3. СТАРЫЕ И НОВЫЕ МАСКУЛИННОСТИ В ОРАНЖЕВОЙ РЕВОЛЮЦИИ: ЯНУКОВИЧ И ЮЩЕНКО

3.1. ВИКТОР ЯНУКОВИЧ, ПРОПРЕЗИДЕНТСКИЙ КАНДИДАТ

Виктор Янукович, представитель донецкой бизнес-группы и Партии регионов, стал компромиссной фигурой, устраивающей наиболее влиятельные олигархические кланы в качестве “преемника”, когда вариант выдвижения кандидатуры Леонида Кучмы на третий президентский срок был окончательно снят с повестки дня. Как действующий премьер-министр, Янукович мог записать в свой актив динамично развивающуюся экономику и обоснованно рассчитывал на поддержку электората Восточной Украины. Кроме того, в качестве кандидата “от власти” он имел возможность задействовать административный ресурс, который традиционно оправдывал себя на предыдущих выборах. Имиджмейкеры Януковича сделали основным слоганом его предвыборной кампании “надежность”, проводя параллель между его качествами семьянина (верный муж, кормилец, обладающий неоспоримым авторитетом глава семьи) и политика (“способность без громких слов нести груз ответственности”, “тащить на себе украинскую экономику”). И публичное, и приватное измерение “надежности” было рассчитано на постсоветскую ментальность электората, якобы испытывавшего дефицит “настоящего мужика”, готового “вкалывать” и “наводить порядок”.

<img src=http://abimperio.net/pics/zhurzhenko1.jpg>

Илл. 1. Предвыборный плакат В. Януковича: “Надежда – хорошо, надежность лучше” (“надежность” – ключевое слово в рекламной кампании Януковича). http://www.en.wikipedia.org/wiki/Victor_Yanukovich.

Используя риторические приемы советского прошлого, власть лепила образ “крепкого хозяйственника” и надежного семьянина, “личного друга космонавтов”, человека, прошедшего все ступени трудовой карьеры, сироты, выбившегося в люди упорным трудом, руководителя, всегда находящего общий язык с рабочими и управленцами, заботящегося о своих подчиненных как о родных детях. Политтехнологи пропрезидентского лагеря стремились представить Виктора Януковича как “настоящего мужика” с крепким здоровьем и не менее сильным характером, по инерции полагая, что именно этот вид в дефиците на постсоветском пространстве:

“Согласитесь, есть в нем некая сила, перед которой готово склониться любое женское сердце. Что-то такое мощное, может быть, грубоватое, но этим и покоряющее.
И даже протокольный костюм и галстук (эта униформа деловых мужчин) сидят на нем как-то по-особенному. Ему бы джинсы и кожаную куртку. В крепкие руки – не портфель, а руль автомобиля, штурвал самолета или поводья горячего скакуна.
Высокий, подтянутый, крепкий, он совсем не похож на кабинетного политика. Особенно на украинского политика. [...] Костюмы от ведущих кутюрье и усиленная умственная деятельность – это, конечно, хорошо, но у мужчины должны быть и другие достоинства. Скажем, характер. Или вот здоровье. Представляете ТАКОГО мужчину с таблетками в кармане?
Авторитет отца в семье Януковичей сомнению не подлежит. Даже жена, Людмила Александровна, как и сыновья, зовет мужа “батей”. Когда родился младший брат, то восьмилетний Саша, не задумываясь, предложил назвать малыша Витей, как папу.”^[1]

<img src=http://abimperio.net/pics/zhurzhenko2.jpg>

Илл. 2. Виктор Янукович с женой. http://www. yanukovich.openua.net/bio_fam.plhtml.

