СССР, ИЛИ ПОДДЕРЖКА РАЗЛИЧИЙ

В то время как большая часть делегатов состоявшегося после Февральской революции мусульманского съезда (май 1917) требовала предоставления культурной автономии, башкирские делегаты под предводительством Ахмет-Заки Валиди отстаивали автономию территориальную – по их мнению, только она могла прекратить межэтнические конфликты в регионе, вызванные русской иммиграцией. Башкирские делегаты добивались создания в уральской части Уфимской губернии так называемой “Малой Башкирии”.
В феврале 1919 г. Заки Валиди, уязвленный великодержавным шовинизмом генерала Колчака, перешел на сторону красных. Управлявший краем Башкирский революционный комитет (Башревком) принял ряд мер, направленных на изгнание всех переселенцев-немусульман, прибывших после столыпинской реформы, и замену их крестьянами-башкирами.^[1] Избрание обкома партии в ноябре 1919 г. стало началом борьбы внутри мусульманского руководства, завершившейся в ночь на 15 января 1920 г. арестом по приказу Башревкома ряда сотрудников обкома из татар, выступавших за объединение с Казанью.^[2]
Реакция большевиков была мгновенной. Красные окружили башкирские войска, а Башревком подчинили обкому. 19 мая 1920 г. был издан указ о создании “Башкирской Советской Социалистической Республики”, вызвавший возмущение Заки Валиди как проявление “великорусского шовинизма” и централизаторской тенденции. После отъезда Валиди и расправы с его сторонниками в республике была установлена советская власть. Границы Башкирии окончательно определились 4 июня 1922 г., когда были удвоены ее площадь и население за счет включения в Малую Башкирию трех уездов бывшей Челябинской губернии и четырех из пяти уездов Уфимской губернии (только Мензелинский уезд перешел к Татарстану).
Советская национальная политика в зауральской (где живут преимущественно башкиры) и северо-западной (где, напротив, самосознание населения более амбивалентно) частях республики имела ряд различий. Список здешних народов был сокращен на два пункта: большевики упразднили “тептярей” и “мишарей”, предоставив мусульманскому населению Башкирии быть либо татарами, либо башкирами. В итоге 2/3 мишарей и тептярей БАССР записались татарами, а остальные – башкирами.^[3] Однако как только в середине 1920-х гг. стало ясно, что титульная нация в Башкортостане будет обладать экономическими и политическими привилегиями, многие татары северо-запада республики, близкие по культуре и языку к титульным представителям, решили назваться башкирами. Аналогично создание башкирского литературного языка на базе куваканского диалекта в 1923 г. привело к тому, что 89 % северо-западных башкир во время переписи 1926 г. назвали своим родным языком татарский (против 92 % башкир, признавших таковым башкирский в остальной части республики).^[4] Выбор среднего куваканского диалекта гарантировал башкирскому языку максимальное отличие от татарского. Таким же образом грамматика башкирского языка была создана из различных элементов, позволивших ослабить влияние “международного” татарского стандарта. Географическая граница, проведенная между татарской и башкирской республиками, должна была проявиться и в культурной сфере, отделив башкир как исторически, так и лингвистически. Незамедлительное появление художественной и научной литературы на башкирском стимулировало внутренние различия у народов Башкирии, по-разному представлявших себе соотношение языка и национальной принадлежности. Необходимо также отметить, что советская власть, придав башкирской “национальности” официальный статус, чтобы нейтрализовать пантюркизм Мирсаида Султан-Галиева, реализовала свой проект создания единого гражданства в четко очерченных границах автономии.
Башкирия, являвшаяся до начала первой пятилетки аграрным регионом, вскоре стала одним из ведущих центров советской нефтехимии и оборонной промышленности. Для этого режиму пришлось мобилизовать ресурсы всего общества, что привело к унификации образа жизни людей. Советский человек мог изменить в паспорте имя и прописку, но не национальность, ставшую уже не столько индивидуальным признаком, сколько символом единства (или разнообразия), практическим воплощением так называемой “дружбы народов”. Множество национальностей должно было образовать единую гражданскую идентичность. Башкирские по содержанию, региональное сообщество и его территория были советскими по форме.
