После распада советской империи о “новой” географии в России говорить устали. Случилось это не столько из-за неспособности приверженцев различных географических направлений превратить методологическое многоголосье в синтез, сколько из-за того, что право на него было фактически монополизировано геополитикой, пожалуй, единственным направлением в политической и экономической географии, успешно пережившим кризис гуманитарных наук 1990-х гг. В западной историографии тоже заметен кризисный рубеж с последовавшим за ним переключением внимания на символическую географию, интердисциплинарные социальные исследования и критику метагеографической традиции. Трансформация подходов и тем хорошо прослеживается на примере оксфордской школы географии и, в частности, в работах Дэниса Шоу.^[1]
Последний его труд, “Россия в современном мире: новая география”, ставит целью сделать то, что не удается современным политизированным российским географам – приблизиться к синтезирующему представлению о новом “местоположении” России во множестве его аспектов (исторических, этнических, экономических и пр.), не забывая о динамике исторического развития. Каждый из аспектов Д. Шоу рассматривает в отдельных тщательно структурированных главах, начиная с темы “наследия” – исторического приращивания территории имперской России, особенностей становления советской национальной федерации и командной модели экономики – и переходя к современным проблемам рыночной реориентации промышленности, регионального деления РФ, географии урбанизации и экологии. В двух последних главах масштаб исследования увеличивается. Здесь внутренние российские политические и экономические проблемы вписываются в контекст отношений со странами ближнего зарубежья и странами (мировыми регионами), прилегающими к границам РФ. В таком тематическом комплексе каждый из аспектов по возможности связывается с остальными с учетом исторических изменений.
Таким, по мнению Д. Шоу, и должен быть подход, претендующий на то, чтобы понять “муки” современной России. Автор концепции “новой географии”, впрочем, далек от мысли наделять российскую историю и географию роковыми особенностями. Исторически российское государственное пространство формировалось так же, как и в Европе, а к этапам его становления вполне применима схема “макрогеографии западного империализма”. В этом случае выделяются несколько типов расселения (и экономических моделей), географически соответствующих разным регионам империи: есть русский homeland, есть территории русского заселения (“settler empire”), есть земли колонизационного значения (“riverine commercial emipre”) и, наконец, периферия, “национализированная” Россией в эпоху европейского империализма (“nationalistic empire”). Экономически российская имперская модель государственного капитализма вполне вписывается в общеевропейскую, а советская очень похожа на фордистский капитализм, со сходными этапами эволюции (только с последним из этих этапов – посткейнсианским – коммунистам справиться не удалось). “Таким образом, российский опыт не был необычным, как не был он и продуктом централизации и абсолютизма” (С. 26). Перечисляя в отдельной главке ставшие уже стереотипами в историографии факторы “длительного воздействия” в российской истории (от климатических до социальных), Д. Шоу забывает о них в последующем повествовании. Ссылки на “идиосинкразию истории” появляются лишь при указании на противоречивость текущих процессов в экономике и неопределенность значения понятия “русская идентичность”.
Аналитическая сторона исследования ценна структурно-географическим осмыслением экономических и этносоциальных проблем. Два вывода, сделанные Д. Шоу, достойны упоминания здесь.
Первый необходимо учитывать в спорах о российском типе модернизации, имея в виду то, что система управления и хозяйствования имела и имеет отличительные пространственные характеристики,^[2] не вписывающиеся в какую-либо одну социологизаторскую макротипологию, типа “капиталистического”, “тоталитарного” “развивающегося” общества.
Парадоксальность и живучесть асимметрии российской федеративной модели – вывод второй. Поощряя, с одной стороны, создание автономных национальных образований в составе РСФСР и наделяя их равными правами с неэтническими образованиями, большевики-модернизаторы старались, с другой стороны, не замечать того, что степень сохранности этнических отличий этих регионов будет поставлена в зависимость от экономического развития. Коренная этничность размывалась не только произвольным, не учитывающим этнической географии, межеванием автономных территорий, но и спецификой пространственного размещения производства (или связанной с ней региональной экономической сверхспециализацией), часто требовавшего притока рабочей силы извне. Процессы местного “национального строительства”, способствующие ныне обратной миграции, обрекают большинство автономных территорий на экономический спад или аграризацию. Поиск компромисса “слабых” с центром неизбежен в этих условиях, как неизбежны аналогичные торги и в случае с экономически более сильными автономиями, имеющими запасы природных ресурсов.