По расчетам политтехнологов, все еще советский по своей ментальности электорат должен был оценить “избыточную” маскулинность этого кандидата, понять и простить и эпизоды его уголовного прошлого, и недостаток образования, и склонность к крепкому словцу для пользы дела. Наоборот, такие понятные и близкие сердцу советского человека недостатки должны были сделать его “своим” в глазах избирателей. Постсоветская маскулинность, репрезентируемая Януковичем и поданная властью как восполнение советского дефицита “настоящего мужчины”, отвечала потребности в защите, стабильности, надежности, столь характерной для переходного общества, казалось, имела все шансы на успех у избирателя (достаточно вспомнить Ельцина, Лукашенко, да и Путина).^[2] Эти расчеты частично оправдались на Востоке Украины, прежде всего в Донецкой и Луганской областях.
Однако трудно было предвидеть успех оранжевой контрпропаганды, направленной на дискредитацию образа конкурента и прежде всего воплощаемой им постсоветской маскулинности. Секрет успеха состоял в значительной мере в искусном обыгрывании слабых мест, промахов и белых пятен биографии пропрезидентского кандидата. Надо сказать, что сама кандидатура Януковича предоставила для этого богатую почву: две судимости в молодости за участие в ограблении и нанесение телесных повреждений, склонность к крепким выражениям в адрес политических оппонентов, слухи о его рукоприкладстве по отношению к подчиненным и нелады с грамматикой.^[3] Интернет-сайты с анекдотами, использование мультипликации (“Веселі яйця”, “Операція ‘Проффесор’”),^[4] уличные представления, в которых молодежь в полосатых одеждах арестантов изображала “януковичей”, имитация уголовного сленга и майданные частушки, высмеивающие промахи противника – все эти формы “творчества масс” (как определил когда-то революцию В. И. Ленин) были направлены, в сущности, на дискредитацию доминантной маскулинности постсоветского общества, репрезентированой “донецкими” и их представителем Виктором Януковичем. Она связывалась представителями оранжевого лагеря с организованной преступностью, агрессией, властью денег в политике, манипулированием законом и символизировала Украину эпохи Кучмы как неевропейское, недемократическое государство. “Донецкие”, имеющие репутацию наиболее сплоченной и агрессивной олигархической группировки, известной в середине 1990-х частыми криминальными разборками и ассоциирующейся с целой серией нераскрытых заказных убийств, приобрели к началу 2000-х полный контроль над Донбассом и стали расширять сферу своего влияния на другие регионы.^[5] Поэтому перспектива президентства выходца из “донецких” Виктора Януковича заставила многих представителей украинского бизнеса если не перейти в оранжевый лагерь, то, по крайней мере, обеспечить себе пути к отступлению. Миф о “донецкой угрозе” и особой криминальности донецкого клана оказался очень выгоден политическим оппонентам Януковича, позволив использовать против него такие риторические приемы, как “опасность превращения всей Украины в одну большую зону”.
Критики Януковича удачно (хотя, возможно, не совсем корректно) связали уголовные эпизоды молодости Януковича с основным лозунгом революции, мобилизующей массы против “криминальной власти” (“Бандитов – на нары”). Маскулинность, репрезентируемая Януковичем и якобы отвечающая потребности электората в защите и чувстве стабильности, была интерпретирована его оппонентами как связанная с господствующими в стране полукриминальными кланами. Тем самым физические и личностные характеристики кандидата, призванные внушать чувство защищенности и надежности, обрели совсем другие коннотации: насилие, мафия, власть криминала. Маскулинность Януковича как пропрезидентского кандидата репрезентировала “преступный” характер власти и ее зависимость от олигархических кланов. Вспомним, что режим Кучмы оппозиция квалифицировала как “криминальный” (первым пунктом в списке обвинений в его адрес было убийство журналиста Георгия Гонгадзе, к которому был якобы причастен сам президент). Поэтому уголовное прошлое Януковича как преемника Кучмы символизировало преемственность “преступного” режима. В образе Виктора Януковича постсоветская маскулинность была представлена как пережиток прошлого, с которым можно наконец расстаться со смехом, а его политическое поражение на выборах 2004 года казалось многим своего рода символическим прощанием с “совком”. Недаром кульминационным моментом предвыборной борьбы стал эпизод с яйцом. Прибывший в Ивано-Франковск для встречи с избирателями Янукович при выходе из автобуса был сбит с ног ударом “неизвестного тяжелого предмета” и доставлен, как официально сообщалось, в реанимацию. И хотя любительскую видеозапись инцидента постарались немедленно изъять, она все же стала достоянием публики. Вся страна немедленно узнала, что двухметрового премьера сбило с ног яйцо, брошенное одним из студентов.^[6] Непрофессиональные попытки команды Януковича преподнести эту историю как “покушение” очевидно провалились, и “яичная история” стала сюжетом бесчисленных анекдотов и даже мультипликационных сериалов. Если бы она не была случайностью, она могла бы считаться “хитом” оранжевых политтехнологов, ибо нелепое падение огромного премьера от удара яйцом стало символическим крушением не только “режима Кучмы”, но и постсоветской доминантной маскулинности, репрезентированной “донецкими”.

