ОБ ЭТНИЧЕСКОЙ ДИСКРИМИНАЦИИ И О ДИСКРИМИНАЦИИ ВООБЩЕ

Мы, со своей стороны, убеждены, что нет никаких оснований утверждать, будто борьба против дискриминации невозможна без развития этнической статистики; более того, мы полагаем, что развитие такой статистики может, напротив, привести к усилению дискриминации. Дальнейшие наши рассуждения призваны доказать этот тезис.
Статистика обычно оперирует специально созданными категориями, которые неминуемо упрощают реальность, но позволяют выявлять определенные факты, а затем подвергать их анализу. Что же касается так называемых “этнических” категорий, то, используя их в борьбе против дискриминации, мы сводим процесс дискриминации к преследованиям на основании одной из внешних характеристик – типа лица. Между прочим, сам факт дискриминации – не что иное, как результат взаимодействия двух индивидов, один из которых на основании визуальных признаков (физический облик, одежда, акцент, манера поведения, наличие религиозных атрибутов, местожительство, имя и фамилия и проч.) делает другого объектом позитивных или негативных проекций; проекции эти являются столько же следствием визуального наблюдения, сколько плодом биографии, жизненного опыта и убеждений наблюдающего. Когда физическая особенность или черта внешнего облика (цвет кожи, физический тип, наличие религиозной атрибутики) интерпретируется как индикатор происхождения человека или его вероисповедения, и отношение к носителям этих черт и особенностей отличается от отношения ко всем остальным людям, мы имеем дело с этнической дискриминацией. Таким образом, дискриминация, называемая этнической, основывается на суждении – справедливом или ошибочном – о происхождении или вероисповедании того или иного человека, причем суждение это выносят на основании внешнего облика.
Очень важен также контекст, в котором осуществляется дискриминация. Так, многое меняется в зависимости от того, что ей предшествовало: встреча лицом к лицу, чтение анкеты или, например, телефонный разговор. В первом случае мобилизуются все когнитивные процессы, актуализируются все внешние признаки индивида: физический облик, цвет кожи, черты лица, манера держаться и действовать, речь, акцент, одежда, наличие той или иной внешней атрибутики и проч.; напротив, при чтении анкеты суждение выносится лишь на основании некоторых признаков, таких как место рождения и проживания, а главное, имя и фамилия. Что же касается телефонного разговора, то здесь на первое место выходят акцент и владение языком. Иначе говоря, те особенности индивида, которые могут сделать его объектом дискриминации, весьма разнородны. Кроме того, при активном двустороннем общении не менее важную роль играют и особенности того человека, который потенциально способен применить к другому дискриминационные меры, и который судит – порой бессознательно – о собеседнике исходя из своего собственного опыта и происхождения.

ОТ ЭТНИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЙ К КАТЕГОРИЯМ ЭТНОРАСОВЫМ?

