Выход книги немецкого историка Клауса Шарфа накануне 200-летия со дня смерти Екатерины II стал важным событием в изучении интеллектуальной истории Европы, неотъемлемой частью которой является Россия восемнадцатого века. Впервые появилась монография, в которой сочетаются структурное изучение образованной элиты европейского Просвещения, элементы биографии, истории политики и культуры. Исследование касается структур (к ним автор относит систему европейских держав и различия в социально-экономическом развитии Западной и Восточной Европы), процессов (модернизация в России и Европе доиндустриальной эпохи и ускорившаяся культурная коммуникация, которая распространяла не только “Просвещение”, но также собственно просветительские, конфессиональные, иррациональные учения и горизонтально и вертикально) и норм XVIII в. (религиозные связи, церемонии двора и дипломатический протокол, а также те правила и знаки, образ мыслей и способы их выражения, по которым пиетисты, просветители, масоны и розенкрейцеры узнавали себе подобных). В центр этого, по выражению самого ученого, “сшивания” (Vernetzung) помещена русская императрица, но не в силу характерного для прежней историографии интереса к биографиям “великих людей” (напротив, автор принадлежит к западногерманской школе истории структур и законодательства, использует тематику и методику англосаксонской школы русистики последних десятилетий, не склонен недооценивать и марксистскую историографию), а потому, что значение личностей было особенно велико именно в эпоху Просвещения. По словам немецкого историка Дитриха Гайера, “тройка” правителей – Фридрих II, Иосиф II и Екатерина II – прежде всего, если не полностью, является воплощением самого понятия “Просвещение”. Без Екатерины II невозможно представить Просвещение в России, и кажется, что “просвещенный абсолютизм” полностью растворился если уж не в самой ее личности, то в ее сочинениях и делах.^[1] Разделяя эту мысль и полагая, что реформы XVIII в. в России имели всемирно-исторический характер, Клаус Шарф и формирует свое исследование вокруг личности императрицы, создавая ее интеллектуальную биографию. Европейское Просвещение невозможно интерпретировать адекватно, не привлекая российский материал, пишет автор, причем анализ будет политически и культурно значимым только в случае обращения к целям, стратегиям и делам Екатерины II.
Замысел монографии вырос из проекта Льва Копелева “Западно-восточные отражения” (West-östliche Spiegelungen). Приняв участие в его части “Немцы и Германия с русской точки зрения”, Клаус Шарф затем переработал исходные положения своего исследования, сделав акцент на изучении основных черт германской политики екатерининского царствования, основательнее аргументировал свои взгляды, обратившись к новым аспектам этой проблемы, в первую очередь, к изучению отношений Екатерины с германскими землями и немцами. Так возникла диссертация, которую Клаус Шарф защитил в 1993 и издал в качестве монографии в 1995-1996 гг.
Несмотря на известное государственное многообразие территорий, о которых идет речь в книге и которые сегодня принадлежат как ФРГ, так и Австрии, Чехии, Франции, Польше, отчасти России, историк никак не оговаривает употребление терминов “Deutschland”, “Deutschen” и “Deutschlandpolitik”. Это логично для немецкого автора, но может быть неправильно понято русскоязычным читателем. В монографии под “Германией” подразумеваются немецкоязычные территории XVIII в. или те, которые попали в этом веке под власть Пруссии или Священной Римской империи германской нации. Соответственно, “немцами” следует считать жителей этих территорий, а “германской” – политику в отношении этих территорий. Но по сути у этой политики было только два направления – Берлин и Вена, определявшие отношения с менее значительными правителями. Насколько масштаб личностей определял отношения, говорит тот факт, что ни до Иосифа II, в правление Марии-Терезии, ни после, в правление Леопольда II, отношения екатерининской России и Австрии не были теплыми. Собственно, и союз 1781 г. между ними был результатом личного знакомства Екатерины II и Иосифа II. Иначе складывались отношения России и Пруссии: будущая императрица хорошо узнала Фридриха II по его сочинениям в середине 1750-х гг., и для нее, как и для многих в Европе, в том числе и для ее сына Павла, он стал образцом просвещенного правителя, философа на троне, слуги государства. Однако Екатерина II фактически бросала публичный вызов Фридриху, стремясь доказать, что может не хуже представлять принципы Просвещения и воплощать их в реальность при том, что задачи русской императрицы были гораздо сложнее, чем у просвещенного прусского короля. Эпигонство императрицы в отношении Фридриха вполне оправдывалось ее успехами. Но их дружба, как и союз России и Пруссии, полагает Клаус Шарф, была относительной: если речь шла о политических интересах России, Екатерина II, несмотря на свое тщеславие, становилась неуступчивой. Союз России и Пруссии, хотя и сохранял силу до конца жизни Фридриха, потерял свое значение после заключения секретного договора Екатериной и Иосифом II в 1781 г.