3.2. ВИКТОР ЮЩЕНКО – ЛИДЕР ПОЛИТИЧЕСКОЙ ОППОЗИЦИИ

В противоположность традиционно “мужским” качествам Януковича Ющенко, кандидат от политической оппозиции, репрезентировал альтернативный “мягкий” тип маскулинности, что уже было подмечено некоторыми исследователями еще до президентской кампании 2004 года. Так, по мнению Д. Коновалова,

“в образе Ющенко совершенно нет атрибутов, обязательных для традиционного образа хозяина страны или для традиционного образа “воинствующего националиста” (жесткости, агрессивности и т.д.)… На фоне жестких и властных маскулинных образов конкурентов из правительственного блока такая “мягкость” Ющенко приносит ему значительный политический капитал – образ пришедшего мессии, который не ответит ударом на удар и даже, cкорее, подставит другую щеку вместо первой.”^[7]

Достаточно новая и непривычная для постсоветской политики “мягкая” маскулинность ассоциируется с западными, прежде всего европейскими ценностями и ориентациями и в то же время резонирует с такими культурными архетипами, как “феминность украинской нации”.^[8]
По мнению Кирило Лукеренко, “мягкая” маскулинность Ющенко, его обаятельность и фотогеничность сочетаются с такими европейскими чертами политика, как открытость, уважение к журналистам, относительная скромность в быту.^[9] Технократическая, а не номенклатурная карьера Ющенко также импонировала его избирателям, отвечая в то же время европейским стандартам.

“Бухгалтер, ставший банкиром, Ющенко больше, чем кто бы то ни было, преуспел в приближении Украины к денежно-финансовым стандартам, являясь отчасти воплощением американской мечты по-украински: self-made man, человек, сам себя создавший, но при этом остающийся вне номенклатурной или постноменклатурной элиты”.”^[10]

Его непосредственная причастность к стабилизации украинской валюты содействовала его имиджу грамотного экономиста, знающего, как обращаться с деньгами, и тем самым способного обеспечить Украине капиталистическое процветание.
В то же время Ющенко, как выходец из семьи сельской интеллигенции, мог претендовать на репрезентацию “подлинной” Украины, а его увлечения украинской историей и фольклором, пасекой и гончарным делом подтверждали связь с народной традицией и символизировали преемственность в становлении нации. Будучи украиноязычным представителем Востока, он воплощал надежду на будущее единство нации поверх сконструированных культурных барьеров. В избирательной кампании Ющенко акцент был сделан на типичных характеристиках консервативного политика: многодетности, подчеркнутой моральности, искренней, имеющей семейные корни религиозности. Эти качества отвечали потребности определенной части электората (особенно Западной и Центральной Украины) в лидере, олицетворяющем воображаемую “идеальную” Украину, чудом избежавшую советизации. Если сельское происхождение (и, соответственно, окружение) Ющенко в глазах индустриального урбанизированного Востока было скорее минусом, то для сторонников Ющенко оно совсем не противоречило европейскости и модерности. Наоборот, ющенковская Украина идеально вписывалась в популярный среди украинских интеллектуалов топос “Центральной Европы”, в которой большинство поздних наций были крестьянскими по своему генезису, а наследие социалистической модернизации и индустриализации оценивается крайне неоднозначно.

<img src=http://abimperio.net/pics/zhurzhenko3.jpg>

Илл. 3. “Обои” (фоновый рисунок) для рабочего стола компьютера “Семья Ющенко. В поле”. Игорь Буряк, http://www.buryak.svoi.info/download/Justchenko 1024x768.jpg.