Таким образом, на смену “тюрьме народов” пришли федерация и национально-территориальная автономия, что в условиях многоуровневой союзной структуры вылилось в сложную этнографическую и историческую реальность. Передав титульному населению ряд представительских функций, новая политика демонстрировала “освобождение” наций. Инженер на крупном военном заводе чаще всего был русским, но актер, чьи портреты красовались во всех газетах, должен был быть башкиром!^[5]
В ходе осуществления политики “коренизации” от татароязычных писателей Башкортостана потребовали печататься на башкирском языке, а ученым поручили доказать древнейшую легитимность границ республики. Изучая фольклорные материалы, исследователи старались обнаружить в далеком прошлом современные границы Башкирской республики. Начиная с 1960-х гг. соперничество между башкирами и татарами, обостренное советской политикой коренизации, стало определяющим в местной политической жизни.

РАЗРЫВ 1960-Х ГОДОВ, ДЕИДЕОЛОГИЗАЦИЯ И НАЦИОНАЛЬНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

Десталинизация стала первым шагом на пути к деидеологизации советского общества. Возникающие начиная с 1960-х годов социальные и территориальные островки свободы позволяют говорить о зарождении в СССР “гражданского общества”.^[6] Уже тогда коммунистические лозунги утратили убедительность; советская идеократия теряла контроль над результатами собственной модернизационной политики. Правящая партия еще пыталась поддерживать у населения иллюзию следования верным историческим курсом. Однако набирающие силу местные автократии разрешали исходное противоречие советского режима, выражавшееся в напряжении между интернационалистскими лозунгами и реальным национальным ирредентизмом, в пользу все более откровенной национализации интернационалистского дискурса. Деидеологизация с неизбежностью потребовала инвестиций в этнонациональные кадры. Сформулированные и навязанные сталинским государством, национальные категории стали доступны и послужили средством самоутверждения советских граждан в контексте отхода от коллективистских ценностей. Рост национального дискурса в этом смысле был лишь одним из измерений общего процесса, начавшегося в 1970-е годы, – процесса автономизации советского гражданского общества.
Следуя этой логике, в советской Башкирии, лишившейся сельской элиты в результате революции, коллективизации и сталинских репрессий и формировавшей органы власти из городских русских и татар, в начале 1960-х гг. обозначился приток в эти органы представителей сельских низов. Порой именно политика Москвы^[7] придавала процессам автономизации местной власти очевидную этнонациональную окраску. В 1967 году Башкирский обком КПСС воздвигает в Уфе величественный памятник Салавату Юлаеву,^[8] ставшему башкирским национальным героем, а в 1977 советские республики отклоняют проект создания экономических регионов, лишенных какой-либо “национальной” привязки.^[9] В то время как этнотерриториальный принцип открыто использовался для оправдания претензий бюрократических элит на автономию, многочисленные научные труды, особенно этнографические и исторические, способствовали историзации административного пространства, описываемого в этнических терминах.^[10] Сформированная как символ дружбы народов, Башкирская республика создала для себя фольклорную идентичность, используя титульный этнос как ее источник.^[11]
В 1969 г. Л. И. Брежнев назначил первым секретарем республиканской компартии Мидхата Шакирова (1916-2004).^[12] Его судьба типична для так называемых “советских феодалов”, которые после участия в бюрократическом мятеже против Н. Хрущева обрели долгожданную стабильность в том, что касалось карьерных планов, продвижения по службе и всевозможных привилегий, – стабильность, о которой они мечтали еще со сталинских времен. Местная укорененность бюрократии благоприятствовала развитию клиентелизма и такой системы ценностей, где личная преданность и кумовство брали верх над компетентностью и идеологической выдержанностью.^[13] Именно в эту эпоху начинает приобретать зримые очертания территориальная самостоятельность, предоставляющая республиканским технократам реальную власть и влияние. Абсолютный контроль над местной номенклатурой позволял первому секретарю обкома, пользовавшемуся полным доверием центра, реализовывать политику Москвы и таким образом укреплять свой личный авторитет.
