1. ПРИЧИНЫ ИЗОЛЯЦИИ

Менталитет, поведение и даже сильные и слабые стороны японских и российских работников гуманитарных и социальных наук (далее ГСН) имеют много общего. Во-первых, обе страны находятся на периферии европейской цивилизации, поздно вступили на путь модернизации и капиталистического развития (Россия – в 1861, Япония – в 1868 г.), и каждая потерпела сокрушительное поражение в соперничестве с “мировым ядром” (Япония – в 1945, Россия – в 1991 г.). Поэтому интеллигенция обеих стран видит в США и Западной Европе образец как научной парадигмы, так и гражданского поведения.^[1] Что же касается страноведения (area studies), то в СССР и Японии существовало политическое препятствие к его свободному развитию. Политический режим СССР позволял только благонадежным ученым знать иностранный язык и получать информацию из-за рубежа, а послевоенная Япония, несмотря на ее экономическое значение, не считала нужным иметь собственную внешнеполитическую стратегию, оставаясь лояльным союзником США. Эта ситуация, разумеется, снизила общественный интерес к страноведению, основанному на собственных эмпирических исследованиях (а не на книгах, написанных американцами и европейцами). Более того, из-за проблемы Cеверной территории и отсутствия мирного договора между СССР и Японией после Второй мировой войны, между двумя странами не существовало обмена аспирантами и докторантами, что являлось серьезной помехой для японских ученых в конкуренции с американскими и западноевропейскими коллегами.^[2]
Благодаря упомянутому обстоятельству, работники ГСН как в России, так и Японии страдают от недостаточного владения иностранными языками (для японских ученых это, в основном, — активное использование языков,^[3] в то время как для их русских коллег – и активное, и пассивное). Более того, японская и русская общественная наука характеризуются постоянным “превышением импорта”. Прежде всего это справедливо по отношению к японским ученым с их неплохим пассивным знанием языков: многие из них считают своим основным занятием введение в оборот и популяризацию передовых западных научных теорий и методологий – и, конечно, сопровождают их соответствующей критикой, но критикой исключительно на японском языке.^[4] Если перелистать страницы т.н. мировых журналов, таких как Russian Review, Slavic Review, моментально бросится в глаза очень незначительное число публикаций японских ученых. Если японские фамилии и встречаются в этих журналах, то, как правило, это фамилии представителей диаспоры, таких как Цуеши Хасегава и Хироаки Куромия.
Железный закон народного хозяйства, гласящий, что постоянное превышение импорта не может сопровождаться здоровой глобализацией, оправдывает себя и в науке. Японские и русские ученые являются, в лучшем случае, только объектом (а не субъектом) глобализации. Их академическая культура не выдерживает испытания мировым стандартом. Именно здесь мы сталкиваемся с самым безрадостным сходством японцев и россиян: начиная от организации научных конференций и семинаров без предварительного распространения материалов (papers), превалирования устных выступлений без использования визуальных технологий^[5] (разумеется, в меньшей степени это замечание касается японцев), и заканчивая культурой академического сочинения в духе “авторы – короли, читатели – рабы”.
Проработав редактором международного журнала Acta Slavica Iaponica несколько последних лет, я рискну признаться, что рукописи, присылаемые нам из стран СНГ, нередко становятся причиной головной боли для редакции. Речь не идет об “уровне и качестве” этих рукописей с эмпирической точки зрения, а о самой культуре сочинения коллег из СНГ. Как правило, даже 50-страничные статьи не разделены на параграфы, часто отсутствуют введение и заключение. Бывает, что в примечаниях содержатся сноски только на русскоязычную литературу! (Подобное цитирование лишь отечественных работ было возможно только в Советском Союзе.). Из-за игнорирования мировой историографии сам автор часто не знает, в чем заключается новизна его собственной работы, с какой позицией он спорит, что хочет доказать и какой аргумент переосмыслить. Соответственно, мы вынуждены читать эти рукописи, как детективы, и если ближе к концу нам посчастливится угадать, ради чего писался этот текст, у нас возникает чувство признательности.
Академические сочинения японцев по форме отличаются от российских (в частности, серьезным отношением японцев к зарубежной историографии), но, тем не менее, они похожи по духу. Если научные труды ученых из СНГ напоминают детективы, то статьи, написанные японскими учеными, создают впечатление авторского черновика, позволяющего читателю видеть логику развития авторского мышления. И в этом случае мы также понимаем цель и суть (если таковые вообще имеются) статьи ближе к ее концу. Ситуация осложняется наличием в Японии огромного количества вузовских или даже факультетских вестников, которые издаются ради искусственного увеличения числа публикаций сотрудников данного вуза или факультета. Разумеется, публикация в этих вестниках идет практически без конкурса, без критики рецензентов и редакторов. Весьма симптоматично, что факультетские вестники печатают диссертации, написанные их сотрудниками и защищенные на данном факультете, серийно (т.е. разделяют диссертацию на части и публикуют ее в нескольких выпусках, с продолжением). В последнее время многие факультеты японских вузов начали издавать такие вестники специально для своих аспирантов, чтобы увеличить число их публикаций и таким образом помочь им найти рабочее место. Формируясь в подобных “коммунистических теплицах”, японские ученые, даже наиболее профессиональные и неплохо владеющие английским языком, не знают, как писать, чтобы победить в конкурсе мировых журналов и выдержать критику со стороны рецензентов и редакторов. Вот почему так мало японцев публикуется в этих журналах. Неоднократные призывы японского министерства образования к научным работникам не относиться с особым уважением к публикациям, не прошедшим профессиональный конкурс, пока не увенчались успехом.