Интересно сравнить и репрезентации отцовских качеств политических соперников. В отличие от Януковича – строгого отца, имеющего высокий авторитет в семье и разделяющего с сыновьями главным образом мужские хобби (охота, автогонки), Ющенко предстает скорее любящим отцом, с удовольствием посвящающим время своим маленьким детям. Он не побоялся появиться перед избирателями в телевизионной программе с грудным сыном на руках, ломая постсоветские стереотипы “настоящего мужика”. Кроме того, акцент в избирательной кампании на младших детях и второй семье Ющенко способствовал созданию образа молодого политика, карьера которого еще впереди.
Второй брак Ющенко с украинкой американского происхождения Екатериной Чумаченко символизирует его евроатлантическую ориентацию, принадлежность Украины “семье” западных демократических наций.^[11] Уже после победы Виктора Ющенко на выборах его “вторая половина”, прекрасно справляясь с репрезентативными функциями, в том числе благодаря свободному владению английским языком и профессиональным навыкам коммуникации, в то же время полностью дистанцировалась от украинской политики. По мнению еженедельника “Коммерсант”, Чумаченко

“с успехом воплотила образ идеальной супруги лидера нации. Она избегает разговоров о государственных делах и поступках президента, подчеркнуто концентрируясь на заботе о детях и домашнем очаге. Редкие интервью первой леди, которые появляются в прессе, как правило, посвящены ее благотворительности.”^[12]

Тем самым репрезентации семьи Ющенко соответствуют тому самому нормативному идеалу нуклеарной семьи, характерному для либерально-демократических систем Запада, где приватное должно быть отделено от публичной сферы.
Надо сказать, что команда Януковича также активно использовала стратегию компрометации маскулинности политического противника, предложив свою интерпретацию ключевых моментов его биографии и личных качеств. Так, эксплуатируя антиамериканские и антинатовские настроения населения, Ющенко изображали агентом западного, прежде всего американского влияния на Украине, проводником агрессивной политики Джорджа Буша. Апеллируя к “мягкой” маскулинности Ющенко, политтехнологи Януковича пугали избирателей тем, что будущим президентом будет в действительности руководить американская жена, к тому же бывшая служащая госдепартамента. Популярность Ющенко на Западной Украине и попытки содействовать примирению между ветеранами УПА и Советской армией использовались для его репрезентации в качестве агрессивного националиста и даже фашиста, разжигающего в стране гражданскую войну. Если Янукович в PR-стратегиях “оранжевых” представал как инородное тело для воображаемой “обновленной” украинской нации, то в бело-голубой пропаганде уже Ющенко противопоставлялся как “чужой” другому воображаемому сообществу – “советской украинской нации”.

<img src=http://abimperio.net/pics/zhurzhenko4.jpg>

Илл. 4. Ющенко – американский агент. (“...Босния и Герцоговина, Сербия, Косово, Ирак... Ты следующий!”). http://www.anti-orange.com.ua/photos/7058.jpg.

Вторая стратегия команды Януковича состояла в компрометации имиджа Ющенко как морального, некоррумпированного политика – его основного символического капитала. Для этого разрабатывалась тема его причастности в бытность премьер-министром к различным финансовым аферам и коррупционным скандалам. Ющенко оказывался, таким образом, представителем, только менее удачливым, все той же клановой системы. Именно близостью к президенту Кучме он якобы обязан своей карьерой и, перейдя в оппозицию, продемонстрировал черную неблагодарность по отношению к своим покровителям. Уже после победы на выборах Ющенко стали обвинять (в том числе партнеры по оранжевой коалиции) в создании новой системы клиентарно-патронажных отношений, и годовщина “оранжевой революции” ознаменовалась рядом громких коррупционных скандалов. Новую систему уже успели окрестить термином “кумизм” (по аналогии с “кучмизмом”), поскольку в ближайшем окружении президента есть несколько его кумовьев.
Таким образом, в ходе оранжевой революции “мягкая”, европейская и в то же время “подлинно украинская” маскулинность Ющенко был противопоставлена как альтернатива “совково”-клановой маскулинности Януковича и стоящего за ним донецкого клана.^[13] Миф “оранжевой революции” во многом основан на противопоставлении порочной коррумпированной власти “Папы” (как называли в узких кругах президента Кучму) и новой власти, репрезентированной Ющенко как Отцом нации, – власти, основанной на взаимных моральных обязательствах, возникших на революционном Майдане. Основополагающая мифологема оранжевой революции – радикальный разрыв с прошлым, заявка на изменение самого качества власти, – безусловно, маскирует тот факт, что Ющенко является выходцем из той же системы, в прошлом выдвиженцем Леонида Кучмы, и, по его собственному признанию, считал когда-то бывшего президента своим “отцом”. Говорят, что карьера лидера оппозиции далась Ющенко психологически нелегко, и только драматическое отравление в сентябре 2004 подтолкнуло его к окончательному разрыву с “преступным режимом”. При этом черты “мягкой” маскулинности отступили на второй план, уступив место качествам, необходимым для борьбы. По словам политолога Д. Выдрина, “яд как бы на время выборов заморозил характерные для Ющенко свойства души и оставил на его ‘рабочей’, ‘режущей’ политической кромке жесткость, твердость и бескомпромиссность”.^[14] Этой внутренней трансформации соответствовали визуальные изменения: отравление превратило лицо харизматического и по-мужски привлекательного Ющенко в тяжелые рубленые черты видавшего виды политика.
Впрочем, в кресле президента столь привлекательная прежде “мягкая” маскулинность Ющенко стала восприниматься как нерешительность, боязнь ответственности и зависимость от окружения. Его стремление остаться над схваткой в качестве объективного арбитра не нашло поддержки в обществе, уставшем от постоянных политических катаклизмов. По словам журнала “Коммерсант”, Ющенко столкнулся