В 1969-1987 гг. индустриализацию в Башкирии железной рукой осуществлял Мидхат Шакиров. За 1965-1980 гг. промышленный рост в республике составил 305 % (а в РСФСР – 264 %),^[14] что привело к двукратному увеличению притока татар и башкир в города (см. график). Прибытие в город тюркоязычного населения стало решающим фактором в обострении чувства собственной идентичности, поскольку пятая графа паспорта (определяющая национальность) оказалась в высшей степени действенным фактором в анонимном пространстве городов. То, что в деревне было самоочевидным признаком коллективной самоидентификации (ведь там всякий знает, на каком языке говорить с тем или иным собеседником), в городе стало психологической реальностью и поводом для личного отношения к социальному пространству. Этническая идентичность – привилегированный ресурс для плохо интегрированных мигрантов. В этом смысле этническое возрождение, наблюдаемое в Башкирии начиная с 1970-х годов, было способом преодоления зачастую травматических препятствий на пути к интеграции в городскую жизнь.
Благодаря своему авторитету и связям Шакиров “пробивал” в Москве кредиты для Башкирии. Северо-западный регион республики превратился в прочную опору местной политической элиты, у которой долгое время не было конкурентов. Но со временем реализация разработанного в Москве плана развития нефтехимии на юго-западе Башкирии (в Салавате и Стерлитамаке), а также мощь остальных нефтеперерабатывающих заводов создали условия для постепенной замены прежней политической элиты. Промышленный рост требовал соответствующих кадров, что благоприятствовало появлению нового поколения хозяйственников. Родившиеся в 1935-1945 гг. выпускники недавно открытых в Уфе нефтяного и сельскохозяйственного институтов вошли в самостоятельную жизнь в начале 1960-х гг., вскоре составив серьезную конкуренцию окружению М. Шакирова. Нарождавшаяся новая элита, происходившая преимущественно с юга Башкирии, отличалась такими качествами, как семейственность и землячество. Соответственно, их этнотерриториальная ориентация вступала в противоречие с официальным дискурсом властной элиты: все более и более четким становилось различие между бедным и “башкирским” югом и “татаризированным” и зажиточным западом. Отставание питало желание реванша у выходцев из южных деревень: осуждая привилегии, которые предоставлялись колхозам северо-запада, эти земляки превратились в мощную группу территориального лоббирования. Они были убеждены, что их этническое происхождение является препятствием в карьере: “Мидхат Шакиров, первый секретарь, не башкир, он западный башкир, татарин”.^[15]
Резкое усиление влияния “юга” в местном истеблишменте позволило национальной интеллигенции в конце 1970-х гг. (как мы видели в случае в Джамилем Киекбаевым и Ниязом Мажитовым) инициировать широкомасштабную кампанию по реабилитации сталинской теории нации. Если раньше для увеличения численности башкир к ним приписывали татароязычных соплеменников, игнорируя при этом несовпадение родного языка и национальной принадлежности, то теперь “башкирскими” были объявлены районы вне границ Урала, благодаря чему они обрели привилегированный статус – в отличие от “ассимилированных татар” северо-запада, как было при Хрущеве.
В 1978 г. татарский перестал быть третьим официальным языком в республике, а во всех северо-западных селах ввели изучение башкирского языка. Это привело к сокращению в этих районах численности обучавшихся на татарском языке (с 111.000 в 1978 г. до 21.000 в 1987 г.^[16]) и вызвало скрытое сопротивление сельской интеллигенции, озабоченной тем, чтобы сохранить не только культурные особенности, но и прежние относительные привилегии. Во время переписи 1989 г. значительное число здешних башкир записалось “татарами”.
