Необходимость выхода из идеологического кризиса определяет активизацию современного идеологического конструирования в республиках Российской Федерации: кризис идентичности стимулирует формулирование новых политических идеологем в российском обществе.^[1] Ощущение кризиса связано не только с распадом социалистической системы, но и с фактором глобализации, с развитием современных информационных технологий, ускоряющих процесс нивелирования индивидуальных культур. Пессимизм усугубляется тем, что малые этносы осознают ограниченность своих возможностей в мировом сообществе или в России, поэтому все большей популярностью пользуются идеи следования традиционным образцам и практикам. Особенно активно конструирование локальных идеологем проходит в национальных республиках – бывших автономиях, примером чего может служить Бурятия.
Буряты представляют собой немногочисленный этнос в полиэтничном государстве, расселенный на территории трех субъектов Российской Федерации. Прежде всего это – Республика Бурятия, где по данным переписи 1989 г. при общей численности населения республики в 1.038.252 человека проживало 249.525 бурят, из которых 111.069 жили в городах, а 138.456 бурят – на селе. В столице республики – Улан-Удэ – насчитывалось 74.243 бурята. Часть бурят проживает в двух соседних областях, где для них созданы автономные округа – национальные территориально-административные субъекты федерации. В Иркутской области на 1989 г. числилась 81 тыс. бурятского населения, в том числе в Усть-Ордынском Бурятском автономном округе – 49,3 тыс., в Иркутске – 7 тыс. В Читинской области насчитывалось 66,6 тыс. представителей бурятского народа, из них в Агинском Бурятском автономном округе –42,4 тыс., в 16 районах области – 24,2 тыс. и в Чите – 4.719 бурят. Характерные для ХХ в. миграции населения в Советском Союзе привели к снижению удельного веса бурят на территории республики до 25% в 1989 г., тогда как в 1923 г., когда создавалась Бурят-Монгольская Автономная Советская Социалистическая республика, буряты составляли в ней 55 % населения. Изменилась и социальная структура – появилось городское бурятское население, чего не было до революции 1917 года. Сегодня доля горожан-бурят составляет 45%, доля сельчан – 55 %.^[2]
Территории проживания бурят вошли в состав России во второй половине XVII в. Первоначально взаимоотношения коренного населения с пришлым были неоднозначными; известны факты притеснения бурят, что, в частности, вызвало поездку делегации хоринских бурят в 1702-1703 годах к Петру I. Результатом этой поездки стала “Высочайше пожалованная царская грамота”: “А они де иноземцы (буряты. – Т.С.) в Нерчинском уезде в Итанцинском зимовии многие годы служат с Нерчинскими старыми казаками за едино радетельно без пороку и против неприятельских воинских людей бьются, не щадя голов своих, также и ясак в нашу Великого Государя казну платят по вся годы без недобору с прибылью…”.^[3] В то же время из текста Указа следует, что столкновения бурят с русскими отрядами и поселенцами, захватывавшими их земли, не были редкостью. Эта сторона вхождения бурят в состав Российского государства нашла свое отражение в мифологических текстах о баргу-бурятах, согласно которым баргуты погибли в связи с приходом в Баргузин русских (белых людей, связанных с белым деревом - березой):

“А вот белый народ, береза бела стала расти, они говорят, что народ белый будет теперь и давай заваливать друг дружку вот в етих ямах, и там ямы у нас нагребены… Оне оттого стали убивать сами себя, что белый народ, оне боялись белый народ… Лес рос только сосновый, хвойный. А потом стала появляться береза. Народ стал говорить, что придут новые люди, белые. Они не хотели менять своих устоев и стали убивать сами себя. Бросались со скал, топились в реках.”^[4]

