* * *

В 2004 – 2006 гг. Европейский центр по делам меньшинств предпринял большой исследовательский проект под названием “Между интеграцией и переселением: турки-месхетинцы”. Цель проекта состояла в исследовании (на основе качественных методик) жизненных миров месхетинских турок, что давало бы понимание “комплексной природы идентичности, принадлежности, территориальной укорененности и миграции – вопросов, связанных неразрывной связью с проблемой переселения”.^[1] Проект реализовывался на территории девяти стран, в которых проживает значительное число турок-месхетинцев, в том числе Узбекистана, Казахстана, Киргизстана, Турции и России. Наша команда, состоящая из двух человек (Елены Чикадзе и автора этой статьи), полтора месяца проводила полевое исследование в одном из районных центров Воронежской области. За это время мы собрали двадцать пять биографических интервью с членами местного сообщества турок-месхетинцев, восемь интервью с местными русскими, а также проинтервьюировали представителей местной администрации. Кроме того, мы осуществляли включенное наблюдение, ежедневно посещая турецкие семьи. У нас установились достаточно доверительные отношения с некоторыми из членов сообщества, они охотно делились с нами своими историями, взглядами, мыслями и опасениями. В ходе исследования нам удалось собрать множество ценного материала по таким вопросам, как социальная и экономическая жизнь местного сообщества турок-месхетинцев, их социальные сети, идентичность и религия, межэтнические отношения. В данной статье, однако, речь пойдет лишь об одном вопросе, являющемся центральным для всех членов сообщества, – о концепции “родины”.

МЕСХЕТИЯ: ПОТЕРЯННАЯ “РОДИНА ПРЕДКОВ”

Как уже отмечалось выше, стремление обрести “свою” землю, характерное для членов национальных движений, не может быть объяснено лишь политической или экономической ценностью этой земли, не менее важна ее символическая ценность в качестве подлинной земли “предков”. В нашем исследовании наиболее четко артикулированные высказывания о символической ценности земли “предков”, как правило, звучали из уст представителей местной элиты турок-месхетинцев, лиц с высшим образованием, которые принадлежали (ранее или в настоящее время) к организации “Ватан”, что в переводе на русский означает “родина”.^[2] Центральными категориями, с помощью которых информанты передавали семантику понятия “родина”, были “земля наших предков” и “могилы наших предков”. Как рассказал М., лидер местного отделения “Ватана”:

“Своя земля – это значит своя малая родина,^[3] родина предков. Где там... Если мы здесь живем пятьдесят лет, мы похоронили, скажем, двоих. Деда, отца и бабушку, да. Ну а там-то лежат наши предки веками. Представьте, это триста-четыреста лет и все – прадедушка, прабабушка, пра- пра- – все они там лежат… И далее нас будут там, рядом с ними хоронить. …Ну вот это и есть своя земля. На своей земле, да, дед похоронен, прадед, и еще там дед, и дедов отец. И пусть рядом будет внук и правнук, пусть я там буду (Инт. с М., муж., 1952 г.р.).”

И. объяснил свою эмоциональную привязанность к “родине” следующим образом:

“Ну любой человек... любой человек, любая нация... любая нация должны иметь свою историческую родину. Потому что, может быть, и с материнской кровью она передана... передалась всем, передается, вот. Что должен человек иметь родину, родину предков, должен иметь родину предков. Вот это, наверное, и движет всеми (Инт. с И., муж., 1947 г. р.).”

Многие информанты были убеждены, что историческая родина сможет дать то, чего им недостает в сегодняшней жизни, – стабильность и чувство укорененности. При этом, несмотря на низкий уровень жизни в современной Грузии и отсутствие элементарной инфраструктуры в Месхетии, многие все равно желали бы вернуться на “землю своих предков”:

“После города кому хочется идти по колено в грязь лазить, например. Ну, я поехал бы все равно, там мои предки жили, мои деды. Мой отец там родился, все равно, наверное, я поехал бы… конечно, поехал бы. Меня бы оттуда уже, наверное, никто и не выгнал бы никуда. Я бы знал бы, что это моя крепость, моя земля, мне никто лишнего не скажет (Инт. с К., муж., 1968 г. р.).”