Тем не менее историк полагает, что во время Семилетней войны Екатерина Алексеевна отвергла пропрусскую позицию своего супруга как не отвечавшую интересам России. При всем серьезном отношении к мемуарам императрицы следует учитывать, что, выказывая свое нерасположение к Пруссии в 1750-е гг., Екатерина могла руководствоваться политическими соображениями, на которые у Петра Федоровича просто недоставало ума, тем более что великая княгиня сама подозревалась в связях с Пруссией и Англией, что Клаус Шарф никак не комментирует.
С интересной точки зрения представлена в монографии внешнеполитическая ситуация начала царствования Екатерины II. Выход из войны в конце 1761 г. без всякой выгоды для России она восприняла как предательство.Тот факт, что Петр III стал искать поддержки Пруссии против Дании, преследуя свои личные интересы и не заботясь об интересах империи, нельзя считать только предлогом для переворота 1762 г., – это была одна из его причин, ведь Петр оказался дилетантом в политике. Тем не менее, став императрицей, Екатерина II поддержала выход из войны. Клаус Шарф полагает, что интерпретация этого факта видными историками Дэвидом Ранселом и Робертом Джоунзом слишком проста. Согласно этим историкам, поступок Екатерины объясняется ее стремлением к обеспечению длительного мира для мобилизации внутренних ресурсов империи в целях модернизации государственного управления и общественного устройства. Во-первых, полагает Клаус Шарф, Екатерина II с самого начала не отказывалась от своей экспансионистской политики, даже ввиду необходимости реформ. Со вступлением на престол она совершенно обдуманно и целеустремленно начала процесс обновления, который мог утвердить позиции самодержавного государства в конкуренции с крупнейшими монархиями. Во-вторых, ни в коем случае нельзя утверждать, что Екатерина концентрировалась на просвещенной внутренней политике и экономическом росте в ущерб чреватой конфликтами внешней политике. Она намеревалась гарантировать мир и безопасность своей империи другим способом: усилением неформальных позиций России по ту сторону западной границы. Никакой принципиально новой концепции внешней политики, в том числе и в отношении к германским землям, у Екатерины не было. Поэтому центральным пунктом во взаимоотношениях России и Пруссии с начала 1760-х гг. оказалась Польша, и общность интересов Екатерины II и Фридриха II – утверждение на престоле “местного” короля и восстановление прав диссидентов (православного и протестантского дворянства) – явилась основой союза этих держав. В начале 1760-х гг. сформировались собственные внешнеполитические приоритеты екатерининской России: отказ от компромиссов в Польше и Курляндии и восстановление там неограниченной власти России, сохранение мира с Пруссией и отказ навсегда от завоеваний на германских территориях.
Екатерина воспользовалась тем, что Россия, вышедшая из Семилетней войны без территориальных приобретений, тем не менее получила право вмешиваться в международные дела, доказав свою военную мощь и подтвердив свое господство в Восточной Европе. Поэтому Россия смогла потребовать у Пруссии и Священной Римской империи прекращения военных действий и соблюдения баланса сил, выгодного России. Гарантом равновесия этого баланса сил, обеспечивавшего реализацию еë интересов в Польше, Россия оставалась на протяжении всего царствования Екатерины II. Более того, став по Тешенскому договору 1779 г. официальным гарантом мира между этими государствами, а следовательно, и гарантом внутреннего устройства Священной Римской империи, Россия могла претендовать на ту же позицию и по отношению к Вестфальскому миру 1648 г. (наряду с Францией и Швецией).
Неизбежность союза с Пруссией была обусловлена тем, что внешней политике России подчинялись и династические связи. Поэтому второй брак Павла с вюртембергской принцессой быстро потерял свое политическое значение из-за сближения с Веной после Тешенского мира. Более того, пропрусский образ мыслей великого князя и его супруги стал источником опасности, и Шарф учитывает это в своем анализе проблемы престолонаследия. Изучив “завещание” Екатерины II, Клаус Шарф пришел к выводу о том, что его “антигерманская направленность” была вызвана желанием отстранить Павла от наследования престола в пользу Александра Павловича, способного, в отличие от своего отца, продолжать модернизацию империи. О том, что национальные мотивы играли здесь минимальную роль и решение императрицы относилось исключительно к великокняжеской чете (а не распространялось на всех немцев в Российской империи, как полагает историк Джон Александер), свидетельствует избрание Екатериной в качестве посредника для сближения с внуком его воспитателя Фридерика де Ла Гарпа, уроженца Ваатланда, а не кого-нибудь из “верных сынов отечества”.