Под этносом (понятием, происходящим от древнегреческого слова ethnos) принято понимать “группу индивидов общего происхождения и поведения, нацию, народ”, иначе говоря, такую группу, которая обладает относительной общностью истории, языка, культуры и, чаще всего, проживает (либо проживала в прошлом) на одной общей территории. Отсюда многообразные определения этнической принадлежности, основывающиеся прежде всего на ощущении общности языка, традиций, территории, культуры и проч. Утверждая, что некие люди принадлежат к некоему этносу, мы, следовательно, произвольным образом вписываем их в определенную группу либо на основании общего происхождения (впрочем, понимаемого весьма расплывчато), либо на основании общей территории проживания, либо на основании религиозной или исторической общности. “Этнические” группы, конструируемые для описания потомков иммигрантов, выделяются и получают наименование чаще всего лишь по одному признаку – по предполагаемому месту их происхождения, что же касается их миграционных маршрутов, то они во внимание не принимаются. Другими словами, мы говорим о берберах, магребинцах или антильцах, а между тем люди эти проживают на французской территории, многие из них родились во Франции и, вполне возможно, не поддерживают никаких связей со страной происхождения. Во всяком случае, мы по большей части не располагаем сведениями ни о наличии таких связей, ни о степени их интенсивности, иначе говоря, о материальных и моральных контактах с этими странами, тем более когда речь идет о потомках мигрантов. Уже из сказанного вытекает, что применение этнических категорий в данном случае не оправдано и только вводит в заблуждение.
Авторы некоторых недавно опубликованных работ, стремясь хотя бы отчасти исправить эту ошибку, прибегают к понятию “видимые меньшинства”. В Канаде это понятие употребляется и в законодательных актах, и в официальной статистике; канадский закон о соблюдении справедливости при найме на работу гласит: “К видимым меньшинствам принадлежат люди некоренного происхождения, не относящиеся к белой расе и не обладающие белым цветом кожи”.^[1] В данном случае мы имеем дело с использованием этнорасовых категорий, основанных на критериях чисто физических. Сходным образом разработчики анкеты, призванной выявить степень разнообразия французов, отличают белых людей от негров, арабов или берберов, азиатов, а также метисов.^[2] Названные категории являются чисто расовыми, они возникли в определенном историческом контексте, когда было необходимо описать население старой французской колониальной империи; ничего этнического в них нет. Более того, эти категории не предполагают никаких более мелких членений, так что “белые”, каково бы ни было их географическое происхождение, составляют при таком подходе единую группу. Что же касается тех, кто отнесет себя к “неграм”, “арабам или берберам”, они, вне всякого сомнения, ответили бы совсем иначе, будь вопрос поставлен иначе, более прямо. В высшей степени редукционистский подход, с которым мы имеем дело в данном случае, не опирается на определения самих опрашиваемых, принадлежат ли они к дискриминирующим или к дискриминируемым. Отчего тогда не ввести в опрос другие категории: не только белые или черные, но и “беры” или “пакпаки”,^[3] а также католики или протестанты, иудеи или мусульмане? Физический облик и цвет кожи – отнюдь не единственные критерии самоопределения, отнюдь не единственные признаки, способные дать повод для дискриминации.
Использование подобных категорий порождает много проблем. Дело не только в классификации репрезентаций, но и в тех аргументах, которые приводятся для оправдания их использования. Сторонники подобного подхода говорят в свою защиту, что они не навязывают опрашиваемым этнорасовые категории, но оставляют за ними право отнесения самих себя к той или иной категории. Однако сами эти категории, как бы велико ни было их число, являются не результатом индивидуального восприятия каждого из опрашиваемых, а плодом деятельности ученых и их видения мира. Таким образом, опрашиваемые никогда не идентифицируют себя самостоятельно, на основе своего собственного видения самих себя; их самоидентификация зависит от предустановленных учеными категорий. Неполнота подобного подхода связана прежде всего с недостаточно глубоким анализом самого процесса дискриминации. Ведь дискриминация – это и есть результат вписывания индивида в некую категорию, даже если вписывание это носит этно-расовый, внешний характер и лишь частично совпадает с самоидентификацией. Конечно, дискриминация – факт, пропущенный сквозь восприятие индивида, и потому отчасти оправдано сопоставление ее с тем, как люди воспринимают самих себя. Однако это – всего лишь одна сторона дискриминации, и сводить все явление к одному этому аспекту было бы неверно.
Еще один вопрос, который сторонники использования этнических и этнорасовых категорий даже не затрагивают, тогда как он имеет значение первостепенное, заключается в том, способны ли эти категории служить эффективным орудием борьбы против дискриминации? Возьмем, например, Соединенные Штаты: там дискриминация уже давно ощущается как наболевшая проблема, однако никакой сбор этнических данных в ходе переписей не приблизил страну к ее решению. Более того, использование этих расовых категорий обострило внимание исследователей к этническому аспекту в ущерб анализу индивидуальных социальных позиций внутри тех или иных групп. Кроме того, описание населения как совокупности групп, объединенных общим происхождением, сводит существование каждого индивида к его нахождению внутри группы и не столько смягчает, сколько обостряет противоречия между такими группами.
Между тем, попав в государственную статистику, подобные категории в дальнейшем начинают фигурировать в многочисленных опросах и становятся чем-то вроде эталона. Всякий исследователь, который ведет борьбу за введение в обиход новых категорий, пусть даже на правах предварительных, рабочих гипотез, не может не сознавать, что, разделяя население на группы, он руководствуется критериями, которые вытекают из его собственного видения мира, его собственных репрезентаций. Предлагая опрашиваемым лицам переписный лист, содержащий эти категории, исследователь вынуждает их идентифицироваться с определенной группой и навешивать на себя определенный ярлык. Конечно, опрашиваемые могут отказаться отвечать, но предложенная им группа остается единственной, с которой они могут себя идентифицировать. В конечном счете государственная статистика ложится в основу такой государственной политики, при которой одним группам населения отдается предпочтение перед другими, и всякому, кто желает, чтобы эта политика на него распространилась, приходится относить себя к этим группам или категориям, которые в итоге становятся лишь еще более устойчивыми.