Эта цитата свидетельствует о том, что, несмотря на опыт депортации, Месхетия по-прежнему ассоциируется в сознании многих информантов с вечностью и стабильностью. Интересно отметить, что могилы далеких предков предстают для информантов, использующих эту категорию при описании “родины”, более ценными, чем могилы ближайших родственников, которых они знали и с которыми прожили всю жизнь. Они готовы покинуть могилы родственников, чтобы вернуться к могилам далеких, совершенно не знакомых им предков.^[4] Видимо, символическая роль “отеческих гробов” состоит как раз в том, что они воплощают “родину”, которая, в свою очередь, понимается как физический носитель связи между поколениями. Могилы – это место, где прошлое пересекается с настоящим и будущим, это пространство, где далекие предки встречают своих потомков. Эмоциональную привязанность людей к своей “родине”, таким образом, можно объяснить тем, что это место воспринимается как физический маркер их коллективной идентичности.
Не все информанты, однако, разделяют мнение, что возвращение на историческую родину придаст стабильность их существованию. Некоторые отмечали, что даже если туркам-месхетинцам будет предоставлена возможность вернуться в Месхетию, это не принесет стабильности, поскольку грузины, живущие в Месхетии, не примирятся с их возвращением:

“Югославию знаем, да, мы помним, что произошло. Там тоже жили от Османской империи-то эти оставшиеся. 200, 300, может через 400 лет какой-нибудь идиот чего-нибудь такое выкинет этот самый. Сегодня рядом они живут так, завтра скажут: мы будем отделяться, завтра возьмем автомат и опять какая война будет (Инт. с Т., муж., 1954 г. р.).”

В любом случае вне зависимости от конкретных ожиданий и прогнозов, подавляющее большинство турок-месхетинцев убеждены, что Грузия не согласится с их репатриацией в Месхетию. В конце 1980-х – начале 1990-х годов активисты сообщества турок-месхетинцев активно боролись за признание своих прав: устраивали массовые демонстрации, встречи с видными российскими политиками, обращались в международные организации. Тем не менее, все эти усилия оказались тщетными, и надежды на быстрое возвращение на историческую родину сменились разочарованием и фрустрацией. Активность “Ватана” также заметно спала, все меньшее число членов сообщества было готово инвестировать время и деньги в деятельность организации, перспективы которой в осуществлении намеченных целей представлялись весьма сомнительными. В настоящий момент большинство наших информантов фактически утратило надежду на репатриацию на историческую родину в обозримом будущем. Только один из них, бывший активист “Ватана”, предположил, что рано или поздно вопрос возвращения турок-месхетинцев в Месхетию все равно будет решен:

“Теперь, несмотря на все, все равно, значит, у нас имеет этот и останется и никогда не исчезнет вот это раздумье, что у нас родина – Месхетия, где наши предки жили, вот. Поэтому с повестки дня не снимается. Даже вот поедут в Турцию, в Америку, живут, пройдут века, все равно мы не будем никогда забывать, что наши родные места там. Там родились мы,^[5] в любом случае, значит, не мы, значит, наши наследники будут стараться, чтобы все-таки попасть им на родину (Инт. с Ф., муж., 1948 г. р.).”

В частном разговоре один из информантов сказал, что при необходимости турки-месхетинцы возьмутся за оружие, чтобы обеспечить себе право на возвращение. Тем не менее, это – единственный пример радикальной позиции. В общем и целом члены местного сообщества не верят в перспективу репатриации в ближайшем будущем и не инициируют шаги в этом направлении.
Энтони Смит анализирует концепцию “родины” в контексте других этносимволических ресурсов, которые националистические лидеры имеют в своем распоряжении.

“Общие воспоминания о богатой этноистории, и особенно – о золотом веке; религиозная вера в этническую избранность, и особенно в священный завет; чувство принадлежности к родине предков, и особенно – к священной территории – все это является прочным основанием для националистических движений, деятельность которых направлена на возрождение сообщества или культурной категории и формирование современной нации на ее исторической родине, предпочтительно со своим собственным государством, признанным другими национальными государствами.”^[6]

