ПАРТИТУРА ДЛЯ “ДВУХ” УКРАИН

События “Оранжевой революции” 2004 г.^[1] оказались полной неожиданностью для интеллектуалов и имели многомерные последствия для украинского общества. Одним из несколько неожиданных ее результатов стало распространение в массовом сознании (причем и украинском, и международном) образа глубокого регионального раскола страны, выраженного в формуле “двух Украин”. Эта формула (исторические коннотации которой рассмотрим ниже) выступила универсальным объясняющим механизмом, снискавшим практически абсолютную дискурсивную власть.
В западных СМИ образ “глубоко расколотой страны” представлялся в категориях не политического противостояния, но “геополитической войны”, борьбы “проевропейского” запада Украины с “пророссийским, антирыночным” востоком.^[2] Любопытно, что очень часто эта постулированная “пророссийскость” и “антирыночность” объявлялись восточноукраинской нормой и цивилизационной особенностью в терминологии Хантингтона.^[3] Рискуя заострить проблему, отмечу, что в наделении региональных отличий в Украине ценностными и цивилизационными характеристиками мы имеем свежее издание “нового ориентализма” (описанного Александром Эткиндом на материале западных путешествий в СССР 1920-30-х гг.^[4]), выступающее оправданием нежелания и неготовности международного сообщества определиться в своей политике на постсоветском пространстве.
В украинских комментариях, наоборот, нередко наблюдалось полное игнорирование проблемы регионализма, не представленной публично в предыдущие годы, объяснение логики голосования за того или иного кандидата “зазомбированностью” части населения. Причем в обоих случаях ценой объяснительной простоты стало упущение того факта, что в третьем туре выборов, например, в Херсонской области результат голосования за Ющенко и Януковича был практически 50 на 50, в Днепропетровской за Ющенко проголосовало более 30% (а это 650 тысяч человек). Еще более серьезной манипуляцией было отождествление слабости четкой национальной перспективы Донбасса с политической пророссийскостью и тем более “антирыночными” тенденциями.
Политически востребованный тезис о “двух Украинах” сводил репертуар мотиваций политического выбора и идентификаций к упрощенной схеме, воспроизводившей эксклюзивные представления о норме и отклонениях от нее. При этом он впитал в себя дискриминационный потенциал по отношению к части населения страны, заложенный в интеллектуальных публикациях середины 1990-х гг. и являвшийся реакцией на неудачу проекта “украинизации” Украины, перекладывающей всю ответственность за эту неудачу на власть или силу российско-советской традиции. Ярким примером такого мышления стало опубликованное в разгар революции “Открытое письмо двенадцати аполитичных литераторов о выборе и выборах”, подписанное, в частности, Юрием Андруховичем, Юрием Издриком, Тарасом Прохасько, Мыколою Рябчуком.^[5] Авторы письма отождествляли возможный приход к власти Януковича с отказом Украины от европейского выбора, новой русификацией, слиянием с Россией и уничтожением окружающей среды. Антитезисы письма таковы: “Ющенко – это гражданские права и свободы, Янукович – это совок и блатняк; Ющенко – выбор свободных личностей, а не запуганных зомби”. Переплетение уже упоминавшегося выше чувства угрозы со стороны России и отсутствия минимальной эмпатии к мотивации голосования миллионов соотечественников соседствует в этом документе с поразительной восприимчивостью к пропагандистским клише кампании Януковича.