О СЛОЖНОСТИ ОЩУЩЕНИЯ СОБСТВЕННОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ

Авторы, использующие так называемые этнорасовые категории, утверждают, что руководствуются стремлением восстановить “разнообразное происхождение” опрашиваемых, однако, на наш взгляд, стремление это носит искусственный характер, а категории карикатурны и ни в коей мере не отражают того многообразия самоидентификаций, которое выявили другие исследователи. Работы, строящиеся на использовании этнических категорий, не только не дают представления о разнообразии населения, но, напротив, его затушевывают.
Более того, другие работы доказывают, что возможны и иные способы анализа, ведущие к более полному и глубокому постижению реальности. Так, опрос “История жизни”, разработчики которого^[4] изучали конструирование людьми собственной идентичности, позволяет понять, что каждый индивид определяет идентичность, исходя из своей принадлежности к самым разным общностям (семейной, профессиональной, географической, религиозной, политической и проч.), но также и из тех общностей, к которым его относят окружающие, судящие по его видимым свойствам (местожительство, физический облик, акцент и проч.).^[5]
Целью это опроса было выяснить, каким образом каждый человек обходится с этой своей принадлежностью к самым разным общностям, каким образом он выводит некоторые свойства на первый план для построения собственной идентичности, а другие замалчивает, причем эти предпочтения и замалчивания зависят от периода жизни и социального контекста. В конце концов на определенном этапе жизни индивида именно эти предпочтения и замалчивания составляют то однородное целое, которое и называется идентичностью. В опросе, о котором мы говорим, значительное место было уделено индивидуальным, семейным, географическим и профессиональным предысториям. В анкете присутствовали пункты, касающиеся не только реальной географии, но и субъективного ее видения: мест, где человек жил, где он бывал, и даже тех, которые являлись ему в мечтах (место рождения, любимое место, место, куда хотелось бы переехать, место, где хотелось бы покоиться после смерти). Этот перечень мест составляет некую географическую визитную карточку каждого человека, которая позволяет судить о его идентичности в гораздо большей степени, нежели простая информация о месте рождения и гражданстве, – информация, которую традиционно предоставляют все анкеты, но которая недостаточна для того, чтобы судить о сложных узах, связующих каждого с его происхождением.
Опрошенным (более 8000 человек) в конце целого ряда вопросов, касающихся мест в пространстве, предлагалось ответить на прямой вопрос: “Если я спрошу вас, откуда вы, что вы ответите?” Разумеется, наш ответ на вопрос о географических координатах нашего происхождения зависит от того, кто задает нам этот вопрос, а также от того места, где мы находимся в момент опроса. Человек, находящийся за границей или путешествующий по Франции, ответит не так, как ответил бы человек, находящийся в постоянном месте своего проживания. Однако, даже находясь в равных условиях,^[6] люди определяют свое географическое происхождение в очень разных категориях, от самой локальной до самой глобальной. Одни называют квартал или хутор, другие – город или деревню, третьи – департамент или регион, чужую страну или даже континент, наконец, некоторые вообще затрудняются с названием точного географического ориентира.^[7]
Разумеется, формулировка вопроса подталкивает опрашиваемого к ответу в географических, а не, например, религиозных или каких-либо иных категориях, однако этим формам идентичности посвящены другие части анкеты. Что же касается места происхождения, то каждый второй из тех, кто проживает в метрополии, объявлял себя уроженцем определенной коммуны. Как ни странно, департамент – понятие сугубо административное – упоминался чаще, чем регион; впрочем, если прибавить к регионам области, не являющиеся административными единицами, такие как Пуату, Берри или Юго-Запад, они сравняются по количеству с департаментами (15%). Людей, назвавших местом происхождения иностранное государство, оказалось столько же, сколько назвавших себя уроженцами Франции или французами (более 6%). Ссылка на Европу или какой-либо иной континент как место происхождения звучит почти анекдотически, тем не менее нашлись и люди, давшие такие ответы; их набралось чуть меньше 1%. Наконец, 6% опрошенных дали ответы совсем неопределенные, выдающие нежелание связывать свою идентичность с каким-то определенным местом. Эти люди отвечали: “Я здешний”, “Я ниоткуда”, “Я отовсюду”, “Я гражданин мира”, или упоминали тип пространства: “Я деревенский”, “Я человек предместья”, “Я родом с гор” и проч. Сложность жизненного пути, число переездов, число лет, прожитых за границей, – все это определяет ощущение связи с определенной территорией в гораздо большей степени, чем гражданство или место рождения (см. таблицу 1).