Обозначившийся таким образом антагонизм не являлся, однако, дихотомичным феноменом и отражал множественность различий внутри общества. Жители Башкирии и сегодня еще помнят, как М. Шакиров выдвигал на руководящую работу “мусульман”.^[17] С другой стороны, влияние “малой родины” всегда имело большое значение при самоидентификации, особенно в личном контакте. Отвечая на часто задаваемый при встрече вопрос “Син кайсы яктан?” (“Откуда ты?”), обычно называют свою деревню и район. Этот вопрос задают и башкиры, и татары – иначе говоря, он является общим для мусульманского тюркоязычного населения Башкортостана.^[18] Конечно, в ответе “мин – бурзян” (“я – бурзянец”, т.е. выходец из Бурзянского района) может подразумеваться и национальность (т.е. человек обозначает себя как башкира). Однако при этом не ставится цель выяснить национальную принадлежность собеседника, хотя в случае сомнений на этот счет могут спросить “Син кем малайе?” – “Чей ты сын?”.
На региональном уровне башкортостанская идентичность, являясь критерием участия людей в современной политической жизни, дает неравные потенциальные возможности народам, которые так или иначе принадлежат к этой нестабильной категории. Советская власть, признав башкир нацией и предоставив им правовой статус и государственные институты, не просто придала территории национальную легитимность, а, опираясь на историю и разместив титульные нации в определенных пространствах, создала условия для территориального обустройства этноса, ставшего “национальностью”. С укоренением региональных элит и с развитием национальных историографий этнические группы автономизировались и стали субъектами истории, которой более не управляла (марксистская) идеология. Посредством новых интеллигенций этнические группы теперь защищали свои частные интересы, связанные с урбанизированными и индустриализированными территориями. В момент распада СССР республиканские элиты использовали этноцентристскую риторику национальных движений для обоснования легитимности существования Башкортостана в составе РФ. А при либеральном правлении Ельцина русские и татарские националисты составляли, как мы увидим дальше, единственную серьезную оппозицию авторитарному режиму башкирского президента.

<img src=http://abimperio.net/pics/trv.jpg>

Илл. 1. Национальный состав и численность населения Башкирской АССР в 1926-1989 гг.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРИЧИНЫ ПРОВОЗГЛАШЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО СУВЕРЕНИТЕТА

Начало горбачевской перестройки мало повлияло на Башкортостан. М. Шакиров, стремясь удержаться у власти, провел кадровые чистки своего окружения, но это только отсрочило его падение, свершившееся в 1987 г. Центр сделал ставку на реформаторов.
Именно в это время Уфимский горком партии, поддержанный несколькими депутатами горсовета, подверг острой критике “консервативные” методы работы нового первого секретаря обкома, ставленника Москвы. В итоге в феврале 1990 г. Равмера Хабибуллина сменил Игорь Горбунов, ранее занимавший пост первого секретаря одного из уфимских райкомов партии, но политический вес в республике постепенно переместился от обкома к Верховному Совету. В отличие от местной интеллигенции доминировавшая там хозяйственная номенклатура твердо выступала за повышение статуса Башкирии до уровня союзной республики. Ставший председателем Верховного Совета выходец из южнобашкирской деревни, нефтяник по специальности, Муртаза Рахимов (р. 1934 г.) объединился с аграриями, превратив Президиум парламента в настоящую цитадель номенклатуры и центр исполнительной власти. Составляя большинство в имеющем корпоративный характер парламенте, директора колхозов и первые секретари райкомов КПСС контролировали мощную сельскую элиту, уже испытавшую на себе негативное влияние либеральных реформ центра. Они поддержали курс на ослабление связей с Москвой, что должно было привести к увеличению доходов местного бюджета (65 % которого составляли поступления от нефтехимической промышленности). Независимость от центра позволяла избежать издержек аграрной реформы, которую главы колхозов хотели проводить под управлением сильной и легитимной личности.
В политическом пространстве республики стала доминировать сельская система ценностей. Едва в южных районах началась газификация сел, проект Декларации о государственном суверенитете, предложенный Президиумом Верховного Совета 11 октября 1990 г., сразу же был принят 245 голосами депутатов парламента против одного. Задумывавшийся как средство для обеспечения стабильности и общественного спокойствия, суверенитет должен был стать стеной, защищавшей республику от крайне непредсказуемой политики Москвы. Население продолжало, таким образом, доверять пришедшей к власти новой элите, во многом состоявшей из знакомых и компетентных лиц, опиравшихся на традиционные ценности.
