этого времени начали форсировать процесс “культурно-национального строительства” по своему сценарию. При этом они отвергали в качестве базиса для такого строительства традиционную культуру и при конструировании “бурятской социалистической нации” в большей степени ориентировались на идеологические ценности революционной классовой теории, преследуя цели “создания новой социальной коллективности (нации) и политического субъекта (советского гражданина, потенциального участника мировой революции)”.^[114]
Таким образом, во второй половине двадцатых годов происходил интенсивный процесс нациестроительства в Бурятии, причем сотрудничество или соперничество двух разных версий национального проекта – проекта старой интеллигенции и проекта местных большевиков – определяло то, каким образом и в какой сфере (языковой, культурной или политической) выстраивались границы будущей нации. Будучи вытесненной из политической и экономической сфер, где большевистское руководство не было готово уступить решающий голос, старая интеллигенция обратила свои взгляды на культурное строительство будущей нации, подчеркивая этническую составляющую. Здесь имело огромное значение и то, каким образом центр оценивал значимость различных аспектов нациестроительства, налагая на местные проекты свои ограничения или, напротив, спонсируя важные для реализации общесоветских идеологических целей элементы. В заключение можно отметить, что до полной перекройки национальной политики в сталинском СССР местные элиты играли весьма значительную роль в конструировании границ советских наций и советской системы национальных автономий в целом.