Таблица 1. Ощущение связи с территорией в зависимости от географической предыстории

<img src=http://abimperio.net/pics/blum0701.jpg>

Источник: Опрос “История жизни” (2003), 8403 опрошенных.
Комментарий: 70% лиц, которые всю жизнь прожили в одном департаменте, в ответ на вопрос: “Если я спрошу вас, откуда вы?”, называли коммуну.

Чем более разнообразен пройденный человеком путь, тем менее склонен он называть местом своего происхождения коммуну: из людей, которые жили преимущественно за границей, лишь 15% говорят, что происходят из определенной коммуны, тогда как среди людей, которые никогда не уезжали за пределы родной коммуны, таковых 78 %. Лица, родившиеся в семье иммигрантов, чаще связывают свое происхождение с коммуной, чем другие, которые готовы идентифицировать себя и с регионом. Мигрант поначалу считает местом проживания лишь очень небольшой участок территории; апроприация более обширного пространства происходит постепенно, по мере усвоения местной культуры и укоренения в данном регионе. Иными словами, миграция, вне зависимости от того, осуществляется ли она внутри страны или на международном уровне, оказывает решающее влияние на масштаб самоидентификации. Узы, связующие человека с местом его происхождения, зависят от сложности пройденного им жизненного пути и не могут быть объяснены простой дихотомией иммигрант / не иммигрант.
Сходным образом от сложности жизненного пути зависит и ссылка на происхождение за границей. Потомки иммигрантов уже в первом поколении называют местом своего происхождения по преимуществу самые мелкие географические единицы (см. таблицу 2). Так, юные жители пригородов, родившиеся во Франции, гораздо чаще идентифицируют себя с этими пригородами, чем со странами, где появились на свет их родители. Анкета “История жизни” подтверждает, что этот локальный фактор (за которым стоят и общие привычки, и общие знакомства, и который поэтому может быть назван этническим) оказывает важнейшее влияние на построение человеком собственной идентичности и на ощущение собственной принадлежности к определенной группе. Иммигранты, не поменявшие гражданства, в основном (59%) объявляют себя происходящими из своей родной страны; среди тех, кто стал французскими гражданами, таковых нашлось 33%, а среди тех, кто родились во Франции в семье иммигрантов – всего 5%. Впрочем, можно отметить, что целый ряд ответов выдают либо затруднение с самоидентификацией (“я человек без корней, не португалец и не француз”), либо ощущение своей двойственности, порой оцениваемой количественно: “я на 70% марокканец, на 30% француз”, “я родом из Франции и из Пекина”, я “наполовину француз, наполовину португалец”. Некоторые из опрошенных называют в ответе свое гражданство (“я гражданин Франции”) или страну рождения: “француз из Северной Африки”, “француз, родившийся в Испании”, “француз родом из Алжира” или “черноногий”,^[8] а порой вообще “человек многих национальностей”. Эти ответы свидетельствуют о том, насколько сложно ощущают опрашиваемые свою принадлежность к определенной группе и свою связь с местом происхождения, и о том, что людям, проделавшим сложный географический путь и являющимся потомками мигрантов, трудно объявить себя принадлежащими к одной-единственной группе. Кстати, один из выводов, к которому пришли исследователи, проводившие экспериментальные опросы в разных профессиональных сферах, заключается в том, что “иммигранты и их прямые потомки в два раза менее охотно чем остальные опрошенные причисляют себя к одной из ‘этнорасовых’ категорий”.^[9]