Ц. Б. Бадмажапов, анализируя язык самоописания одной из групп бурят – хоринцев, приводит следующее выражение, бытовавшее, с его точки зрения, еще с XVIII века: “ой модон олон гуу // ород мангад олон гуу” (“много ли деревьев в лесу // много ли русских мангатов”).^[5] Фраза может быть понята как “русских так же много, как деревьев в лесу”, причем этноним “русские” выражен двумя словами: орос и мангат. Первое означает русский как в литературном, так и разговорном языках. Вторым – мангат – обозначается в бурятском, как и в монгольском языке нечто/некто чуждое, враждебное, представленное в эпосе в образах чудовищ, змеев-великанов и т.п. В разговорной речи обозначение русских этим словом может иметь негативный, оскорбительный оттенок.
Сохранившиеся хроники и родословные, большая часть которых возникла благодаря пребыванию в середине XIX в. в бурятских степях монголоведа О. М. Ковалевского, позволяют выявить характер российской самоидентификации бурят. Надо заметить, что Россия воспринималась бурятами как лояльность государственного уровня, где буряты были подданными (албата) “Великого Императора, Богатыря, Белого Хана, Владыки России” (бур. Ородой орониие эзэлэгшэ Ехэ дээдэ император баатар сагаан хаанай арад албата).^[6] Иногда зависимость определяется словом мэдэлдэ – ведение, т.е. находиться в ведении.^[7]
Сопряжение государства и общества нашло отражение и в фольклорной традиции: “Коллективному менталитету хори-бурят присуще развитое чувство связи “государственного” и “общественного”: “государству поступило, значит поступило многим (народу. – Т.С.)”.”^[8] Положительный образ государства предопределял положительные оценки действий в его пользу: “Так, утверждение какой-либо позитивной точки зрения на ту или иную проблему, связанную с обязанностями перед государством, могло завершиться сакраментальной фразой: “будучи /пребывающими/ в русском государстве”.^[9]
Буряты воспринимали царскую монархию как основной институт легитимации государства, которое было личным владением императора. Обратим внимание на парадигмы традиционной культуры, в контексте которой моделируются отношения с властью.^[10] Прежде всего они могли определяться терминами кровного родства отец – сыновья, что достаточно актуально в традиционной культуре: “Великие государи российские относятся с милосердием к своим подданным, любят всех их, словно сыновей своих”.^[11] Кроме того, в обозначении царской власти используются характерные для мифологического сознания маркеры своего пространства. Имплицитное соотнесение себя и Российской империи как единого пространства, своего мира, содержится, на мой взгляд, и в определении, данном бурятами русскому царю – сагаан (белый), что, безусловно, определялось не только антропологическим фактором, но и тем, что “мы, народ одиннадцати хоринских родов, прибегали к покровительству золотого престола великого государя российского”^[12] (бур. алтан шэрээгэй умэгтэ).^[13] Престол в традиционном сознании является маркером центра, сакрализующего и цивилизующего мир, что подчеркивается и его цветом – золотым.
В бурятских летописях и родословных отмечается, что гармонизирующая функция российской власти осуществляется через милость российских царей^[14]: “по милости Белого царя”, “Екатерина II оказала милость” (бур. сагаан хаан хайрада; Хоёрдугаар Екатерина хатан хаан хайрлажа).^[15] Отеческая милость/покровительство выражались в личном участии царей в жизни подданных – бурят: а) в защите их от природных напастей (от голода - Екатерина II, от оспы – Александр I)^[16], от притязаний русских,^[17] б) в установлении законов управления Сибирью,^[18] в) в покровительстве буддизму через будто бы личное участие императоров в организации буддийской церкви и ее структуры.^[19] Можно сказать, что царь наделяется чертами культурного героя (творца ценностей данного общества, его защитника).
Следует обратить внимание на то, что в сознании бурят царская власть как маркировалась атрибутами традиционной культуры (престол, знамя – символы центра, власти, выполняющие гармонизирующую функцию), так и включалась в буддийский контекст, что было связано с распространением буддизма среди бурят с конца XVII века.^[20] Причем считалось, что монархи покровительствовали этому процессу: “Когда мы, народ одиннадцати родов, прибегали к покровительству золотого престола великого государя российского, мы явились с ламами религии, которую мы сами исповедывали, и со светскими учителями в своей среде, строили кошмовые храмы в тех местностях, где кочевали, и неукоснительно исполняли, по собственному желанию, богослужения и молебствия”.^[21] В “Бишыхан запискэ” (о составе и происхождении селенгинских бурят) мы можем найти неоднократное отражение сопряженности буддизма и царизма, где подчеркивается буддийский характер деятельности “Белого царя”, выполняющего цивилизаторскую функцию сакрального свойства в социальном пространстве бурят. Так, в начале мы читаем: “Пусть нам сопутствует удача в условиях широкого распространения буддийской религии под покровительством Белого царя”.^[22] В заключении другой летописи (“История образования подгородного рода”) можно прочесть: “С благословения Будды, под знаменем царя, пользуясь постоянной и вечной добродетелью всех живых существ, испытывая самое глубокое счастье, да будем почитать своих родителей, не забывая их благодеяния! Да распространится добро и благо”.^[23]