“с суровой реальностью украинского политического рельефа – неискоренимым желанием народа видеть во главе державы сильного лидера… это превратило привычные для европейского политика терпимость и рассудительность в ярлыки мягкотелости и нерешительности.”^[15]

С возвращением же в 2006 году Виктора Януковича в кресло премьер-министра в украинской политике произошла своего рода реставрация доминантной маскулинности постсоветского образца.

4. КОНСЕРВАТИВНАЯ VS. РЕВОЛЮЦИОННАЯ ФЕМИННОСТЬ
В ПОСТСОВЕТСКОЙ ПОЛИТИКЕ

В процессах постсоветского нациестроительства, детерминированного отношениями кланового капитализма, большинство женских НПО неизбежно оказалось участниками клиентарно-патронажных сетей.^[16] Показательно, что эти женские организации нашли свое место в той части гражданского общества, которая охотно шла на сотрудничество с полуавторитарным режимом и удовлетворялась его покровительством. Разделяя официальную идеологию государственного строительства, возрождения нации и укрепления семьи, женщины сами позиционировали себя как позитивную, примиряющую силу. Так, оброненное кем-то выражение “гендерна злагода” (гендерное согласие) приобрело популярность в украинском женском движении именно во времена президентства Леонида Кучмы как свидетельство установки на сотрудничество и избежание конфликтов не только между полами, но и, главное, с властью. Цветные революции только усилили подозрительность постсоветских режимов в отношении неправительственного сектора – российская политика жесткой регламентации деятельности НПО аукнулась по всему пространству СНГ. Так, в Казахстане, по свидетельству местных активисток, режим Назарбаева, запугивая общество призраком киргизской революции, призывает женские организации к сотрудничеству с государством и к выполнению своей “естественной” роли обеспечения мира и согласия в обществе.
Не только политические партии, но и бизнес-кланы в постсоветских странах обзавелись собственными женскими организациями, используя их как символический капитал и как механизм отмывания денег. Как ни странно, “гендер”, пришедший с Запада как революционный концепт, стал важным символическим ресурсом постсоветских режимов, обеспечивая им не только демократический цивилизованный фасад в глазах международного сообщества, но и контроль над гражданским обществом, и голоса женского электората. Так, в 2002 году под патронатом жены президента Людмилы Кучмы был создан пропрезидентский предвыборный блок “Женщины за будущее”. Эта организация была призвана мобилизовать голоса женского электората в пользу власти, в том числе путем банального подкупа избирателей и использования административного ресурса – давления на государственных служащих, врачей и учителей. “Женщины за будущее” поддержали на президентских выборах 2004 года кандидатуру Виктора Януковича.
Женская часть президентских “семей” нередко контролирует часть клиентарно-патронажной сети через свою систему неформальных связей (подруги, личные врачи, парикмахеры и пр.). Как правило, жены и дочери президентов охотно репрезентируют женские движения через возглавляемые ими “благотворительные” и “социальные” фонды. Жены президентов нередко сами задают параметры гендерного дискурса, определяя, о чем можно и о чем нельзя говорить публично. Например, проблема насилия в семье перестала быть табу в Кыргызстане, когда ее публично признала жена президента Майрам Акаева. В условиях монополизации публичной сферы неформальными клановыми структурами женские организации сотрудничают с “Семьей”, чтобы укрепить свой статус и получить финансовую поддержку и общественное призвание.