Однако в случае турок-месхетинцев нам не приходилось сталкиваться с описаниями богатой и древней этноистории^[7] с героями и битвами, “золотым веком” и упадком.^[8] Даже лидеры националистического движения не упоминали о героях и исторических свершениях своих предков. Этот факт может объясняться тем, что в Месхетии турки-месхетинцы были аграрным сообществом без собственного образованного слоя, способного зафиксировать исторические деяния. Поэтому история турок-месхетинцев к настоящему времени практически анонимна.^[9] Другие этносимволические элементы, выделенные Смитом, такие как миф об этнической избранности и священный характер своей земли, у них также отсутствуют. Как раз наоборот, и лидеры националистического движения, и рядовые члены сообщества обосновывали желание обрести “родину” стремлением быть “нормальным народом”, поскольку каждый “нормальный народ” имеет свою “родину”.^[10] Тем не менее, чувство принадлежности к “земле своих предков” выражено у них чрезвычайно сильно. И именно этот элемент, как пишет Смит, порой оказывается достаточным для националистов:

“если у них недостает одного или большего количества этносимволических “глубоких ресурсов”, которые имеются у успешных наций и более мощных националистических движений, они могут компенсировать эту недостачу более выраженным проявлением территориальной привязанности, а также с помощью повторного открытия, а иногда и изобретения подходящей этноистории.”^[11]

ТУРЦИЯ: “РОДИНА ВСЕХ ТУРОК”

На первых этапах нашего исследования казалось, что географически понятие “родины” для наших информантов локализуется в Месхетии. Однако позже выяснилось, что у концепции “родины” есть и другой референт – современная Турция. Во-первых, все информанты рассматривали себя не как отдельную этническую группу “турок-месхетинцев”, а как часть большего коллектива “турок”, включающего как сообщество турок, ранее живших на территории Месхетии, так и турок современной Турции.^[12] По словам Ф.:

“Мы турки, даже если взять... Вообще мы турки, просто турки-месхетинцы откуда? Раньше же это, вот этот, где мы жили, там пять районов – она как регион Месхетия. По этому слову вот назвали турки-месхетинцы. На самом деле мы турки, настоящие турки. И язык турецкий, и вера одна и та же.”

Несколько наших информантов признались, что впервые встретили словосочетание “турки-месхетинцы” только после погрома 1989 года, а до этого считали себя “просто турками”. Обладание общей коллективной идентичностью предполагает наличие общих символических маркеров этой идентичности, таких как религия, язык и символически нагруженная территория – “родина”. Поэтому неудивительно, что практически все наши информанты (за исключением лидера местного отделения “Ватана”, считавшего, что единственной “родиной” для турок-месхетинцев может считаться Месхетия) были убеждены, что Турция также является их “родиной”. Одна информантка утверждала даже, что только Турция может по праву называться “родиной” для турок-месхетинцев, а Грузия, включающая в себя Месхетию, не имеет к этому никакого отношения.

“Ну, при чем здесь Грузия, зачем нам Грузия, это не наша страна, это не наша. Наши корни не там… Поэтому я считаю, что вот Всевышний распорядился о том, чтобы мы оттуда ушли, потому что это не наше. Наше место – это Турция, наши корни. Сейчас едут в Турцию и находят своих прапрадедов, прапра- вот бабушек… Я считаю, что наша земля – это Турция. Турция. Это вот где наши выросли, наше вот поколение, наши корни там… Но это не наша земля, Грузия, поэтому у меня душа никогда туда не стремилась, потому что я не хочу жить на земле, которая… это не мое (Инт. с Л., жен., 1980 г. р.).”

Во-вторых, Турция привлекательна не только как символическая родина, но и в силу социально-экономических соображений. Последние несколько лет Турция дает вид на жительство с перспективой получения гражданства туркам-месхетинцам, желающим там поселиться, и в настоящее время туда идет постоянная эмиграция турок-месхетинцев из стран бывшего СССР. В частности, значительное число членов изученного нами сообщества уехало в Турцию, и практически каждая семья планирует сделать это в недалеком будущем. Кроме того, Турция предоставляет определенное количество стипендий для молодежи турок-месхетинцев, которые позволяют им получить бесплатное высшее образование; несколько семей из местного сообщества уже отправили своих детей в Турцию с образовательной целью. Таким образом, Турция воспринимается местным сообществом турок-месхетинцев не просто как историческая “родина” далеких предков, но и как государство, которое заботится об их благополучии сегодня. Стоит подчеркнуть, однако, что чисто инструменталистская интерпретация Турции как государства, которое обеспечивает стабильность и экономические блага для турок-месхетинцев, не объясняет до конца их отношения к Турции. Так, восприятие Соединенных Штатов, предоставляющих грин-карты туркам-месхетинцам Краснодарского края, не имеющим российского (или какого-либо еще) гражданства и потому страдающим от произвола местных властей, достаточно амбивалентное.^[13] Несмотря на то, что США обладают развитой и стабильной экономикой, эта страна не воспринимается как место, куда следует стремиться. Многие информанты сообщили нам, что их родственники из Краснодарского края едут в Америку исключительно от отчаяния, поскольку у них нет российского гражданства и они не могут уехать в Турцию.^[14] Некоторые информанты полагают, что те, кто эмигрируют в Америку сейчас, позже, после получения американского гражданства, переедут в Турцию. Как выразился Т.: “Турки должны жить в Турции”. Схожее мнение высказала другая информантка:

“А чо, сейчас вот в Америку, говорят, забирают наших с Краснодара. Небось, учатся там. Но я считаю, что зря вот это вот. Уж если ехать, то к себе на родину, ехайте в Турцию, что в Америке-то делать?^[15] (Инт. с А., жен., 1970 г. р.).”

Конечно, пока сложно прогнозировать результаты этих миграционных процессов, неясно, какая часть получивших американское гражданство месхетинских турков в конце концов переберется в Турцию. Тем не менее очевидно, что турки-месхетинцы стремятся уехать в Турцию не только по экономическим соображениям – символические качества турецкой земли как “родины наших предков” и “места, откуда происходят все турки”, играют не меньшую роль.
Таким образом, в сознании наших информантов параллельно сосуществуют два образа “родины”. Кроме двух информантов, утверждавших, что единственной “родиной” для турок-месхетинцев является Месхетия, и одной респондентки, которая была убеждена, что только Турция подходит на эту роль, остальные говорили о своей “родине” в зависимости от контекста. В одних случаях это была Месхетия – “потерянная родина” бабушек и дедушек, в других случая, это была “родина всех турок”, Турция, воспринимающаяся как реальная возможность для турок-месхетинцев вновь обрести свою подлинную “родину”.

“Мне кажется, уже кто родину захочет, мне кажется больше, большинство это… в Турцию поедут жить, потому что у нас все равно турки (Инт. с Р., жен., 1963 г.р.).”

Когда один из исследователей указывал в разговоре с некоторыми из информантов на множественность восприятия “родины”, они (иногда с возмущением) подчеркивали, что у каждого человека есть лишь одна Родина, и что Месхетия и Турция являются, в сущности, единым пространством – Турцией в границах восемнадцатого века.^[16] В этой связи показателен следующий диалог, произошедший между исследователем и двумя информантами:

“И. Для меня это немного странно звучит, с одной стороны для вас родина – Месхетия, а с другой – Турция. У вас две родины, что ли?

М. и С. (возмущенно) Как две родины? У человека всегда одна Родина!

М. В Турцию наши едут от безысходности, а Родина у нас – Месхетия.

И. Да я понимаю М., но это вы говорите, а вот С. только что сказал, что для него Турция тоже родина. Вот мне и интересно узнать…

С. Ну как ты не понимаешь! (раздраженно)

И тут С. схватил лист бумаги и стал рисовать мне условную карту Турции. Потом рядом нарисовал такую же условную Грузию и выделил внутри нее Месхетию, которая прилегала к Турции.

С. До того, как Месхетия оказалась расколотой и одна часть ее оказалась на территории Турции, а другая на территории Грузии, – это была одна земля. И все это было в Турции!”

Разделение Турции на современную Турцию и Месхетию произошло, согласно словам другого информанта, по ошибке:

“Ну, если по государственной границе и считается, это, уже родина у нас не Турция, а Грузия. Если взять вот это вот ошибочное разделение границы, значит это не наша это... Мы не гражданины Турции или родина Турция. А на самом деле мы должны быть гражданинами Турции” (Инт. с Ф.).”