Русский царь и его правление наделяются положительными качествами, что отразилось в словах Андахая, основоположника подгородного рода (из текста Гемпилона, автора “Истории образования подгородного рода”): “Отправлюсь я в Россию. Говорят, что Его Величество Белый царь великодушен и милостив, законы его справедливы… Покровительствуй нам, величественное знамя могущественного царя, способное отогнать чужеземного жестокого врага… Если за мною будет погоня, то пусть грозное знамя царя подавит ее”.^[24] Даже когда сын Андахая впоследствии посетил Монголию и там ему угрожала опасность, он ее не побоялся, сказав: “Велика сила нашего царя!”.^[25] В “Бишыхан запискэ” эта сила называется волшебной (шэд): “Турэ шажан дэлгэржэ, сагаан хаанай алдаршаhанай шэдеэр биде тубшэн сэдьхэлээр мунхэ ороноо оршохо болоё (“Распространяя Высший закон и религию (= буддизм), славной волшебной /силой/ белого хаана мы мирным сердцем (мыслями) достигнем вечной страны” – перевод мой, – Т.С.)”.^[26] Здесь же: “У Сайн-хана были жестокие законы и суровое правление, а на земле белого царя – мир и спокойствие”,^[27] причем царь величается “эзэн богдын баатар сагаан хаан (Белый хаан, богатырь, владыка пресветлый)”.^[28]
Следует сказать, что вышеприведенная лексика, призванная отразить факт покровительства царей бурятам, коррелирует с буддийской лексикой покровительства божеств. Например, идея “золотого трона” (“алтан ширээ”) русских царей сохраняла свое значение позитивного символа власти для бурят и в 20-е годы XX в. Так, в период национализации дацанов (буддийские монастыри) в 1927 г. монгольские ламы (Селенгинский район) послали письмо к Панчен-ламе с просьбой спасти их от красной опасности. В письме они скорбят по поводу того, что “кровавые рабочие” свергли “золотой трон” великого императора.^[29] Это – не единичный случай идентификации самодержавия и буддизма. Можно вспомнить, что еще в XVIII в. русские императрицы, покровительствовавшие буддизму в России, назывались перерожденцами Белой Тары. Возможно, именно поэтому позже и цари назывались Белыми.^[30]
Толерантное отношение имперской российской власти к буддизму среди бурят и калмыков и, соответственно, ответная благодарность бурят нашли свое отражение в мифологии, складывавшейся среди буддистов даже за пределами России. Воин, сражавшийся с китайцами во имя буддизма, обозначался словом орос,^[31] что в монгольском и бурятском языках означает русский. Затем этим термином стали называть всех европейцев: орос-англичанин, орос-француз и т.д.
Конструирование идентичностей – это проблема выбора лояльности, которая осознается даже самой интеллектуальной элитой,^[32] принимающей активное участие в процессе моделирования границ этнической, цивилизационной и гражданской идентичности. Поэтому вполне естественно, что в годы политической стабильности подчеркивалась позитивная сторона принадлежности бурят к Российскому государству, в то время как в моменты обострения социально-экономических и политических противоречий активизировалось негативное отношение к российской центральной власти,^[33] как это произошло в начале российской колонизации Сибири, в начале и в конце ХХ века.^[34] Это, в свою очередь, вызвало подъем национального движения и мобилизацию этнического самосознания.
Национально-культурное возрождение начала ХХ века было стимулировано увеличением потока русских переселенцев и, соответственно, сокращением земельных наделов бурят, ликвидацией бурятского самоуправления – Степных дум, подчинением бурят русским крестьянским начальникам волостных управлений. Результатом этого процесса стало не только составление программ возрождения бурятского этноса, но и формулирование претензий к российскому государству и к русским: “Устранение чересполосицы, – заявляли лидеры Бурнацкома в 1917 г., – один из многочисленных счетов, которые мы имеем предъявить русской демократии и русскому народу”, –причем в наиболее крайней форме эту проблему предлагали решить путем “немедленного, принудительного, за счет государства, выселения русских с бурятских земель”.^[35] Эта тема – негативное отношение к России, русским, самодержавию и советам (уже во времена советской власти) – достаточно часто повторялась в политическом дискурсе, что могло порой доходить до абсурда, когда, например, “агинская степная дума даже приняла решение о запрете русского туалетного мыла и русских духов”.^[36]
Но следует отметить, что позитивная оценка вхождения бурят в состав России продолжала сохраняться. Ц. Жамцарано, поддерживая требования бурят выделить место для бурятского представителя в Государственной думе, писал:

“В заключение приведу выдержку из докладной записки представителей забайкальских бурят: “он (бурятский народ), верный своей присяге, данной впервые царю Алексею Михайловичу, безропотно сносил все тягости, которые налагало на него правительство, защищая своею грудью русскую землю от нашествия монголов (в то время почти все забайкальские буряты служили в войске: было 4 бурятских полка с бурятскими начальниками. Буряты освободились впоследствии. – Ц.Ж.). За все время подданства и проживания, он всегда, отстаивая свои права верных духу своей религии, держался законной почвы… единство народности и религии позволяет бурятам монополизировать всю работу, когда надо почему-либо привлечь монголов, даже самых отдаленных к России… скота, лошадей, баранов для армии”. И свою просьбу о представителе буряты заканчивают словами: “как верные сыны великой Российской Империи, мы желаем принести в пользу обширного отечества и нашей далекой окраины – свою посильную лепту”. Буряты добиваются быть полноправными гражданами и, как таковые, участвовать в политической жизни страны вместе с другими народностями; а как национальность – требуют права на культурное самоопределение”.”^[37]

Одновременно автор противопоставляет российскую власть народу и его “лучшим” представителям – интеллигенции:
Для нас, верующих в свой народ, в возможность культурного возрождения всех монголов (а не политического и шовинистического панмонголизма), иркутские буряты, эта маленькая частичка всего четырехмиллионного монгольского народа, есть только одна из тысячи точек для приложения силы, для проведения своих идей. Буряты все – забайкальские и северобайкальские – только авангард (может стать и арьергардом) просыпающихся монголов. И со стороны России, русского народа должна идти демократическая волна к монголам, ибо у русского народа нет того презрительного высокомерного отношения к инородцам, какой замечается у других народов Европы и Америки, только у русского народа (не правительства) мы видим широкую терпимость к другим народам.^[38]
Первые послереволюционные годы характеризуются большим числом конфликтов между населением и складывавшейся структурой советской власти, которая ассоциировалась с Россией, что вызывало не только отрицательное отношение к России (ср. пример отказа от русского мыла), но и появление художественных произведений, где формулируются причины этого отношения, иногда и в историческом контексте. Негативные оценки присутствуют в пьесе “Плач шаманки”, написанной Б. Барадиным в начале 20-х годов ХХ в. и описывающей трагедию подчинения бурят России. С основу сюжета положен реальный исторический факт поездки представителей одиннадцати хоринских родов под предводительством Бадана Туракина с жалобой на притеснения со стороны русских к Петру I, который Указом от 22 марта 1703 г. закрепляет за бурятами занимаемые ими земли и запрещает русским властям притеснять бурят. Приведу несколько отрывков из этого произведения. Юноша – герой пьесы, скрывающийся в лесу, говорит:

Заполонилась русскими родина наша.
Оцепили нас из конца в конец.
Гложут нас, вцепившись зубами,
Скот наш к себе угоняют,
Друг за другом нас истребляют,
Земли наши дробят на куски,
Тушат наши все очаги,
Смешали их со своими,
И вот стали теперь мы людьми,
Не имеющими своей родины,
Своей родной земли…^[39]

В этом отрывке можно увидеть фольклорные мотивы, отмеченные выше: многочисленность русских (ср. “как деревьев в лесу”) и их действия, сравнимые с действиями эпического мангадхая, разрывающего людей и уничтожающего очаги (= родину). Характеристика, которая дается врагам, вкладывается в уста второго парня, который призывает соплеменников (выделено мной. – Т.С.):

Мы, буряты, сколько есть нас,
Остановим несущих нам зло,
Перережем ненавистных,
Подавим наших врагов!^[40]

Восприятие русских как максимальной опасности, во избежание которой в случае поражения лучше погибнуть, отразились в словах девушки из группы пленных, конвоируемых четырьмя русскими стражниками:

Чем считаться скотом у русских,
Чем для русских подметкой стать,
Уж лучше – всему конец,
Уж лучше умру я в тайге…^[41]

Здесь же дается качественная характеристика взаимоотношений русские – буряты, когда буряты должны будут занять нижние уровни иерархии: человек – животное / русский – бурят, или верх – низ / русский – подметка, что имплицитно может характеризовать и восприятие автором современной ему ситуации.
Одновременно словами, вложенными в уста шамана Нагарай-заарина, “восстанавливается истина” – в соответствии с дискурсом национально-культурного возрождения показано “реальное” место бурят в истории:

Мы из племени монголов –
Из тех, кто мир на части рушил,
Все ломал, весь мир топтал,
Из упрямой породы лихих смельчаков
С мощью несокрушимою!…
Наступит когда-то пора,
Когда мы, хори-буряты,
Разогнем согбенные спины.
Ах, если бы на нашей прекрасной,
На нашей цветущей родине
Мы жили бы все единой семьей,
Уж бы слава о нас
В одно прекрасное время гремела…^[42]

Поскольку одной из основных задач национально-культурного возрождения начала ХХ в. являлось создание собственной государственности, то в монологе Бадана Туракина, одного из лидеров хоринцев, изобретается “золотой век”, в котором нет места русскому:

Не подпадать под пяту
Многочисленных русских,…
Да образуем мы государство,
Великое и обширное,
С печатью высокой счастливой судьбы.
В котором для всех будет счастье
И будет царить надо всем
Один лишь высокий ум!…^[43]