Таблица 2. Чувство принадлежности к территории и связь с миграцией
<img src=http://abimperio.net/pics/blum0702.jpg>

Источник: Опрос “История жизни” (2003), 8403 опрошенных.
Комментарий: 15% иммигрантов, получивших французское гражданство, отвечают на вопрос: “Если я спрошу вас, откуда вы?” – “из Франции или француз”.

О СЛОЖНОСТИ ОЩУЩЕНИЯ ДИСКРИМИНАЦИИ

Дискриминация – это результат взаимодействия двух людей, имеющих каждый свою историю, свое восприятие, причем один смотрит на другого, основываясь на его внешних особенностях или на собственной информации, чаще всего независимой от самоощущения этого человека. Иначе говоря, человек может чувствовать себя французом, однако остальные могут не считать его таковым по причине его акцента или физических свойств. Человека, ищущего работу, могут подвергнуть дискриминации, потому что его фамилия вызывает у администратора, занимающегося наймом новых сотрудников, негативные коннотации. Сходным образом, хозяин квартиры может отказаться сдать ее человеку, чья фамилия, по его мнению, априорно указывает на нежелательное происхождение. Поэтому трудно, если не вовсе невозможно, оценить масштаб дискриминации исключительно по самоощущению человека, особенно если речь идет о внешних характеристиках. Более разумным был бы, вероятно, противоположный подход, при котором опрашивающий и другой актор сам наделял опрашиваемого идентичностью, однако такая процедура, во-первых, трудноосуществима, а во-вторых, оказалась бы слишком сильно зависимой от свойств каждого опрашивающего. К такому типу опросов близки недавние опыты тестов на дискриминацию (см. выше). Один из первых исследователей, прибегнувший к этому методу во Франции, Жан-Франсуа Амадьё, подчеркивает:

“Сегодня статистика не позволяет выявить все формы дискриминации, в частности, те, которые связаны с физическим обликом или этническим происхождением. Именно поэтому есть необходимость использовать новые методики, такие как тест на дискриминацию, что же касается масштаба дискриминации, то его можно оценить и не ведя этнических подсчетов. Вот, например, один из способов: берутся имена кандидатов на то или иное место, затем имена людей, приглашенных на собеседование, и, наконец, имена тех, кого приняли на работу, и оценивается степень успеха тех людей, которые, судя по их именам, рисковали стать жертвами дискриминации. Имена эти иностранного происхождения, но не отсылают к некоему определенному этносу или определенной расе. Преимущество этого метода в том, что он позволяет выявить степень дискриминации, не разделяя людей на разряды и не прося их отнести самих себя к той или иной этнической или расовой общности. Этнические подсчеты имеют смысл лишь в тех случаях, когда в повестке дня стоит установление неких квот.”^[10]