2. РАСПАД СССР И НОВАЯ ТЕНДЕНЦИЯ

Распад СССР дал импульс славянским исследованиям в Японии и социальной науке в России для выхода из упомянутой изоляции.

(1) Открылась немыслимая при социализме возможность эмпирических исследований в странах СНГ и Прибалтики. Иностранцам разрешили ездить по провинции; открылись местные архивы; стало возможным брать интервью у представителей политических и хозяйственных элит разных уровней. При этом страны СНГ даже перегнали старые демократические страны по предоставляемым возможностям для эмпирического исследования. Во-первых, они оказались относительно дешевыми странами, особенно для иностранцев из развитых капстран. На грант в $5.000 американист или германист вряд ли сможет сделать что-то значительное. Он съездит в страну исследования, проживет несколько дней в гостинице и вернется обратно. На такой бюджет невозможно нанять местных экспертов. С той же суммой в $5.000 специалисты по странам СНГ могут сделать очень много.
Во-вторых, политические элиты стран СНГ намного более отзывчивы к интервью, чем западные элиты. Наряду с откровенностью и природным простодушием тут сказывается и перестроечный комплекс. Представители политической элиты стран СНГ не знают, что демократия – это их право отказаться от интервью, если они в нем не заинтересованы. Наоборот, они считают, что отказ от интервью создаст им репутацию недемократических руководителей. Более того, им очень хочется оставить свои имена в истории. Им приятно, если их фамилии появляются в известных западных академических журналах.
Благодаря открытию возможности эмпирического исследования иностранные ученые впервые стали равноправными партнерами своих коллег из СНГ. Западным ученым уже нельзя оправдать нехватку эмпирических данных “закрытостью” объекта своего исследования. В то же время коллеги из региона уже не могут считать факт своего рождения в СНГ неким естественным преимуществом. Нетрудно перечислить имена иностранных специалистов, которые ежегодно проводят в архивах или “на местности” в качестве полевого исследователя больше времени, чем отечественные исследователи.

(2) Открылась уникальная возможность сотрудничества между коллегами из СНГ и развитых капстран. Спустя десять лет после распада СССР накопился огромный опыт международного сотрудничества в ГСН. Как это ни парадоксально, расширению международного сотрудничества способствовала не только научная целесообразность, но и материальные трудности, которые испытывали специалисты из СНГ: сотрудничество с зарубежными исследователями часто давало им дополнительные доходы.
Безусловно, удачным примером сотрудничества служит появление новой научной дисциплины – т.н. регионологии (в частности, политической регионологии). Россия покрыта сетью местных экспертов, которые проводят “мониторинги” своего региона по заказам разных западных интернетных фирм. Многочисленные, часто крупномасштабные, зарубежные исследовательские проекты по российским регионам осуществились путем мобилизации интеллектуальных людских ресурсов СНГ.^[6]

(3) Исследования стран СНГ и Прибалтики освободились от идеологического контекста “исследований социализма”. С исчезновением необходимости обосновывать “своеобразие” политических и экономических режимов этих стран открылись возможности для сравнительного изучения не только бывших соцстран, но и для сравнения этих стран со странами Запада и “третьего мира”. Стало возможным применение западных научных концепций для осмысления процессов в странах СНГ. Иначе говоря, изучение постсоветского региона может теперь развиваться не только в рамках страноведения, но превратиться в солидную научную дисциплину.