Из германских земель – “резервуара дельных людей” – пришли в екатерининскую Россию через культурных посредников – носителей естественнонаучной, педагогической и философской мысли, литераторов и правоведов – импульсы реформ и идея “полицейского государства”. Обращает на себя внимание значение ученых-немцев для формирования екатерининской концепции русской истории. Ее исторические труды мотивировались политическими задачами, поэтому, подобно Герхарду Фридриху Миллеру и М. В. Ломоносову, она защищала русскую древность от нападок Вольтера и Шаппа Д’Отроша в “Антидоте”. Она доказывала, что самодержавие обладало достаточной силой, чтобы преодолеть обусловленную естественными условиями отсталость России, что новый этап в истории России начался не с Петра I, а в XVII в., с утверждением династии Романовых. Но если “Антидот” был направлен на формирование “положительного имиджа” России за границей, то “Записки касательно русской истории”, созданные в начале 1780-х гг., имели дидактические цели. Источником этого сочинения была “История российская” Татищева, а роль посредника между императрицей и текстом Татищева исполнял его издатель Миллер. Несмотря на то, что его деятельность была скорее пиетистским и лютеранским феноменом, а не национальным (в отличие от деятельности Ломоносова), он донес до императрицы суть концепции Татищева: патриотическое воспитание через собственную историю и историю соседних народов. К сожалению, неизвестно, что послужило источником этой идеи для Татищева, но она позволила императрице сформулировать свою концепцию славянского происхождения варягов и легитимировать, таким образом, захват власти путем переворота. Так, несмотря на ненависть к “вздорным сказкам” средневековых монахов, Екатерина II с успехом использовала летописную легенду, соединив “славянофильскую” интерпретацию древней истории Ломоносова с учением об общественном договоре и общем благе. Сравнивая концепции отклоненных императрицей школьных учебников по русской истории, написанных Йоханном Готтхильфом Штриттером, учеником Миллера, и автором школьной реформы Теодором Янковичем де Мириево, Клаус Шарф приходит к выводу, что с начала 1780-х гг. право интерпретации истории России принадлежало только Екатерине II. При этом он подчеркивает, что для эпохи Просвещения императрица совершенно не была дилетантом, а претендовала на создание светского антропоцентричного труда по истории в русле естественного права, то есть служащего общему благу. Но, борясь с “заграничными клеветниками”, она сузила эти задачи до утверждения исторической идентичности, а для пользы своей образовательной политики – до воспитания патриотизма.
Клаус Шарф не ищет национальных черт в деятельности императрицы, а выявляет не подотчетные самой Екатерине зрелые проявления ее детского и юношеского опыта. Еще в юности сложились интеллектуальные предпосылки для ее участия в дискурсе Просвещения как автора и политика. Этому способствовала многоязычная, мультикультурная и мультиконфессиональная среда воспитания. При этом историк ни в коем случае не настаивает на том, что немецкие авторы и немецкий опыт имели первостепенное значение для Екатерины II. Напротив, классическая традиция, античные писатели, английская культура, сочинения итальянских и немецких авторов открылись ей в интерпретации французских просветителей. Она восприняла их секуляризованную картину мира, теорию познания и самопознания, категориальную систему и чувствовала себя причастной этой традиции. В то же время, для нее учение просветителей не являлось гомогенной программой Просвещения, за исключением общего неприятия деспотизма, суеверий и религиозной нетерпимости. Энциклопедисты, считает Клаус Шарф, были в действительности защитниками не французской культурной модели, а английской политической культуры. Более того, он полагает, что даже концепция “полицейского государства” была важна для императрицы постольку, поскольку именно на этот идеал ориентировали французские просветители свою критику абсолютизма. Суть влияния камералистов-полицеистов на политические воззрения Екатерины, по мнению Клауса Шарфа, состояла в том, что под их воздействием Екатерина вносила исправления в модель государственного управления Монтескье, критически настроенного по отношению к просвещенно-абсолютистскому устройству. В то же время, для постпетровской России выбор ограничивался военной “фридриховской” системой или “лучшим”, “более нравственным” просвещенным абсолютизмом. Последний был близок идеалу Н. И. Панина, а о воплощении некоей комбинации обеих моделей мечтал Павел Петрович. Автор тонко выявляет культурные отличия Екатерины и Марии Федоровны, двух немецких княжон, ставших русскими императрицами. Для Екатерины, несмотря на возросшую со временем оценку немецкой литературы, определяющей на всю жизнь оставалась усвоенная в юности французская культура, в то время как ее невестка, тоже родившаяся в Штеттине, но принадлежавшая к другому поколению, на родине – в Мемпельгарде – стала свидетельницей и участницей подъема немецкой национальной культуры, близкой также Павлу Петровичу.
Такое понимание биографии Екатерины позволяет Клаусу Шарфу свести к минимуму значение конфессионального фактора в жизни императрицы: до своего приезда в Россию она имела очень разнообразное окружение – ортодоксально-лютеранское, пиетистское и кальвинистское. При этом интересно, что дома будущая императрица была ограждена от влияния распространенного в то время пиетизма и восприняла его лишь в России от своего наставника в православии, псковского епископа, крещеного еврея Симона Тодорского, учившегося в центре пиетизма Галле. Он смягчил для принцессы переход в другую веру, сориентировав ее на пиетистскую идею будущей церкви, а не на реальность нынешней.
Таким образом, благодаря многообразию контекстов, в которые помещена личность русской императрицы в монографии Клауса Шарфа, Екатерина II предстает не как объект национальной истории, а как субъект общеевропейской коммуникации эпохи Просвещения, как элемент ее структуры.