Кстати, судя по опросу “История жизни”, факторы, порождающие “ощущение дискриминации”, очень разнообразны, и вовсе не ограничиваются физическим обликом, выдающим географическое происхождение. Вопрос, задаваемый участникам опроса, формулировался следующим образом: “Были ли в вашей жизни случаи, когда вы становились предметом насмешек, когда вас отстраняли от какого-то дела, когда с вами обращались несправедливо или отказывали вам в некоем праве из-за...?”^[11] Здесь идет речь о самом общем и широком понимании дискриминации, когда один человек приписывает другому некие свойства, которые оценивает отрицательно.^[12] Цель процитированного вопроса заключалась не в том, чтобы измерить масштаб дискриминации, но в том, чтобы выявить все множество индивидуальных оценок, могущих стать источником негативного отличия.
Среди лиц, родившихся во Франции в семье двух иммигрантов, чувство, что с ними обращаются иначе, чем с остальными (какова бы ни была причина такого обращения), распространено больше (48%), чем среди иммигрантов, не менявших гражданства (32%), и чем среди людей, родившихся в семье французов (30%). Первой причиной, которую назвали опрашиваемые, было имя или фамилия; из-за них люди подвергались не столько несправедливому обращению, сколько насмешкам и оскорблениям. На втором месте – страна происхождения; она тоже навлекает на людей, по их ощущению, насмешки и несправедливое обращение. Физический облик, будь то “вес и рост” или “цвет кожи”, стоит на третьем месте, причем вес и рост чаще ощущаются как объект насмешек, а цвет кожи – как причина несправедливого обхождения. В данном случае очевиден механизм конкуренции внешностей, и это подтверждает гипотезу о том, что источником дифференцированного обращения становится не столько цвет кожи, сколько знание о стране происхождения, которое бросает отсвет и на восприятие физического облика. Люди, у которых иммигрант – только один из родителей, чаще ощущают себя объектами дифференцированного обращения, тогда как иммигранты, вне зависимости от того, стали они уже французскими гражданами или нет, примерно совпадают в своих оценках с лицами, родившимся во Франции от родителей, имеющих французское гражданство, однако эти последние чаще ощущают себя объектами насмешек и оскорблений, чем жертвами несправедливого обращения, причем причины, на которые они ссылаются, не те, что у иммигрантов. Лица, родившиеся на французской территории в семьях французских граждан, чаще всего навлекают на себя насмешки и оскорбления из-за своего веса или роста, тогда как иммигранты ощущают себя жертвами дискриминации из-за других физических факторов (страна происхождения, цвет кожи, акцент).

Таблица 3. Восприятие несправедливого обращения и связь с миграцией (в процентах)^[13]

<img src=http://abimperio.net/pics/blum0703.jpg>

Источник: Опрос “История жизни” (2003), 8403 опрошенных.
Комментарий: 16% лиц, у которых оба родители иммигранты, объявляют, что с ними обращались не так, как с остальными из-за их имени или фамилии, 12% утверждают, что становились объектами насмешек и оскорблений, 4% – что сделались жертвами несправедливого обращения и отказа в каком-либо праве.