Однако эта возможность, в отличие от реализовавшихся возможностей, обозначенных в пунктах (1) и (2), остается пока лишь потенциальной.
Примечательно, что новая постсоветская ситуация практически аннулировала различия между различными западными советологическими школами, актуальные до 1980-х годов: советологи во всех странах оказались на одной стартовой линии. Например, изучение политики СССР в Японии не опиралось на такую богатую кремлинологическую традицию, которой располагали советологи в США. Однако перед лицом открывшихся в начале 1990-х гг. возможностей для эмпирических политических исследований кремлинология времен холодной войны выглядит просто смешно. Таким образом, политологи—специалисты по СНГ и Прибалтике из разных стран оказались в равных стартовых условиях. То же самое можно сказать и по поводу упомянутого отсутствия традиции архивных исследований среди японских русистов. “Социалистические” правила доступа иностранных специалистов к архивным документам несравнимы с теми, которые начали действовать после 1990 года. В результате Япония, чья русистика и советология до 1980-х гг. была относительно отсталой, получила уникальный шанс быстро догнать страны-лидеры в этой области.
Разумеется, без усилия самих исследователей любой шанс остается только потенциальным. Здесь следует упомянуть о деятельности Центра славянских исследований (ЦСИ) Хоккайдского университета, где я работаю. Это единственный институт славяноведения в Японии. Используя новые возможности для организации эмпирических исследований в странах СНГ и Прибалтики и координируя целый ряд крупномасштабных проектов,^[7] мы всегда на первый план выдвигали задачу преодоления упомянутых отрицательных черт японской академической культуры. Еще до распада СССР в ЦСИ сложилась традиция аккуратной организации международных научных конференций и семинаров (это очень важно сегодня, когда даже в США эта благородная традиция теряется). Мы преобразовали наши вестники (японоязычное Сулаву кенкю /Славянские исследования/ и международное Acta Slavica Iaponica) в обычные журналы с рецензией (referees' journals). По глобализованности исследований и публикаций японское славяноведение более продвинуто, чем, например, японское американоведение или германоведение. Это, смею сказать, в значительной степени – заслуга ЦСИ.
Вместе с этим заметны стали некоторые отрицательные тенденции, которые я назвал бы “побочным эффектом” быстрого расширения сферы эмпирических исследований. Во-первых, развивалось, как правило, только двустороннее сотрудничество между исследователями СНГ и зарубежных стран. Сотрудничество и контакты между североамериканскими, европейскими и японскими специалистами по России и Восточной Европе, достаточно интенсивные во время холодной войны, заметно ослабли. Во-вторых, само двустороннее сотрудничество между коллегами из СНГ и зарубежных стран часто оказывалось неравноправным. Иностранцы часто считали исследователей из СНГ дешевыми информаторами, а не равноправными партнерами, способными к взаимному критическому (методологическому и теоретическому) обмену. Об этом свидетельствует, к сожалению, и тип организации некоторых проектов в области политической регионологии.
В-третьих, плохо налажено сотрудничество между самими исследователями стран СНГ, чем ограничен один из самых реальных источников теоретического совершенствования ГСН этих стран. Например, мне, специалисту по истории земского самоуправления в дореволюционной России, вообще непонятно, как исследователи земств великороссийских губерний могут думать, что способны обходиться без знаний украинских земств, таких как харьковское, полтавское и екатеринославское, которые тогда по активности находились в первых рядах среди общероссийских земств. Также непонятно, почему политологи-регионологи в России не стремятся применить передовую методологию, разработанную в ходе исследований российских регионов, для изучения региональной политики других стран СНГ и Прибалтики. Рискну назвать интеллектуальной деградацией потерю у великоруссов чувства “старшего брата” в научном пространстве бывшего СССР. Зато некоторым иностранцам приходится перескакивать из Киева в Вильнюс, из Вильнюса – в Казань, чтобы установить или восстановить связи между региональными академическими сообществами. Нужно подчеркнуть, что Россия слишком мала для успешного развития науки. Необходимо восстановить единое научное пространство бывшего СССР. Немаловажное отличие этого будущего научного пространства от существовавшего ранее заключается в том, что оно вынуждено будет отказаться от русскоязычия в пользу многоязычия, и не как лозунга, но как реальности.