УЗБЕКИСТАН: “РОДИНА”, КОТОРОЙ БОЛЬШЕ НЕТ

Отдельно стоит рассмотреть отношение информантов к Узбекистану, где родилось и выросло подавляющее большинство членов сообщества. Отношение это сложно и амбивалентно, что связано, не в последнюю очередь, с тем, что слово “родина” вызывает в сознании информантов две коннотации, иногда вступающие в противоречие между собой. Согласно первой трактовке, “родина” – это место физического рождения индивида. Другая коннотация, этнокультурная или пространственно-временная, говорит о том, что “родина” – это место этнических корней индивида, где жили его предки на протяжении столетий. Такая “родина” обеспечивает связь между поколениями во времени. В традиционных обществах, где мобильность населения крайне низка, и место рождения, проживания и этнических корней индивида в подавляющем большинстве случаев совпадают, обе коннотации “родины” сосуществуют как единое целое.^[17] Однако в модерных обществах, характеризующихся массовыми миграционными потоками, наличием транснациональных диаспор, депортациями населения и большим количеством беженцев, тесная связь между пространственно-физической и пространственно-культурной коннотациями понятия “родина” нарушается. Это отчетливо можно наблюдать в нашем случае, когда расспросы о “родине” приводили многих информантов в замешательство, вызванное столкновением в их сознании двух противоречивых коннотаций этого понятия. Подобное замешательство является проявлением культурной травмы, вызванной ферганскими событиями. За исключением националистических лидеров и старшего поколения турок-месхетинцев, мечтавших о Месхетии еще до погромов,^[18] менее “национализированные” и более молодые поколения турок-месхетинцев ранее не задумывались о Месхетии, а некоторые едва слышали о ней. Для них “родиной” являлся Узбекистан или даже СССР. Иными словами, пространственно-физическая интерпретация “родины” была в их сознании превалирующей, а этнокультурная не имела важного значения. Это видно на примере следующих высказываний:

“Я считала, у меня родина Узбекистан, потому что, где я родилась, там теперь считается, это моя родина считается (Инт. с Р.).”

“Мы там родились, думали, там и родина наша (Инт. с Н., жен., 1950 г. р.).”

“Я родился в городе Кувасае [Узбекистан]… Значит, это для меня это родина должна считаться, да? (Инт. с Ф.).”

Однако национализирующий узбекский национализм и прежде всего – ферганские события нанесли многим из наших информантов не только психологическую, но и культурную травму. Непроблематизируемое ими ранее пространственно-физическое представление о “родине” оказалось подорвано, выяснилось, что если ты родился и вырос в определенном месте, это еще не делает данное место твоей “родиной”, где ты можешь чувствовать себя в безопасности и строить планы на будущее. Это разочарование проявляется в выборе слов информантами: “думали”, “считала”, “должна считаться”. Именно этнические чистки заставили их переориентироваться с пространственно-физической интерпретации “родины” на этнокультурную.

“Значит, там уже, после вот этих событий, не родина, ничего. И это… не хочу Узбекистан слышать (Инт. с Н.).”

“До перестройки никогда не было [ощущения того, что ты находишься в гостях]. Когда был Советский Союз, я себя чувствовал дома. Я если что делал, то я делал капитально, я делал капитально, фундаментально делал, я знал, что это останется моим детям. Но жизнь показала обратное. Мне сказали: “Дорогой ты товарищ, не забывай, что ты был в гостях, извини, подвинься”. Вот так (Инт. с И.).”

Следующая цитата еще нагляднее демонстрирует кризис пространственно-физической интерпретации “родины” после ферганских событий:

“Я родился в городе Кувасае [Узбекистан]. …Значит, это для меня это родина должна считаться, да? …А я не могу туда, меня там взяли, меня вышвырнули оттуда. О чем это говорит? …Ну, если она была бы моей родиной, я бы не оказался бы здесь, в России, если родина была бы (Инт. с Ф.).”

Так Узбекистан утратил качество “родины” для представителей местного сообщества. После того, как пространственно-физическая коннотация потеряла значимость и выяснилось, что это всего лишь иллюзия “родины”, Узбекистан, по-видимому, навсегда утратил для местных турок-месхетинцев притягательность (помимо ностальгических воспоминаний о прошедших счастливых днях). Даже те немногие, кто по-прежнему считает Узбекистан своей “родиной” (поскольку они там родились), не видят никакой возможности туда вернуться и в настоящий момент ориентируются на этнокультурные интерпретации “родины” – Месхетию и Турцию. При этом стоит иметь в виду, что утрата Узбекистаном статуса “родины” не объясняется лишь травмой погромов. В свое время в Месхетии происходили не менее ужасные события, сопровождавшие тотальную депортацию турок-месхетинцев, однако по сравнению с Месхетией Узбекистан не обладал этнокультурной притягательностью для турецкого населения.
Многие информанты надеются, что в будущем напряжение между двумя трактовками “родины” будет преодолено – если не ими, то их детьми, эмигрировавшими в Турцию:

“Я так думаю, что, хоть мы, хоть нам трудно будет в Турции сейчас жить, детям нашим, дети уже мои взрослые, вот внукам, мне кажется, лучше будет там жить. Потому что им никто не скажет, что это не твоя земля, не твоя родина. Мне кажется, там намного лучше будет. (Инт. с Р.).”