Кроме того, суверенитет, приобретенный 11 октября, дал Башкортостану то, за что никогда не голосовал простой электорат. Во время дебатов по сложной проблеме автономии главные действующие лица узурпировали этнотерриториальную символику, дабы наполнить конкретным содержанием нередко абстрактные дискуссии.^[19] Старые историографические споры вновь всплыли на поверхность в связи с выбором юридических формулировок обоснования суверенитета. Русские и татарские националисты подняли на щит миграционную историю: подчеркивая этноязыковое многообразие населения республики, они считали, что источником суверенитета может быть только “многонациональный народ Башкортостана”. Напротив, башкирские лидеры, озабоченные тем, чтобы доказать историческую глубину существования “вечной” Башкирии, были убеждены, что суверенитет должен быть конкретным выражением права башкир на самоопределение. Наконец, объявив “многонациональный народ Башкирской АССР” субъектом суверенитета (п. 5), декларация признала “право башкирской нации на самоопределение”. Полностью лояльная властям академическая интеллигенция теоретически обосновала суверенитет, но молодым преподавателям уфимских вузов хотелось большего.
Созданные соответственно в январе и в августе 1989 г. в Уфе ТОЦ (Татарский общественный центр) и БНЦ (Башкирский народный центр “Урал”) почти не влияли на политику руководства республики. Основавшие их для возрождения национальной культуры вузовские преподаватели считали себя носителями идеологии истинного суверенитета. Центр “Урал” объявлял суверенитет выражением “права на самоопределение башкирского народа, колонизованного русскими и татарскими шовинистами”.^[20] Вскоре между ТОЦем и БНЦ “Урал” начались конфликты: единодушно осуждая действия России в Чечне, они по-разному представляли себе внутреннюю политику Башкортостана. Так, руководство БНЦ “Урал” считало, что, дабы избегнуть любой ассимиляции (в частности, в татарском языке),^[21] государственным языком республики нужно сделать башкирский, а местные татары требовали придать статус государственных языков сразу русскому, башкирскому и татарскому как “языкам наиболее многочисленных народов республики”.^[22] В то время как некоторые казанские лингвисты рассматривали башкирский как диалект татарского языка, лидеры башкирского движения требовали изгнания небашкирского населения во имя прав автохтонного населения.^[23] Считая себя этническими жертвами, башкирские лидеры обращались к местной власти – в их глазах единственному гаранту выживания башкирского народа. Публикация в марте 1990 года результатов переписи 1989 года превратила угрозу ассимиляции в нечто вполне конкретное: будучи меньшинством на территории “своей” республики (население которой на 21,9% состояло из башкир, на 28,4% из татар и на 39,9% из русских), башкиры видели угрозу ассимиляции как в русском, так и в мусульманском, но гораздо более многочисленном и урбанизированном татарском населении. По требованию историка из БашГУ Марата Кульшарипова Верховный Совет СССР создал комиссию для рассмотрения демографической ситуации башкир в Башкирии. Башкирские историки усматривали “пантюркистские” происки в желании казанских татар вмешиваться во внутренние дела родственных республик^[24] и защищали сепаратные идентичности всех татароязычных меньшинств в России.^[25] Не признавая за башкирами высокой культуры, татарские националисты в Башкирии опасались, что татары в республике попадут под политические господство “кочевников”.^[26] В ответ на заявления ТОЦ, что татары составляют большинство населения в северо-западных районах, башкирская интеллигенция грозилась “вернуть” в “свою” республику “исконно башкирские” Мензелинский и Елабужский районы Татарстана.^[27] В свою очередь, откровенно неопантюркистское и неопанисламистское казанское движение Иттифак устами одного из своих лидеров, Фаузии Байрамовой, провозглашало пригороды Уфы татарскими землями.^[28] Приостановка выпуска газеты “Ленинец” в сентябре 1991 г. и одновременно переход под контроль Президиума Верховного Совета средств массовой информации республики ослабили эти национальные организации.