Вообще не стоит удивляться парадоксальности принципов федеративного деления: страна не имеет сильных региональных традиций, – замечает Д. Шоу. Насилие политики и экономики над географией и культурой характерно для России со времен Петра Великого, автора проекта первого произвольного регионального “расчленения” империи. Стоит добавить: традиция эта исторически устойчива, поскольку появляется и вросшая в это произвольное деление бюрократия (номенклатура), нечто вроде провинциальной европейской аристократии. Система эта, несмотря на попытки ее усовершенствования, переживает эпохи, репродуцируя себя. Сломать её трудно, а в период коммунизма это стало просто невозможно. То, что остается вне этой системы – забота антропологов и этнографов (архетипы местных пейзажей в сознании и культурные вариации).
Примечательно, что в XIX и XX вв. русские географы ломали головы над секретом административного деления больше, чем политики, но ничего, кроме природного территориального комплекса и условности экономического районирования, предложенного Семеновым-Тян-Шанским, придумать не смогли. Однако на практике даже рациональность экономического деления превращается в фикцию: когда дело доходит до лоббирования и политических торгов с Москвой, регионы группируются отнюдь не по экономическому признаку.
Изменения, сопутствовавшие распаду советской экономической системы, тем более требуют новых подходов в научной классификации. Д. Шоу пытается найти их двумя способами: во-первых, совмещая социальные и экономические показатели регионов (уровень промышленного спада, безработицы, структура профессиональной занятости населения, жизненных стандартов, межрегиональной миграции) с потенциалом (положительным или отрицательным) трансформации их экономики в рыночных условиях и фактором пространственного размещения; во-вторых, проецируя на сетку традиционного деления данные электоральной географии. Электоральные “поля” сами по себе являются синтетичными, хорошо улавливают разрыв в уровне модернизации между северным и южными поясами РФ, но определяются множеством факторов, нестабильны и не учитывают культурные различия регионов.^[3]
Обращаясь к проблемам “за пределами географии России” – отношениям РФ со странами СНГ и зарубежьем, – Д. Шоу избегает их геополитизации. В первом случае комплексный подход более оправдан: есть особенности наследия “макрогеографии империализма”, и, следовательно, прежде всего стоит говорить о русской диаспоре и об “исключающих” или “включающих” принципах национальной идентичности (гражданства) в бывших союзных республиках, а также об экономической безопасности. Больше проблем возникает с деколонизацией там, где проходила условная межа “империи расселения” (“settler empire”) этнических русских, меньше – на инородной культурной периферии, где возникла “nationalistic empire”. Однако рассматривать эти отношения исключительно с позиций постколониализма явно тенденциозно.
Формы же геополитического влияния, главного его императива “контроль без экспансии”, становятся экономическими, сама же континентальная геополитика все более сужается до “географии трубопроводов”. Возможно, близок Д. Шоу и к другому заключению. Очередное внутреннее переустройство переключает внимание России (и не только в плане символической географии и отношений “Self-Other”) со стран Центральной и Восточной Европы на страны южного пояса, ориентируя ее вглубь евразийского пространства. “В конечном итоге, то, каким образом русские смотрят на внешний мир, является отражением того, какими они видят самих себя” (С. 275).
Задача написания “новой географии” особенно сложна именно прослеживанием и концептуализацией взаимосвязи явлений и, наверное, непосильна в масштабах одной интеллектуальной попытки. В работе Д. Шоу есть комплексность в использовании источников, есть их новаторский анализ и комбинирование, но мало синтеза. Этим, наверное, объясняется отсутствие заключения, а также то, что некоторые из глав монографии являются просто пояснением к массе данных из прилагающегося набора статистических таблиц и карт. Впрочем, все эти упущения превращаются в достоинства, если учитывать, что работа Д. Шоу одновременно может служить и учебным пособием, позволяющим студентам (и не только британским) помыслить контуры возможных концептуализаций.
В академическом отношении, по словам самого автора, описание региона “во всей … сложности его исторического развития, природного разнообразия и пространственной взаимосвязанности достойно усилий и, собственно, является как раз той задачей, с которой только географы и могут совладать. К тому же, обращение к региональной географии может дать основания для проверки более глобальных выводов социальной теории, давая им эмпирическое обоснование” (С. xvii).
Россия осталась, география изменилась. Изменялась она и в прошлом, и нынешние изменения не последние. Д. Шоу доказывает, что не стоит переписывать каждый раз сызнова “историю с географией”.