Популяризация тезиса о “двух Украинах” заменила серьезное исследование и дискуссию о регионализме, не позволила серьезно обсудить легитимизацию всеми сторонами политической борьбы 2004 г. сине-желтого флага как флага государственного, надпартийного, т.е. восприятие его как “своего” группами населения, традиционно ассоциировавшего его с “национализмом”. Историзация и онтологизация “двух Украин”, причем со знаками “плюс” или “минус”, оставляет такие символические сдвиги вне поля зрения. Миф “двух Украин” (т.е. Украины национально сознательной и Украины “креольской”, первая из которых является желаемой нормой), популяризированный в публикациях Мыколы Рябчука,^[6] по меткому замечанию Володымыра Кулыка, создает Другого из русскоязычных украинцев, при этом недостаточно контролируя дискриминационность языка и игнорируя отличия определяемых групп и другие линии раздела украинского общества.^[7] Харьковский социолог Татьяна Журженко, полемизируя с Рябчуком, воспротивилась идее морального размежевания по этнолингвистическому критерию, когда гражданское общество и демократия отождествляются с украиноязычием, а коррупция, теневая экономика и некачественная музыка – с русскоязычием.^[8]
Корреляцию между гражданским обществом и украинским национальным самосознанием постулирует даже такой тонкий аналитик, как Доминик Арель.^[9] Не отрицая эвристического потенциала этого подхода, все же подчеркну поспешность и недостаточную проблематизированность тезиса о событиях 2004 г. как рождении гражданского общества. Эта поспешность и уверенность очень скоро после революции сменились разочарованием, одну из причин которого чутко уловил тот же Арель: “очень может быть, что в опыте Восточной Украины есть нечто устойчивое”^[10]. Легкость перестройки, условно обозначаемой как “восточноукраинская” идентификация на основе этнической исключительности, оказалась достаточно иллюзорной. При этом ее отличия от эксклюзивной “нормы” отнюдь не означают, что эта идентификация не украинская и тем более – что она не подвержена изменениям, включению новых компонентов, их перегруппировке и т.д.
Ярослав Грыцак обратил внимание на нормальность самого наличия региональных отличий в такой большой стране, как Украина, и возможность выделить не две разные Украины, а гораздо больше.^[11] В то же время он подчеркнул некорректность выводов о глубине раскола на основании лишь двух экстремумов – Львова и Донецка. Более того, специально анализируя последнюю дихотомию, он обратил внимание на чрезвычайно важную деталь: политическая антисоветскость основной массы населения Львова может совмещаться с разделением советских патерналистских социальных и экономических ценностей.^[12] Здесь особо важен следующий вывод: “советскость” (независимо от того, как мы ее оцениваем) – не прерогатива востока или юга Украины, хотя это не отрицает важности понимания и изучения различий советской политики в разных регионах.^[13]
Таким образом, в 2004 г. тема украинского регионализма была легитимизирована в публичном пространстве. Метафора “двух Украин” помогла понять некоторые реалии, однако инструментальное политическое использование сильно проблематизировало ее научное употребление. Тем более что нередко даже в серьезных аналитических текстах она используется для представления двух окончательно сформировавшихся, замкнутых и антагонистических групп внутри Украины при игнорировании множественности ситуаций перехода и наличия всеукраинской идентификации перед внешними или внутренними социальными вызовами. Задаваемые образом “двух Украин” рамки описания социальной реальности слишком нормативны. В то же время этот образ активно используется в публичной сфере, поэтому в данном контексте более чем уместно напоминание, сформулированное Александром Эткиндом: “мифы порождают исторические следствия независимо от их достоверности, более того, независимо от их правдопобия”.^[14] В любом случае, образ расколотой страны стал главнейшим вызовом в символической политике Ющенко.
Этот образ активно эксплуатировался политическими оппонентами президента. Через некоторое время после “Оранжевой революции” облсоветы Донецкой, Запорожской, Харьковской, Николаевской, Луганской областей, а также горсоветы Харькова, Севастополя, Днепропетровска, Донецка и Луганска приняли решения о придании на подконтрольной им территории русскому языку статуса “регионального”. И хотя все эти решения имели исключительно пропагандистскую цель (решение вопроса такого уровня согласно международному и украинскому праву – исключительная прерогатива органов центральной власти), они создали очень показательную правовую коллизию. Еще при Кучме 2 мая 1996 г. Украина подписала Европейскую хартию региональных языков. Под давлением президента после неоднократных попыток 15 мая 2003 г. Верховная Рада приняла внесенный Кучмой законопроект о ее ратификации. Любопытно, что в зале парламента текст Хартии был представлен в переводе не с официальных французской и английской версий документа, а с русского перевода, который содержал существенные ошибки, противоречащие духу аутентичного документа (в частности, речь идет о зафиксированном в Хартии принципе защиты региональных или миноритарных языков, но не языковых меньшинств).