И действительно, для будущих поколений турок-месхетинцев Турция имеет все шансы стать “полноценной родиной”, так как она будет обладать как пространственно-физической, так и этнокультурной коннотациями.

РОССИЯ: МЕСТО ПОСТОЯННОЙ РЕГИСТРАЦИИ

Неудивительно поэтому, что во взятых нами интервью Россия вообще не фигурировала в качестве “родины”: для информантов Россия не обладает ни пространственно-физической коннотацией места рождения (только самые юные члены местного сообщества турок-месхетинцев родились на территории России), ни этнокультурной коннотацией символически нагруженного места “земли предков”. Несмотря на то, что все члены сообщества являются российскими гражданами, а многие из них владеют собственными домами и успешно интегрированы в местную экономику, ни один из респондентов не сказал, что чувствует себя в России “дома” и на “родине”.^[19] Лидер “Ватана” выразил это ощущение следующим образом:

“В целом, здесь неплохо, я могу развивать здесь свое хозяйство, но чего-то здесь недостает, как говорится, душа моя не лежит к этому месту.
Ну, тут тоже нормально, живем нормально, все равно. Домой уехать туда. Не сейчас, попозже, все равно уехать туда (Инт. с Х., муж., 1956 г. р.).”

Помимо эмоциональных объяснений, Россия отторгается нашими информантами по целому ряду причин, среди которых наиболее значима нестабильность и непредсказуемость политического режима. Они не чувствуют себя уверенно в России. Даже при отсутствии систематической дискриминации у них нет уверенности в том, что депортация не повторится снова. Большинство из членов сообщества – выходцы из небольшого городка в Узбекистане; это городские жители, оказавшиеся в сельской местности лишь по воле судьбы. Поэтому они не видят в сельской жизни перспектив для своих детей. Наконец, турки-месхетинцы озабочены проблемой ассимиляции: многие информанты старшего поколения боятся, что их дети потеряют родной язык, традиции и обычаи и, таким образом, перестанут быть турками.
Подчеркнем еще раз, что в рассуждениях наших информантов логика политической и экономической стабильности и логика эмоциональной привязанности к “родине” не пересекаются. Несмотря на то, что никто не может гарантировать политической стабильности, экономического процветания и даже элементарной безопасности для турок-месхетинцев, если им будет предоставлена возможность репатриации в Месхетию, большинство информантов желало бы туда попасть; и, наоборот, хотя существуют страны с сильной экономикой и стабильным политическим порядком, такие как Соединенные Штаты, они не могут заменить “родину”. Как красочно выразился лидер “Ватана”:
Знаете, мы столько навидались, нахлебались, что если скажут: вот там, в Месхетии, для вас ад построили, да, ад настоящий. Наши поедут, потому что уже им ад даже не страшен. Лишь бы попасть на свою землю и жить, как человек. Почувствовать себя хотя бы человеком, что наконец-то я пришел на свою землю, вот спокойно могу здесь умереть.
Конечно, это лишь предположения романтически настроенного лидера национального движения, мы может только гадать, сколько турок-месхетинцев поехали бы в Месхетию, если бы им представилась такая возможность. Но лидер потому и называется лидером, что способен вести за собой людей: нельзя исключить, что при определенных обстоятельствах и при благоприятных политических условиях национальные лидеры турок-месхетинцев сумеют убедить значительную часть сообщества репатриироваться в Месхетию. В настоящее время, однако, реализация этого сценария представляется крайне маловероятной.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итак, трактовки “родины” у изученного нами сообщества турок-месхетинцев варьируются в зависимости от контекста: это может быть и Месхетия – “родина наших отцов и дедов”, и Турция – “родина всех турок”. Обе “родины” являются символически нагруженными “землями наших предков”, но при этом для большинства информантов они существуют практически независимо друг от друга. Некоторые респонденты, правда, пытаются объяснить возникающий дуализм политическими пертурбациями прошлого, в результате которых Турция восемнадцатого века оказалась расколотой на современную Турцию и Месхетию. Так или иначе, но статусом “родины” для большинства турок-месхетинцев обладают лишь Турция и Месхетия, т.