В цветных революциях постсоветская феминность представлена амбивалентно: как революционная, но и как консервативная сила. Поскольку отказ от насилия – основное условие признания легитимности победы оппозиции международным сообществом, современные революции больше, чем когда-либо в истории, имеют “женское лицо”. Организаторы оранжевой революции сознательно использовали “феминные” стратегии гражданского неповиновения, настаивая на исключительно мирном характере протестов и апеллируя к “силе слабости”.^[17] Некоторые комментаторы отмечали, что присутствие среди демонстрантов молодых женщин, которые заняли позиции на передовой линии глаза в глаза с солдатами, охраняющими государственные здания, ослабляло напряжение и помогало избежать столкновений и насилия.^[18] Отсюда только один шаг до использования женщин в качестве живого щита в противостоянии с полицией, что имело место во время революционных событий в Кыргызстане. Вообще девушки, украшающие цветами щиты стоящей кордоном полиции – парадигмальный образ “бархатных” революций, отсылающий к любви как изначальной форме социальной связи, без которой невозможно обновление нации. Не случайно популярная мифология оранжевой революции повествует о счастливых семейных парах, нашедших друг друга на Майдане. И наоборот, стратегии развенчания “мифа Майдана” строятся на профанизации мотивов и отношений его участников: они якобы получали деньги от организаторов акций, а в палатках находили шприцы и презервативы. Поскольку цветные революции являются “консервативными” в культурном отношении, репрезентированная в них “революционная феминность” имеет мало общего с феминизмом.
Эта революционная феминность была представлена в цветных революциях рядом женщин-политиков нового поколения, проявивших себя в политической оппозиции: Юлия Тимошенко на Украине, Нино Бурджанидзе в Грузии и в какой-то мере Роза Отумбаева в Киргизии.^[19] Этот тип объединяют некоторые общие характеристики и закономерности политической биографии: успех в бизнесе или другой профессиональной деятельности и достижение относительной независимости, разрыв с клановой системой или президентским окружением, достижение статуса самостоятельного политика, ориентация на профессионализм и западные стандарты, часто политический радикализм. Позиционируя себя как внеклановых политиков, дистанцирующихся от “грязных мужских политических игр”, они быстрее коллег-мужчин завоевывают доверие электората и могут позволить себе большую бескомпромиссность: феминность парадоксальным образом оказывается бонусом в постсоветской политике.
Юлия Тимошенко – классический пример “революционной женственности” – своей решительностью и бесстрашием заслужила звание “единственного мужчины в украинской политике”. Как известно, “единственным мужчиной в украинской литературе” назвал когда-то Иван Франко Лесю Украинку, так что образ “оранжевой принцессы” действительно соответствует глубинным архетипам украинской культуры: матриархата и инфантильной маскулинности.^[20]
Выходец из Днепропетровска, Тимошенко сделала успешную карьеру в бизнесе и в 1995-96 году возглавила фирму “Единые энергетические системы Украины”. После неудачного сотрудничества с премьером Лазаренко, вынужденным покинуть страну, в 1999 году она стала вице-премьером по вопросам энергетической политики в правительстве Ющенко. Именно попытками реформ в этом коррумпированном секторе, затронувших интересы олигархов и лично Кучмы, она объясняла позже начатую против нее кампанию преследования. Против Тимошенко и членов ее семьи несколько раз возбуждались уголовные дела. Месячное тюремное заключение сделало Юлию Тимошенко непримиримым борцом с существующим режимом и одним из лидеров зарождающейся оппозиции. Во время Кучмагейта (спровоцированного убийством журналиста Гонгадзе) и последующей оппозиционной акции “Украина без Кучмы” она, в отличие от колеблющегося Ющенко, не изменила своей позиции. В решающие дни ноября 2004 года не знающая колебаний и усталости Тимошенко стала любимицей Майдана и заняла место первого оранжевого премьер-министра. Впрочем, недолгое премьерство, осложненное разногласиями с Ющенко по ключевым экономическим вопросам, закончилось отставкой, которую она объяснила интригами “любих друзів” – ближайшего окружения президента. Во время парламентской кампании 2006 года имидж бескомпромиссной радикальной революционерки принес ей дивиденды в виде голосов избирателей, разочаровавшихся в медлительном и мягкотелом Ющенко: БЮТ (Блок Юлии Тимошенко) опередил пропрезидентскую “Нашу Украину” почти на 10%.