^[15] Более того, принятый по настоянию Кучмы закон предписывает одинаковые меры по защите 13 языков, функционирующих в Украине, среди которых оказались “греческий” и “еврейский”, но не нашлось места для караимского, крымчацкого и ромского.^[16] Данная коллизия иллюстрирует, как европейская и либеральная риторика может быть инструментализирована с целью разжигания конфликта и противопоставления языков и регионов. Одна из особенностей украинской публичной политики – апеллирование к “европейским стандартам”, “мультикультурному сообществу свободных граждан” со стороны сил, болезненно воспринимающих сам факт украинской государственности и достаточно далеких от последовательной приверженности плюрализму и толерантности.^[17]
Безусловно, учитывая сложившуюся ситуацию, риторическую стратегию выступлений Ющенко на исторические темы определила доминанта примирения и единства нации.^[18] Как и его предшественникам, стратегию примирения и единства Ющенко следовало применить к теме Второй мировой войны. Победу над фашизмом Ющенко связывает с государственностью (“Наша Победа – это праздник украинской государственности”^[19]). Единство нации в войне постулируется если не в средствах борьбы, то в ее целях: “Олесь Гончар, Олена Телига, Олекса Берест и много других – каждый из этих и миллионов других украинцев любили свое государство, свою Украину… Вся украинская нация в едином порыве боролась за свое государство”.^[20] В этой цитате очень важны два момента. Во-первых, президент не конкретизирует, как он понимает слово “украинец”, но перечисляет исключительно этнических украинцев. Во-вторых, в один ряд поставлены советский солдат, а позднее советский писатель Олесь Гончар и поэтесса, член Организации украинских националистов, расстрелянная немцами в Бабьем Яру Олена Телига.
Декларируя единство нации в войне, Ющенко одновременно фактически признает, что такого единства не было: в обращении по случаю 63-ой годовщины УПА он подчеркнул: “Пришло время примирения и взаимного прощения в нашем обществе. Наши ветераны внесли свой вклад в уникальную победу во Второй мировой войне, в Великой Отечественной войне”^[21]. Практика совмещений, интеграции, казалось бы, антагонистических символов типична для речей Ющенко. В обращении к воинам УПА он использует советский идеологический конструкт “Великая Отечественная война”, в обращении к советским ветеранам 9 мая 2005 г. в перечне тех, кто, по мнению президента, мечтал об украинской государственности, наряду с Богданом Хмельницким, Владимиром Великим и Ярославом Мудрым упомянут Иван Мазепа – архетипичный антигерой имперской и советской версий украинского прошлого. Верхом же интегративности является упоминание в одном перечне в связи с тем же тезисом о единстве украинского народа в войне генерала Николая Ватутина, убитого партизанами УПА, и главнокомандующего УПА Шухевича.^[22]
Новацией речей Ющенко по сравнению с выступлениями Кучмы стало упоминание о Холокосте (без вопроса об участии в нем украинцев) и советских репрессиях против крымских татар: “Убежден, что в этот день нуждаются в словах солидарности наши соотечественники – крымские татары, которых с особенным цинизмом коснулась и война, и послевоенные репрессии”.^[23] Следует отметить, что и риторика примирения, и упоминания о Холокосте имели минимальный общественный резонанс. 11 сентября 2006 г. под Луцком был установлен памятный знак примирения бойцов УПА и советских солдат^[24] – один из немногих ответов на инициативы президента. Школьные учебники истории Украины упоминают о сотрудничестве УПА и советских партизан и преуменьшают их противостояние, но по-прежнему избегают темы Холокоста. В учебниках же всемирной истории Холокост появляется, но как событие, не касающееся Украины. По мнению Йогана Дитча, среди причин такого отсутствия – сама нациоцентричная структура преподаваемой в школе украинской истории; опасения, что рассказ о Холокосте может сильно расшатать трагическую концептуализацию украинского прошлого и привнести в нее “состязательность жертв”, которая, кроме прочего, бросит тень на украинское национальное движение.^[25]