е. этнокультурная “родина”, в то время как пространственно-физическая трактовка “родины” утратила свое значение. Так, во многом в силу ферганских событий потерял статус “родины” Узбекистан, где родились многие из опрошенных турок-месхетинцев. Тот факт, что все информанты желают обосноваться, построить дома и “пустить корни” именно на исторических землях своих предков (или предполагаемых предков), а не в богатых и политически стабильных странах, подтверждает значимость этносимволистской интерпретации “родины”, акцентирующей внимание на символической, а не на инструментальной ценности “родной земли”. Для большинства наилучшим вариантом является Турция, поскольку эта страна сочетает в себе символические качества “земли предков” с достаточно благоприятными экономическими и политическими условиями.
Как нашим информантам удалось в исторически короткие сроки обогатить свое восприятие “родины”, включив в него Турцию? Одно из объяснений может состоять в отсутствии у турок-месхетинцев богатой этноистории. И Турция, и Месхетия воспринимаются как “родина предков”, тогда как другие этносимволические элементы, привязывающие этническую группу к определенной территории, у турок-месхетинцев практически отсутствуют. С этой точки зрения Месхетия и Турция оказываются в равном положении. Нельзя, однако, исключить того, что когда-нибудь эти “недостающие” этносимволические элементы будут заново открыты или даже изобретены.
Конечно, сводить весь комплекс представлений о “родине” исключительно к изучению культуры и коллективной памяти было бы неоправданной редукцией. Любой этносимволический анализ обязан принимать в расчет политические и инструментальные соображения. Так, представление о Турции как о “родине”, практически не существовавшее в конце 1980-х и начале 1990-х годов, появилось в результате взаимодействия двух факторов: разочарования и утраты надежд на репатриацию в Месхетию, вызванных политикой советского и грузинского государств (продолжавших политику этнофедерализма и национализирующего национализма), – с одной стороны, и политикой турецкого государства (национализм “внешней исторической родины”), предоставившего возможности для натурализации турок-месхетинцев из стран бывшего Советского Союза – с другой. Возможно, если бы Грузия не препятствовала репатриации турок-месхетинцев или если бы Турция не проводила по отношению к ним дружественную политику, она никогда бы не стала “родиной” для месхетинских турок. Однако ни политика Турции, ни желание турок-месхетинцев туда ехать неслучайны, они основаны на представлении о этническом родстве турок.^[20] В свою очередь, это представление (обоснованно оно или нет) базируется как на исторических свидетельствах, так и на языковой и религиозной близости. Если коллективная память поколений конструирует Месхетию как “родину” турок-месхетинцев, Турция представляет собой более современный, политически сконструированный вариант “родины”. Безусловно, элиты играли очень важную роль в процессах эмоциональной и пространственной ретерриториализации сообщества турок-месхетинцев. Именно деятельность националистической организации “Ватан” актуализировала вопрос о возвращении в Месхетию для большинства членов сообщества. В свою очередь, если бы политические элиты Турции не сделали возможной миграцию в эту страну турок-месхетинцев из стран бывшего СССР, Турция вряд ли приобрела бы для них статус “родины”. Тем не менее элиты и в том, и в другом случае принуждены действовать в рамках, задаваемых этносимволическими элементами коллективной памяти о “родине”.
Не стоить думать, что этносимволизм трактует концепцию “родины” как своего рода черную дыру, обладающую неограниченным гравитационным потенциалом и потому неумолимо притягивающую к себе всех членов того или иного сообщества. Для разных людей “родина” обладает различной притягательностью – некоторые готовы умереть за нее, тогда как для других это просто пустой звук, никак не влияющий на поведение. Однако в макромасштабе вопреки всем прогнозам теоретиков глобализации и космополитической идентичности эта концепция продолжает играть очень важную роль, и вполне возможно, что при интенсификации миграционных процессов роль “родины” будет только возрастать.