<img src=http://abimperio.net/pics/zhurzhenko5.jpg>

Илл. 5. Белый цвет – надежда на очищение украинской политики (официальный плакат БЮТ к парламентским выборам 2006).

Феномен Юлии Тимошенко – явление достаточно новое для Украины, где большинство женщин-политиков репрезентируют “советскую” феминность (как, например, популистка Наталия Витренко, “Жириновский в юбке”). Хотя Тимошенко не раз публично обращалась к теме своего тюремного заключения, ее популярность не является результатом целенаправленной эксплуатации образа жертвы.^[21] Ее прическу (волосы, заплетенные в косу и уложенные на затылке) иногда трактуют как символ традиционализма (Берегиня, Мать нации). Однако так же легко ее имидж поддается противоположной интерпретации: по мнению российского журналиста Колесникова, коса – это вызов (“Если бы к косе со временем все привыкли, она бы перестала ее носить”).^[22] И хотя Марта Богачевска-Хомяк сравнила Тимошенко с Миленой Рудницкой,^[23] попытавшись вписать ее таким образом в украинскую традицию “феминизма действия”, ярлык феминистки, скорее всего означающий на постсоветском пространстве неминуемую политическую смерть, к Тимошенко также не очень клеится. Может быть, потому, что она не только любит одеваться по последней моде, но и с удовольствием демонстрирует свои наряды публично. В бытность премьер-министром она даже выступила в качестве модели для журнала “ELLE”. Тимошенко охотно маркирует себя как женщина, но женственность не является в ее случае синонимом слабости и подчиненности.

<img src=http://abimperio.net/pics/zhurzhenko6.jpg>

Илл. 6. Тимошенко – политическая амазонка. http://fedorovych.promotion-soft.com/img/maydan2.jpg.

Тимошенко – политическая амазонка, тип женщины-политика, возможный, пожалуй, только в переходных, кризисных обществах. Отвечая антиолигархическим настроениям широких масс, она позиционирует себя как политик вне клана, как непримиримый враг семейственности, кровно-родственных связей и кумовства в политике. Парадоксальным образом именно как женщина она имеет больше шансов преуспеть в этом амплуа: в силу природы клановых связей женщина-политик не может обрасти “семьей” так, как это происходит с мужчинами. И хотя политические соперники по-прежнему ставят ей в упрек темное бизнес-прошлое и лоббирование интересов определенных групп в настоящем,^[24] политическая карьера Тимошенко предстает перед избирателями как карьера политика, вышедшего из клановой системы, но порвавшего с ней. Такую интерпретацию поддерживают и дружественные ей журналисты:

“Именно семья дала Тимошенко путевку и в бизнес, и в широкий днепропетровский клан. Но политический и деловой путь Тимошенко показывает, что принадлежность к клану – это не только допуск к богатству, но и профессиональная опасность. Испытав на себе негативные последствия борьбы кланов, она стала поборницей открытой политической борьбы. Уже будучи вице-премьером, Юлия Тимошенко демонстративно пыталась показать, что руководствуется прозрачной деловой и политической логикой. Оказавшись в оппозиции, Тимошенко исповедует патриотическо-капиталистические взгляды, атакуя кланы и сросшуюся с ними систему государственной власти.”^[25]