Власти хранили молчание по вопросам национальной политики, проигнорировав языковую проблему как в декларации о государственном суверенитете, так и в тексте башкирской конституции. Испытывая все большее раздражение перед радикальным национализмом,^[29] местное руководство предпочло поручить более умеренной научной интеллигенции заново сформулировать господствующую идею советского этнофедерализма: территория принадлежит титульному этносу. Обращаясь к истории, подчеркивая уникальность прошлого Башкирии, уфимские политики получали дополнительные аргументы в переговорах с Москвой по вопросу о независимости республики. Внушая мысль о прошлом как об источнике вдохновения для настоящего, субстанциалистское понимание этничности^[30] чудесным образом соответствовало консервативным представлениям о политике. Усилия интеллигенции и политиков оказались не напрасными, и по двустороннему соглашению, заключенному 3 августа 1994 г., Москва признала Башкортостан суверенным государством в составе Российской Федерации и предоставила ему исключительное право на пользование местными природными ресурсами.^[31]
Тем не менее в правовом плане стоящие у власти технократы предпочитали сохранять осуждаемый националистами status quo и продолжали отстаивать башкирскую идентичность советского типа. Вакуум, образовавшийся в Башкортостане после краха прежней идеологии, пропагандировавшей постепенное исчезновение классов и слияние всех наций и народностей, заполнил пышно расцветший исторический детерминизм. Новое развитие в популярной литературе и иконографии получил мифологизированный еще советской историографией образ пугачевского соратника Салавата Юлаева. Автохтонные тенденции набирали силу: конституция 1993 года провозгласила Салавата Юлаева символом башкирского государства, республиканская библиотека имени В. И. Ленина была переименована в Библиотеку Заки Валиди, а от президента требовалось владение башкирским языком (ст. 92 Конституции).
Тем же волюнтаризмом было отмечено и возведение храмов. Так, строившаяся сначала исключительно на средства верующих новая мечеть в Черниковке (северная часть Уфы) была быстро введена в строй благодаря распоряжению Муртазы Рахимова, обязавшего директоров ведущих предприятий республики поучаствовать в этом “народном проекте”. После завершения работ премию имени Салавата Юлаева получил башкир, а не русский архитектор.
Муртаза Рахимов использовал все свои институциональные возможности для подавления слабого недовольства со стороны бывших союзников. В декабре 1993 г. он создал на базе Президиума бывшего Верховного Совета собственный аппарат и сменил все административные и хозяйственные кадры в республике. Выдвижение высших чиновников происходило, впрочем, по привычному принципу кумовства и личной преданности.^[32] Ответственные должности в министерствах, районных администрациях, руководстве “приватизированных” предприятий, колхозах и СМИ контролировались властями и занимались в основном представителями “юга”.
Сегодня выходца с северо-запада республики никогда не назначат главой южного района, в то время как обратное явление наблюдается сплошь и рядом. К тому же два ведущих лица из окружения Рахимова, министр экономики и внешних связей, контролирующий экспорт нефтепродуктов, Рафиль Гарифуллин (р. 1945 г.) и глава президентской администрации, курирующий в этом качестве кадровую политику, Исмагил Габитов (р. 1939 г.),^[33] являются уроженцами южных соответственно Баймакского и Бурзянского районов, соседствующих с родиной Муртазы Рахимова. Наоборот, при выдвижении на не столь важные должности место рождения кандидата почти не играет роли. Таким образом, о профессионализме правительственных чиновников говорить не приходится, а руководители отраслей обычно малокомпетентны в своей сфере.
Весьма слабая мобильность политического класса Башкортостана, вероятно, определяется, в основном, региональной клиентурой. Национальная принадлежность, о роли которой мы упоминали выше, сама по себе не является абсолютной гарантией получения привилегий и, таким образом, не так уж важна в местной политике. В республиканском истеблишменте имеется немало русских или татар родом с юга Башкирии или окончивших нефтяной институт в конце пятидесятых годов, когда Муртаза Рахимов начинал свою карьеру на одном из нефтеперерабатывающих заводов Уфы.