К великому сожалению, не все зарубежные коллеги понимают значение сравнительного изучения стран СНГ и Прибалтики. В течение 90-х годов ХХ века мы наблюдали печальную картину, когда бывшая советология в зарубежных странах свелась к изучению РФ. Причина тут простая: с достижением определенного возраста люди (даже ученые) не хотят осваивать новый язык. Собственно говоря, старым советологам, которые смотрели на СССР через призму Москвы, перенос объекта исследования с СССР на Россию не представляется “сокращением”. В результате Украиной на Западе по-прежнему продолжали заниматься украиноведы, имеющие, как правило, украинские этнические корни.^[8] Несмотря на все мое уважение к этим специалистам, нельзя не отметить, что они не готовы исследовать современную Украину эмпирически. С чисто психологической точки зрения понятно, что представители украинской диаспоры не в состоянии смотреть в лицо реальности и признать, что свободная Украина, сбросившая “гнет москалей”, превратилась в гиперклановое, патримониальное государство. Что же касается истории Украины, то непопулярность конструктивизма в исследованиях украинской национальной истории – исключительный феномен в западной исторической науке, который нельзя объяснить, игнорируя монополизацию украиноведения диаспорой.
Итак, несмотря на необычайно широкое проникновение зарубежных исследователей на территорию бывшего СССР, возникшее международное сотрудничество оказалось организовано лучеобразно: малые сегменты “экспертов” в странах СНГ связаны только с неким отдельным малым сегментом зарубежных исследователей, предоставляя последним чисто эмпирические данные.
Предпринимались ли усилия для преодоления такой структуры международного сотрудничества ученых во второй половине 1990-х гг.? Да. Во-первых, появляется все больше проектов двустороннего сотрудничества исследователей СНГ и зарубежных стран, носящих не узко эмпирический, а теоретический характер (далее назовем это теоретизацией сотрудничества). В то же время немало молодых коллег из СНГ быстро освоило английский язык, тем самым приобретя доступ в мировое научное сообщество.
В ходе теоретизации сотрудничества специалистов из СНГ и зарубежных стран важную роль играли институты, при которых имеется возможность кратко- и среднесрочных международных стажировок, а также институты, умеющие использовать специалистов, прошедших эту стажировку (alumni). Трудно переоценить роль системы стажировки Института Кеннана Центра Вудроу Уилсона (г. Вашингтон, США) в модернизации ГСН в странах СНГ, в частности, в деле внедрения в этих странах политологии – научной дисциплины, не существовавшей при коммунизме. В книге, изданной под эгидой Института Кеннана в 2001 г., Fragmented Space in the Russian Federation (см. прим. 6), проводится не только фактологический, но и методологический диалог между регионологами США, России и Великобритании. Другим примером равноправного методологического сотрудничества политологов России и Запада является серия брошюр (Working Papers) “Regionalization of Russian Foreign and Security Policy”^[9], изданная в 2001 г. под эгидой Центра исследований безопасности и конфликтов (Цюрих), который также оперативно использовал систему краткосрочных стажировок для этого проекта. Позволю себе ознакомить читателей с результатами нашей деятельности по теоретизации сотрудничества исследователей СНГ и зарубежных стран.^[10]
Если в деле изменения характера двустороннего сотрудничества СНГ-Запад были достигнуты определенные успехи, то проблема расширения научных контактов между исследователями стран СНГ и Прибалтики плохо осознается как на Западе, так и в СНГ. Немногочисленные примеры такого сотрудничества являются, скорее, исключениями из правила: так, сотрудничают историки России и Беларуси, в сфере гуманитарных наук сотрудничают тюрковеды и славяноведы, чья специализация по определению требует сотрудничества в масштабах СНГ. Что касается политологии, то я почти единственный, по крайней мере на Западе, пропагандист сравнительного анализа стран СНГ и Прибалтики.^[11] Разумеется, серьезной помехой здесь является языковой барьер.
К сожалению, ни я лично, ни ЦСИ, ни Институт Кеннана, никакие другие мировые институты по странам СНГ не смогли хотя бы несколько изменить тенденцию ослабления связей между американскими, западноевропейскими и восточноазиатскими специалистами по СНГ и Прибалтике. Наверное, это станет одной из стратегических задач ЦСИ в следующем десятилетии.