В соответствии с обещанием оранжевой революции отделить семью от политики и бизнеса Юлия Тимошенко позиционирует своих родственников исключительно в частной сфере: муж, в прошлом партнер по бизнесу, семье которого она обязана началом своей карьеры, находится в ее тени и не играет публичной роли. Во время пресс-конференции, которую Тимошенко собрала в связи с окончательным закрытием Генеральной прокуратурой уголовных дел на ее ближайших родственников, один из журналистов поинтересовался у ее мужа, не собирается ли он баллотироваться в парламент. За него ответила сама Тимошенко, заявив, что пора покончить с практикой, когда в депутаты идут “всей семьей, включая домашних животных”. Вызывающая резкость этого заявления соответствует ее реноме неутомимого борца с клановостью, который сложился еще в эпоху Кучмы. Сегодня она активно использует этот политический ресурс, неустанно вскрывая теневые схемы и закулисные интриги “любих друзів”, предупреждая об опасности сползания к “кумизму” (оба термина относятся к ближайшему окружению президента Ющенко). И пока власть кланов, коррупция и семейственность в политике остается актуальной проблемой постсоветской Украины, Тимошенко может рассчитывать на популярность избирателей. Воинственная, уверенная в себе женственность, противопоставляющая себя инфантильности политиков-мужчин – симптом кризиса, переходного состояния украинского общества и украинского политикума. В отличие от “мягкой” западной маскулинности Виктора Ющенко, символизирующей либерально-демократическую альтернативу и европейское будущее Украины, женственность бескомпромиссной политической амазонки Юлии Тимошенко отвечает антиолигархическим чаяниям масс и их эсхатологическим ожиданиям торжества социальной справедливости.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Цветные революции могут быть прочитаны как вторая после распада СССР попытка демократических реформ и завершения процессов национального строительства в ряде бывших постсоветских республик. В качестве политического проекта они предполагали преодоление монопольного доминирования неформальных клановых структур и президентской “Семьи” в публичной политике, замену партикулярных клиенталистских связей родства и землячества универсалистскими отношениями гражданства, характерными для современной демократической нации. Этот проект в гендерных терминах может быть сформулирован как восстановление “нормального” с точки зрения либеральной демократии разделения на публичную и частную сферу, как возвращение функции принятия политических решений формальным демократическим институтам и ограничение президентской семьи, как и семей других политиков, исключительно репрезентативными функциями. Речь идет о таком реконструировании гендерных форм, когда “Семья” перестает быть механизмом прямого перераспределения экономических активов и средством доступа к привилегированным позициям в клановой иерархии и становится прежде всего символическим ресурсом политика. На уровне репрезентаций цветные революции предстают как радикальный разрыв с прошлым, представленный как смена модели гегемонной маскулинности в постсоветской политике: от мафиозно-“совковой” к европейской демократической.
Этот проект, как показывает опыт, не так просто осуществить: слабость демократических институтов вынуждает реформаторов опираться на отношения личной лояльности и создает предпосылки для формирования новых неформальных групп интересов, стремящихся монополизировать публичную сферу. В Киргизии так называемая “тюльпановая революция” переросла в банальное перераспределение собственности и сфер влияния между кланами. По мнению некоторых авторов, Киргизию вообще не следует ставить в один ряд с Грузией и Украиной, поскольку

““политическая оппозиция” возникла там скорее ситуативно и не имела конструктивной платформы, а основой массовой мобилизации стали не гражданское общество и студенчество, а все те же клановые и кровно-родственные отношения.”^[26]

Однако и на Украине проект отделения политики от бизнеса и “семьи” пока также далек от реализации. Дело даже не в том, что “донецкий клан” и Партия регионов оправились от политического поражения и Янукович снова занял кресло премьер-министра. Прямое влияние бизнес-интересов на политику, похоже, только усилилось, а присутствие многочисленных родственников в партийных списках стало обычным делом. Предвыборные обещания оранжевых политиков дистанцироваться от своего бизнеса в случае занятия государственных должностей зачастую были реализованы в виде формальной передачи активов членам семьи и ближайшим родственникам, что только укрепило “семейственность” в бизнесе и в политике. Однако даже в случае относительного успеха цветных революций декларированное отделение семьи от политики оборачивается ее возвращением в новых формах. Из неформального института постсоветской политики семья превращается в опосредованный политический капитал. Демократическая маскулинность оппозиционных лидеров репрезентируется в моральных терминах “отцовства” (Виктор Ющенко), а любовь и семейная близость становятся прототипом связи, конституирующим нацию. Даже там, где семья остается в тени (Юлия Тимошенко), ее демонстративное отсутствие в публичной сфере имеет символический смысл отрицания клановости. Таким образом, семья остается центральной метафорой и важнейшим институтом национального строительства в постсоветских обществах.