О НЕПРИГОДНОСТИ ЭТНОРАСОВЫХ КАТЕГОРИЙ ДЛЯ БОРЬБЫ ПРОТИВ ДИСКРИМИНАЦИИ

Результаты опроса “История жизни” показывают, что ощущение принадлежности к некоей общности формируется чрезвычайно сложным образом: на этот процесс оказывают влияние и личные судьбы, и узы, связующие человека с местами, где он жил прежде; ощущение это отнюдь не сводится к одном лишь географическому происхождению или гражданству. Чувство принадлежности выражается в диапазоне от самого локального до национального и даже сверхнационального уровня, связь с местом происхождения определяется как жизненным путем данного человека, так и его индивидуальным выбором мест, к которым он привязан. Даже при прямой и открытой постановке вопроса многие лица, в частности те, чей жизненный путь сложен, затрудняются с обозначением единственного места происхождения. Как же могут в таком случае судить о масштабе дискриминации исследователи, использующие категории, которые именуются этнорасовыми, но на самом деле не содержат в себе ничего этнического и лишь в самой упрощенной и карикатурной форме указывают на расовую принадлежность?
Кроме того, детальное изучение причин дискриминации показывает, что явление это чрезвычайно сложное и что жертвами несправедливого обращения или, по крайней мере, обращения “не такого, как с остальными”, чаще всего ощущают себя дети иммигрантов. Между тем они родились во Франции и являются французскими гражданами, и именно поэтому им особенно тяжело постоянно сталкиваться с тем, что о них судят по месту происхождения их родителей. Эта часть населения в два раз чаще называет источником дискриминации фамилию, чем цвет кожи. Следовательно, для изучения масштаба дискриминации нет никакой необходимости прибегать к этнорасовым категориям; категории, объединяющие людей по месту рождения их самих и их родителей, превосходно служат той же самой цели. Эта переменная все чаще и чаще используется в анкетах (касающихся занятости, семейного положения, профессиональной подготовки и проч.), на основе которых пишутся многочисленные исследования.
Авторы других исследований весьма удачно используют “постоянные демографические выборки”^[14] Национального института статистики и экономических исследований (INSEE) – плоды наблюдения за потомками лиц, родившихся во Франции либо иммигрировавших в эту страну. Имена для выборок демографы получают в результате сопоставления переписей с актами гражданского состояния. Дискриминацию на основе этих источников можно изучать в деталях,^[15] а можно исследовать ее эволюцию, не прибегая при этом к категориям, установленным a priori раз и навсегда.
Наконец, существуют исследования, основывающиеся на оригинальных опросах, например, производимых по методике, близкой к тестированию, когда людям предлагается заполнить две анкеты, совпадающие во всем, кроме имени и фамилии, или какого-либо иного пункта, что позволяет выявлять источники и методы дискриминации и исследовать их эволюцию, опять-таки обходясь без использования категорий, предлагаемых a priori. Разумеется, авторы исследований такого типа исходят из предположения, что определенные имена и фамилии способны делать их носителей жертвами дискриминации, однако никакими неизменными и неподвижными категориями они при этом не оперируют. Вообще исследование личных имен – очень интересный и перспективный путь, ибо он позволяет классифицировать не личности, а имена, и определять, работая со значительной по объему базой данных, какие имена навлекают на их носителей дискриминирующее обращение, а какие – нет. Лишь после того, как такая работа будет произведена, можно будет выделить группу “дискриминирующих” имен и проанализировать их, не навешивая на них a priori этнических ярлыков.
Таким образом, те, кто полагают, будто с помощью этнорасовых категорий можно бороться против дискриминации, заблуждаются и прибегают к методам, для этой цели совершенно непригодным. Более того, многие эксперименты уже показали, что употребление подобных категорий может быть использовано акторами и политиками против тех самых лиц, ради защиты которых подобные исследования затеваются. Наконец, те, кто предлагает экспериментировать с этнорасовыми категориями с тем, чтобы постепенно ввести их в официальные статистические отчеты на уровне всего государства, наделяет эти категории смыслом, вдыхает в них новую жизнь и рискует придать им в глазах определенной части населения статус основополагающих понятий, а то и опоры для политиков или частных лиц и, таким образом, способствовать их использованию в целях, совершенно противоположных первоначальному замыслу.