3. ЧТО ДЕЛАТЬ? КО ВТОРОМУ ЭТАПУ ГЛОБАЛИЗАЦИИ СЛАВЯНО-ЕВРАЗИЙСКОГО МИРА

Лучеобразная двусторонняя схема международного сотрудничества специалистов по странам СНГ и Прибалтики, оформившаяся в начале 1990-х гг., должна смениться многосторонними сетями (networks) исследователей. С этой целью, как уже было показано, наряду с теоретизацией сотрудничества, нужно установить концентрические связи (между странами СНГ и Прибалтики; между Северной Америкой, Западной Европой и Восточной Азией). В первое десятилетие XXI века концентрические связи исследователей выйдут на первый план. Почему?

<img src=http://abimperio.net/pics/kim1.jpg>

Илл. 1. Профессор Мацузато во время выступления с докладом в одной из аудиторий Казанского университета 29 июня 2002 г.

В начале нового века Славяно-Евразийский мир (СЕМ)^[12] вступил во второй этап переходного развития. Если первый этап (1990-е годы) характеризовался потрясениями и изменениями, вызванными сменой режимов, то второй этап характеризуется тем, что более или менее стабилизирующие факторы инкорпорируют эти страны еще глубже в мировой порядок. СЕМ подвергается влияниям окружающих регионов (интеграция Восточной-Центральной Европы и Прибалтики в ЕС, исламский фактор в Центральной Азии, Кавказе и Волго-Уральском регионе, влияние Азиатско-Тихоокеанского региона на Восточную Сибирь и Дальний Восток России и т.д. – центробежные силы). В то же время, в этих странах сохраняют устойчивость общие черты, сформированные во время социализма (центростремительная сила). В результате взаимодействий этих центробежной и центростремительной сил некоторые мезо-цивилизации, отличающиеся друг от друга, медленно интегрируются в мега-цивилизацию в лице СЕМ (“сложная цивилизация”).
Страны СЕМ сегодня выступают в мире как слабые и угнетенные; тем не менее, они (включая такие государства, как Беларусь и Туркменистан) ищут возможности выживания, активно (но, конечно, своеобразно) реагируя на глобализацию, но не обязательно однозначно ей сопротивляясь. Этим страны СЕМ сильно отличаются от ряда стран “третьего мира”. Иначе говоря, после распада коммунизма СЕМ перестал претендовать на роль “альтернативного ядра”, а нашел свое место в “семи-периферии” мира. В самом деле, в отличие от 1990-х годов, СЕМ сегодня является не только объектом, но и субъектом глобализации. Отношения между странами СЕМ и окружающими их регионами являются взаимными. Расширение ЕС на восток не может не изменить характер самого ЕС. Россия снова начала проявлять инициативу на международной арене, что видно на примере транскаспийского нефтепровода и деятельности Шанхайской организации.
СЕМ уступает только странам ЕС по уровню разрушительного воздействия глобализации на внутренние межполитические отношения (между центром, регионами и субрегионами), т.е. по уровню глокализации. Иначе говоря, глокализация в странах СЕМ намного более серьезна, чем, например, в странах Азиатско-Тихоокеанского региона.
Чтобы всесторонне исследовать второй этап этого переходного периода, необходимо обратить внимание на взаимодействия как между мезосферами цивилизации внутри СЕМ, так и на взаимодействия между этими мезосферами и окружающими СЕМ регионами. Это требует серьезного международного многостороннего сотрудничества ученых разных регионов мира. Перед всплеском глокализации методологии, концентрирующиеся на суверенных государствах, окончательно устарели. Нужно обратить внимание на суб- или транснациональные субъекты (регионы и субрегионы, многонациональные корпорации, или транснациональные кланы, этнические меньшинства и религиозные сообщества и.т.д.). Более того, понимание “сложной цивилизации” требует очистить цивилизационный подход от субъективизма и ценностных суждений, что возможно только при междисциплинарном сотрудничестве работников ГСН.
Объекты исследования диктуют подход исследователя, а не наоборот. Несмотря на все трудности последнего десятилетия, славянские исследования в Японии и социальные науки России постепенно глобализировались – настолько, насколько мы имели мужество отвечать на вызовы со стороны объектов нашего исследования. Будем надеяться, что так мы будем поступать и в следующем десятилетии.