Следует напомнить, что эти строки были написаны тогда, когда впервые в истории бурятского народа создавалась бурятская государственность. Еще в 1917 г. другой лидер национального движения и активный участник создания первого бурятского государства писал: “Если инородческие массы, в течение столетий видевшие со стороны русских одни лишь притеснения, относились и относятся с большим недоверием и неприязнью ко всему русскому, то инородческая интеллигенция, воспитанная целиком в духе лучших традиций и идеалов русской общественности и литературы, совершенно иначе проявляла свое отношение к третьему элементу России вообще и Сибири в частности. Яркие и благородные примеры Ядринцевых, Потаниных и др. не могли не вызвать в душе и сознании инородческой интеллигенции Сибири чувства глубокой признательности и уважения по адресу третьего элемента (“верхи областнической интеллигенции”. – Т.С.)”.^[44]
Амбивалентность восприятия России общественным сознанием определяется, с одной стороны, реальной социально-политической практикой (Бурятия с XVII века находится в составе России), с другой, – мобилизованной этничностью периода национально-культурного возрождения. Приведенные материалы еще раз демонстрируют сложность проблемы самоидентификации и показывают, что в историческом прошлом бурят этногрупповые идентичности имели множественный, не взаимоисключающий характер, где российская (гражданская) идентичность занимала свое место, хотя для большей части не только носителей традиции, но и ученых национальное является синонимом этнического.
Бурятский материал демонстрирует внебиологический (окказионально конструируемый) характер этничности и разные уровни этнической лояльности, характерные для бурятской культуры. Это подтверждает слова Э. Геллнера о том, что “нации создает человек, нации – это продукт человеческих убеждений, пристрастий и наклонностей”,^[45] что это прежде всего внутригрупповая дефиниция, обозначаемая исследователями как своего рода “постоянный, неформальный, извечно подтверждаемый плебисцит”.^[46]
Весь вышеизложенный бурятский материал подтверждает то, что самоидентификация – это, как правило, цепочка (ряд) выборов по иерархии идентичностей. Надо сказать, что ситуативность и произвольность выбора генеалогического родства и, таким образом, этнической идентичности у бурят отмечались уже и самими носителями традиции, что свидетельствует о существовании даже в рамках традиции критики мифологизирования этногенетических связей.
В конструировании современной политической идеологии интеллектуальная бурятская элита уделяет заметное внимание таким парадигмам, как национальная самобытность, национальное самосознание, единство бурятского этноса, воплощенное в этнониме буряты (шире: общемонгольское единство, нашедшее свое выражение в парадигме бурят-монголы или Бурят-Монголия); обоснование этого единства через общее происхождение и общую территорию (= родная земля), известное как тема Blut und Boden; общая вера, в которой прежде всего выделяются мировоззрение и связанная с ним культура.
Можно сказать, что идеи, обосновывающие пути выживания бурят, получили свое развитие в рамках этноцентристской идеологии. Этноцентризм и возникает как реакция на современные события и страх исчезновения (растворения) в новом мире. Поэтому разворачиваются идеи следования традиционным образцам и практикам. Пессимизм углубляется осознанием малыми этносами уровня своих возможностей (способности) к выживанию в мировом сообществе или в России. Этноцентристская идеология, будучи по существу несовременной, поскольку, как правило, базируется на традиционных представлениях и обращена к прошлому, является в то же время механизмом модернизации общества (т.е. изменения его в соответствии с современными требованиями с точки зрения ее сторонников), вдохновляя членов сообщества на “возрождение” (то есть вос-создание себя). Идеологемы, легитимирующие этноцентризм, изыскиваются интеллектуальной, творческой и политической элитой в историческом прошлом:

“Нет у бурят, кроме Бурятии, другой родины, готовой встать на защиту нашего народа, его прав, его интересов. Бурят-Монгольская Республика создавалась ради защиты бурят-монгольского этноса, ради сохранения и приумножения этого древнего монгольского этноса, коренного народа Прибайкалья. Этот титульный, государствообразующий народ, его государственность переживает недобрые времена (в политическом дискурсе допускается противоречие самому себе, выше в этой статье автор говорил о позитивности сегодняшней демократии, способствующей национальному возрождению. – Т.С.). Вспомним 1937 г., когда единая Бурят-Монголия была расчленена на пять частей. В результате был приостановлен процесс консолидации нации, приостановлено формирование единой национальной культуры, единой письменности, литературного языка. Буряты, оказавшиеся вне БМАССР, были лишены возможности участвовать в общенациональной жизни. Вспомним 1958 г., когда за спиной народа ликвидировали традиционное название Республики “Бурят-Монголия”, название народа “бурят-монголы”.”^[47]

В рамках неотрадиционалистской этноцентристской эссенциалистской идеологии рождаются парадигмы политического дискурса, которые имеют во многом метафизический характер. Публикации представителей интеллектуальной элиты в последнее десятилетие создают особую феноменологическую реальность. Наиболее явно принципы национальной политики сформулированы в выступлении доктора филологических наук В. Ц. Найдакова (директора Института общественных наук). С одной стороны, В. Ц. Найдаков как будто разворачивает конституционный лозунг “мы – многонациональный народ”: “Республика Бурятия, выступающая как государство всех населяющих ее национальностей, в равной степени защищает интересы всех его граждан, в том числе и национально-культурные интересы”.^[48] С другой стороны, в докладе одновременно прослеживается идея иерархизации народов, населяющих Бурятию: “О представителях большинства национальностей, населяющих республику, говорить как о народах республики Бурятия нет никаких оснований… все они являются частью своих народов, имеющих государственные образования в дальнем и ближнем зарубежье, или в составе Российской Федерации”.^[49] Это относится и к русскому населению: “Родиной великого русского народа является государство Россия… Поэтому когда мы говорим русский народ, мы имеем в виду все русское население России и других стран, а не ту или иную его часть, живущую на территории какого-либо субъекта Федерации”.^[50]