Кроме политической сферы, принцип землячества довольно широко распространен во всех слоях традиционного общества, напуганного навязанной извне стремительной индустриализацией. Как отмечалось, сохраняющаяся “земляческая” идентификация накладывает отпечаток на социальное поведение и стремится полностью вытеснить этничность в качестве вектора общинной идентификации. Так, вузовский профессор может “вытащить” студента-земляка на экзамене, потому что сам когда-то так же плохо говорил по-русски (в силу низкого качества среднего образования в своем районе), сам в свое время только благодаря поддержке земляков сумел остаться в Уфе и преодолел те же самые барьеры адаптации к жизни в городе. Такого рода случаи так или иначе лежат в основе всех здешних социальных отношений.
Принцип землячества иногда накладывается на представления о родо-племенных связях. Так, в 1992 г. две башкирские газеты опубликовали статьи известных местных интеллигентов, требующих “возрождения племени юрматы и разрешения на создание юрматынской автономии в Республике Башкортостан”.^[34] Не поддержанное башкирскими националистами, это движение, однако, нашло определенный отклик у сельского населения тех районов, где проживают потомки юрматинцев. На местах сразу же развернулось групповое соперничество, обострившееся после создания районных курултаев.^[35] Следует заметить, что, несмотря на сохранение до сих пор мишарской идентичности, память о былой племенной структуре бытует главным образом у сельчан юга Башкирии. Горожане и население западных районов, особенно молодежь, в массе своей придерживаются пока еще аморфной идентичности “россиянин”.

* * *

Сегодня у населения этой обладающей богатой историей земли имеются сложные идентичности, порожденные наслоениями, образовавшимися в ходе политизации этничности. Тем не менее для нынешних уфимских политиков “территория многонационального Башкортостана” олицетворяет “право башкирской нации на самоопределение”, легитимизировавшее бюрократию после разделения Урала на части при Сталине. В сознании сегодняшних башкирских националистов подлинная пространственная история их народа оказалась вытеснена политизированной идеальной моделью древней территории, которую следует заселять по принципу “Башкортостан – для башкир”.^[36] Для русских и татарских националистов Башкирии ее границы определяются пространством их включения в состав суверенной территории, идущей по пути “башкиризации”.^[37] По сути, ежедневная практика башкирской власти, неспособной отделить гражданскую концепцию политического сообщества от этнонациональной, входит в противоречие с принципами равенства: татарский театр “Нур”, строительство которого началось в 2000 году, был достроен только в 2003, тогда как строительство нового башкирского театра заняло менее шести месяцев. На двух главных каналах государственного телевидения 40% эфирного времени отведено под башкироязычное вещание, 42% – под русскоязычное и только 17% – под татароязычное. Непропорционально высокое представительство башкир на определенных факультетах БашГУ очевидно.
Башкирская власть определенно проводит политику “башкиризации”. Можно утверждать, что этнонационализм пришел на смену коммунизму. Этнократическая природа башкирского авторитарного режима проявилась в 1998 году, когда башкирский и русский были признаны официальными языками в республике. Можно в унисон с татарскими и зарубежными обозревателями осуждать “башкирских баев”.^[38] Однако, мировой опыт (в частности, политика позитивной дискриминации) удерживает нас от однозначных выводов. Определенное сходство башкирского постсоветского развития с динамикой эволюции западных демократий требует от исследователя, по меньшей мере, некоторой осторожности. Необходимость видеть историю такой, какой она была, а не такой, какой нам бы хотелось ее видеть, требует от нас избегать упрощающих суждений. Было бы большой ошибкой принимать за чистую монету “антиэтнократическую” риторику политических оппонентов башкирского президента. Их аргументы – это лишь один из аспектов истории, в которой они сами принимают участие, их критика – это прежде всего требование политического участия. Наличие этнического соперничества приводит к осознанию башкирским обществом собственного разнообразия. Историографические свары и политика этничности – неоспоримые признаки либерализации социального поля. Освоение демократического плюрализма происходит посредством национальных размежеваний. Один из возможных результатов такого развития – интеграция “татар” и “башкир” в гражданскую нацию в рамках современной Российской Федерации.^[39]