“Несколько в ином положении находится бурятское население Республики Бурятия. Буряты – аборигенный, коренной народ, исконно обитающий окрест Байкала, на территории Прибайкалья и Забайкалья… И поскольку территория Республики Бурятия расположена в Забайкалье, буряты, составляющие лишь ¼ часть всего населения Республики – государства в составе Российской Федерации, являются государствообразующим народом, титульной нацией, давшей название государству – республике… Но бурятское население РБ составляет генеральную диаспору нации – народ, живущий в своем государстве (выделено мной. – Т.С.), которое является притягательным центром для всех бурят.”^[51]

Таким образом, в выступлении В. Ц. Найдакова формулируются идеи легитимации приоритетного права бурят. Эти идеи носят достаточно общий для бурятской науки характер. Так, например, при разработке Концепции национального строительства доктор философских наук Ю. Б. Рандалов и доктор исторических наук Г. Л. Санжиев писали в проекте: “Коренной народ республики – бурятский (здесь и ниже выделено мной. – Т.С.) в основном своем ядре сформировался в новую историческую общность – нацию советского типа со своими экономическими, социально-культурными и социально-психологическими качествами и признаками. Существенные качественные изменения произошли в социальной структуре русского населения республики, являющегося органической частью русской нации”.^[52] Здесь формулируется иерархичность двух основных групп населения Бурятии – бурят (= нация – высшая стадия развития этноса) и русских (обозначено здесь как население – аморфный термин).
Во всех цитатах, приведенных выше, обращает на себя внимание то, что Россия, русские или русскоязычные (не буряты) выступают как нечто внешнее (чужое) по отношению к Бурятии и бурятам, что, безусловно, согласуется с эссенциалистскими этноцентристскими установками мобилизованной этничности. При этом следует отметить, что в Бурятии не отмечается деструктивных тенденций и публикации не носят агрессивного характера.
Отделение себя от России (Москва – сердце России, Кремль – сердце Москвы) может происходить и через манифестацию принадлежности к монгольской общности, к которой буряты не только себя относят, но и включают в свой пантеон культурных героев, например, Чингис-хана. Замечательным примером могут служить экспрессивно-романтические поэтические тексты, примером которых является публикация Октябрины Ешеевой:

“…Люблю смотреть картины, где есть лошади… Возможно, говорит какая-то далекая память, гены ушедших чингисидов (здесь и далее выделено мной, – Т.С.)... “

Заметим, что речь идет не вообще о кочевниках, а именно о чингисидах. Далее автор приводит анонимное стихотворение, написанное чиновником – государственным служащим, и рассуждает:

“Гордится русский – в нем течет,
Быть может, кровь от Грозного Ивана.
А мне, возможно, и везет,
Что просто я – потомок Чингисхана…
Но все-таки, почему мы восхищаемся чингисидами, нам нравится тот великий напор, экспрессия, энергия, сила и мощь? А вот на картинах азиаты сегодня – вполне тихие, мирные, спокойные, очень скромные люди… В этой связи почему-то вспомнилась однажды виденная мною картина московского бурята Петра Яндане. По сути, это был автопортрет, названный “Чингис-хан”. Вроде обычное скуластое азиатское лицо с раскосыми глазами, каких у нас много, рыжеватые до плеч волосы… Но, вглядевшись в картину, увидела в зеленоватых хищных глазах золотые маковки куполов церквей, объятые оранжевым пламенем”.”^[53]

Зависимость России от Монголии (Россия – восприемница монгольской культуры) отмечается в публикациях Юрия Убеева. Так, в одной из них читаем:

“Флаги и гербы в известной мере отражают состояние общества, государства, а если копнуть глубже, то фазу этногенеза или степень этнического напряжения. Возьмем времена Чингисхана, когда 400-тысячный народ-государство, народ-войско покорил миллионы людей, или 80% населения и территории Евразии. Лидер монголов был одержим идеей создания единого царства, где торжествовали бы закон и справедливость, свобода совести и веротерпимость. Видимо, поэтому цвет знамени был белый, синтетически включавший все цвета радуги. На уровне глубинного подсознания это коррелирует с громадным этническим разнообразием созданной монголами империи. Россия унаследовала от монголов: белый хан – белый царь, белая гвардия, а также Гэсэр – цезарь-царь (выделено мной, – Т.С.).”^[54]

В контексте современного политического дискурса национально-культурного возрождения, где заметное место занимает идея бурят-монгольской общности, особенно остро встает вопрос отношения к России. Современный бурятский поэт Есугэй Сындуев (Есугэй – имя отца Чингис-хана, настоящее имя поэта – Сергей Баторович) в предисловии к своей поэме “Люди длинной воли. Легенда о хонгодорах (одно из бурятских племен, – Т.С.)” написал:

“Вот и ЮНЕСКО, символически подводя итоги последних десяти веков цивилизации, назвало Человеком Тысячелетия не кого-то, а Великого северного монгола Чингисхана. То есть человечество в лице ЮНЕСКО констатирует, что за минувшую тысячу лет во всем мире ни один государственный, политический, военный, религиозный, научный или культурный деятель не внес в развитие цивилизации большего вклада, чем Чингис-хан. Это факт. Факт уже бесспорный и человечеством осознанный… Автор преклоняется перед научным и творческим подвижничеством названных им Людей (Ш. Б. Чимитдоржиев, С. Д. Бабуев, А. А. Бальбуров, – Т.С.). Как и перед подвижничеством многих Людей Длинной Воли, кто, продираясь сквозь запреты и рогатки, вырываясь из рамок предвзятости и политического заказа, несет миру правду об истинной роли и истинном месте монгольского этноса в истории цивилизации. Несет правду о наших предках. О Людях Длинной Воли”.”^[55]

Как это уже отмечалось для ранних этапов бурятско-российской истории, один уровень лояльности не элиминирует другой: гордость за историческое прошлое, связанное с монголами, уживается с обозначением России “матушкой”, приправленным, правда, горечью несложившихся отношений с Москвой, вероятно, личного характера (стихотворение “Матушке-России”):

Мать ли, мачеха – Россия?
Третий Рим или Орда?
Над тобой неугасима
Евразийская звезда.

Но Москве твоя опора,
Азиат, незваный гость.
Треснув, трудно и нескоро
Отболит, срастаясь, кость.

Для твоих Москвой упорно
Нелюбимых сыновей –
Что ни делай, будет спорно
И былого не новей.

Взбунтоваться ли?.. Смириться?..
Спиться ли в глуши степной?..
Или, плюнув, раствориться
За Китайскою стеной?..

И зачахнуть в ностальгии,
В иссушающей тоске,
И по матушке-России,
И по мачехе-Москве.^[56]

Позитивным отношением к России (матушка, правит полумиром, двуязычие) отличаются стихи другого поэта – Сергея Тумурова, для которого и двуязычие, негативно оцениваемое традиционалистами как фактор, сужающий поле бурятского языка, – стимул роста: птенец станет орлом.

Матушка

…И светлой тяжестью
наполнена Россия –
Евразией
беременна она.
И вдохновенно,
Самозабвенно вечность трогая
Руками гор и холодом равнин,
Матушке
угодно, между делом,
Править
полу-миром.

Билингвизм
(двуязычие)

1. …И созвучно движению
гор сопредельных,
из тяжести света
земного ядра
сквозь сердцевины
огромных сосен
мы
поднимались не год и не два,
кольца сомнений
рвали века.
Но странной прихотью
познания изначального луча –
из незнания, из печали
возникло мироздание
двуглавой птицы –
державного орла.
В равной мере
своих желаний,
в оправе сжатых пальцев
венценосного Кремля
мы – обычная смола.
Но с нами высверк
сердцевины века –
сомнений долгих
рваные края.
И червь сомнений наших
зачтется нам,
да не простым разнузданным
вопросом в камне,
а особо драгоценным янтарем.

2. О, двуглавые уродцы –
двуязычные птенцы
Евразии
И все-таки орлы.^[57]
(выделено мной. –Т.С.).

Если для Есугея Сындуева Москва – мачеха, то Сергей Тумуров, кажется, оценивает Кремль – сердце Москвы и символ российской власти – как будто тоже негативно (“Мы для Кремля – обычная смола”), но нет, смола на самом деле – драгоценный янтарь.
Сегодня совершенно определенно можно говорить об оживлении мифотворчества интеллектуальных элит Бурятии, что связано с кризисом в современном российском обществе и возрастанием роли этничности в ответ на внешние условия, как это было и в 20-30-е гг. ХХ в. Возраждаются этнокультурные константы, актуализируя этническую (буряты, бурят-монголы) и цивилизационную (буддийская цивилизация) идентичности, складывается новая мифология. В данном случае миф, выполняя адаптивную функцию, выступает в качестве защитного механизма, способствуя интеграции бурят в единое сообщество. Миф искажает действительность, что препятствует объективной оценке реальности и выработке наиболее адекватного способа действия внутриэтнических групп в современных условиях. Но появление мифа – процесс объективный, вызванный необходимостью адаптации этнической картины мира к изменившимся условиям. Бурятскому политическому мифу присущи все те черты, которые отмечаются для политического мифа вообще:

- они не появляются спонтанно, а создаются искусственно, сознательно и целенаправленно;
- основу их составляют осознанные и культивируемые политиками коллективные чаяния и надежды, усвоенные массовым сознанием;
- в них соединяются два разнородных качества: трезвый расчет и фанатическая вера, позволяющая политикам освобождать себя от всех моральных преград;
- они не поддаются разрушению с помощью рациональных аргументов и потому вполне правомерна их оценка как ненаучного знания. Политические мифы в лучшем случае - полуправда;
- для них характерна непосредственная связь с политической реальностью, они призваны оправдывать тот или иной ход событий, обеспечивать абсолютную уверенность людей в правоте осуществляемых политических акций.^[58]

Российский уровень бурятской идентичности, наряду с монгольским, находит выражение не только в мифотворчестве, но и в государственном законодательстве. Так, в Конституции Республики Бурятия записано:

“Мы, полномочные представители многонационального народа Республики Бурятия, объединившего в ходе исторического развития бурят, русских, эвенков и граждан других национальностей, сознавая историческую ответственность за его судьбу, признавая приоритет общечеловеческих ценностей, права народов на самоопределение, прав и свобод, закрепленных во Всеобщей Декларации прав человека, других международно-правовых актах и в Конституции Российской Федерации, заботясь о сохранении и самобытном развитии народов, проживающих на территории республики (государства), уважая суверенные права других народов, провозглашая принципы демократического, правового общества, считая республику неотъемлемой частью – субъектом Российской Федерации, принимаем настоящую Конституцию. ...Статья 1. Республика Бурятия есть суверенное демократическое правовое государство в составе Российской Федерации.”^[59]

Осознание принадлежности к России – это не только политическая декларация, но и индивидуальные ощущения бурят. Так, житель села Кижинга П. Балдандоржийн, действительный член Географического общества России, ветеран войны и труда, пишет в газете “Бурятия” от 14.03.97 г.:

“Некоторые думают, что восстановление названия республики, существовавшего до июля 1958 года, может послужить поводом для образования независимого от России государства, что Бурятия может уйти из ее состава. Ограниченность и примитивность данного суждения очевидны. После восстановления исторического названия республика превращаться в отдельное от России государство не собирается. Да сможет ли практически республика жить вне России? Вряд ли. ...Я считаю, пора дать отпор тем лицам, которые своим ошибочным взглядом на вопросы федеративного устройства в многонациональной России наносят урон и ущерб своей Родине - России. Наша великая Россия и так находится в тяжелом экономическом положении...””^[60]

Экспрессивная реакция Виталия Богданова на эту публикацию была напечатана этой же газетой 17.04.97 г.: “Гражданам нашей республики делить нечего, родина у нас одна - великая Россия, и если в ее составе будет стабильная Бурят-Монголия – честь и хвала ей!”^[61]
Итак, амбивалентность оценки места и роли России в процессе идентификационного выбора бурят (как в историческом прошлом, так и в современном дискурсе национально-культурного возрождения), определяется двумя разными основаниями самоидентификации. Там и тогда, когда предпочтение отдается этническому и обостряется озабоченность сохранением национальной самобытности (этноидентификация), вступает в действие оппозиция “мы – они” и Россия приобретает негативную оценку, к тому же Россия и русская культура ассоциируются с современной массовой культурой, способствующей нивелировке и стиранию этнического своеобразия. Но это противопоставление не носит деструктивного характера. Проживание бурят в границах Российской Федерации, понимание необходимости и возможности выживания в нашем непростом мире только вместе с Россией (возможно, не последнюю роль играет осознание экономической слабости Монголии и потому реальной невозможности создания единого политического, хозяйственно-экономического пространства и ориентации на национально-культурное сотрудничество с монголами) приводят к тому, что Россия воспринимается как свой мир, т.е. должным образом организованное пространство, пригодное к проживанию, – Дом.
С одной стороны, этнические общности, признавая право (исторически территориальное) бурятского народа на титульность в рамках так называемой советской теории этноса, стремятся к возрождению, создают национальные культурные центры. Этнические общности обозначаются терминологически различно: нация, национальность, народ, причем творческая элита предпочитает пользоваться первым в отношении бурятского этноса. С другой стороны, нельзя не отметить признаков формирования нации как территориального и многокультурного сообщества. Участие в знаковых мероприятиях: День города; 75-летие Республики Бурятия; выборы в Народный Хурал, которые не бойкотирует ни одна общественная организация, партия или этническая группа; сурхарбан, который стал общенародным; и даже недопустимое в традиционной культуре участие чужеземцев в шаманском обряде – осеннем тайлгане, – безусловно, приобретает все большее значение.
Можно говорить о том, что в Республике Бурятия имеет перспективы, как наиболее конструктивная, идея образования поликультурной нации на основе двойной идентичности (культурно-этнической и государственно-гражданской), не исключающей одна другую. Необходим переход от имеющей сейчас широкое распространение идеи этнонации с ее приоритетами (право на власть, доступ к природным ресурсам и привилегиям, контроль за культурно-информационным пространством) к идее гражданской или политической нации при сознательном конструировании общих интересов, ценностей и символов. Но это проблема другого исследования.