Тема, имеющая для Ющенко принципиальное символическое значение: официальное признание на международном уровне массового голода 1932-33 гг. “геноцидом украинского народа”. Такой символический акт уже осуществили более 10 стран, причем украинский парламент сделал это после своих коллег из Эстонии, Канады, Аргентины, Венгрии, Италии, Литвы.^[26] Верховная Рада признала Голодомор геноцидом 28 ноября 2006 г. – и это решение стало еще одним примером ситуативности и сиюминутной политической детерминированности подхода к символическим вопросам. В день рассмотрения законопроекта в парламенте Компартия Украины сразу покинула заседание, а первая попытка поставить президентский закон на рассмотрение даже не набрала достаточного количества голосов. Крупнейшая и оппозиционная к Ющенко фракция Партии регионов заявила, что признает факт искусственного голода, но не геноцида или этноцида. Тем не менее глава Верховной Рады и председатель Социалистической партии Александр Мороз заявил: “Мы не можем голосовать за этот закон в количестве 230 или 250 голосов. Мы должны проголосовать все. Парламент не должен замалчивать правду. Не имеет права”. Именно благодаря Морозу закон был-таки принят 233 голосами “за” (“за” голосовали депутаты пропрезидентской “Нашей Украины”, Блока Юлии Тимошенко, уже вошедшие в коалицию с “Регионами” социалисты и двое депутатов от Партии регионов – Анна Герман и Тарас Черновил).^[27] При этом депутаты по рекомендации Мороза заменили в тексте президентского законопроекта слова “геноцид украинской нации” на “геноцид украинского народа”, вновь не рационализировав свою логику. Согласно принятому закону, “Голодомор 1932-33 гг.” был “нечеловеческим способом ликвидации миллионов украинцев, явился подтверждением преступной сущности тогдашней власти”, а его публичное отрицание следует квалифицировать как “кощунство над памятью миллионов жертв и оскорбление достоинства украинского народа”.^[28] Таким образом, процесс принятия закона ярко продемонстрировал, как правовые категории (а понятие “геноцид” было определено еще в 1948 г. Конвенцией ООН “О предупреждении преступления геноцида и наказании за него”) становятся инструментом символической политики без серьезного анализа их правового содержания!
Попытка институционализировать память о советских репрессиях и голоде была предпринята в создании Института национальной памяти. Хотя идеи подобных органов выдвигались и раньше, созданный в мае 2006 указом Ющенко Институт национальной памяти не стал предметом широкой общественной дискуссии. Его задачей указ определил “реализацию государственной политики в сфере возрождения и сохранения национальной памяти украинского народа”, “помощь во всестороннем изучении истории украинской нации, в том числе репрессий против нее тоталитарных режимов”, “распространение объективной информации по истории Украины в мире”.^[29] Изначально в концепции Института (который более чем за год существования пока не успел заявить о себе конкретными программами или идеями) заложены принципы этнизации памяти и виктимизации украинской истории. Ни в указе, ни в публичных выступлениях в контексте Института не упоминались ни изучение репрессий против различных национальных групп на территории современной Украины, ни проблемы люстрации или передачи в его ведение архивов КГБ. Таким образом, вместо активной и осознанной политики памяти на Институт возложены сугубо декоративные функции, однако даже они фактически незаметны в общественной жизни страны.
Аналогичный, по преимуществу декоративный характер имели другие громкие символические инициативы Ющенко: призывы к созданию Единой Поместной Украинской Православной Церкви; идея национального музея – “украинского Лувра” под названием “Музейный арсенал”; восстановление Батурина – резиденции Мазепы, сожженной войсками Петра І в 1708 г.; создание серии музеев трипольской культуры – неолитической земледельческой цивилизации, описываемой в научно-популярных и учебных изданиях как прямая предшественница украинцев.^[30]
В настоящее время политическое противостояние в Украине, имеющее место в атмосфере плюрализма и относительной свободы слова, очень часто одевается в исторические убранства. В условиях, когда вместо конкуренции идеологий политические партии предлагают практически идентичный набор популистских лозунгов, история оказывается незаменимым инструментом разграничения и поляризации.
Начиная с 2006 г. Украину охватила война памятников, ставшая отражением политического плюрализма, одно из проявлений которого – противостояние президента и правительственной коалиции, или, в терминологии политических партий, соответственно, “Нашей Украины” и Партии регионов. При этом каждая из сил зарезервировала свой кусочек прошлого. Первая поддерживает исторические инициативы, ассоциирующиеся с национальным движением, фигурами, часто замалчиваемыми в советской версии прошлого; вторая – на стороне советских и иногда ассоциируемых с Российской империей символов. Противоположные символические инициативы принимают форму монологов по поводу предложений оппонента и совершенно глухи к пониманию позиции другой стороны. Причем третья крупнейшая политическая сила – Блок Юлии Тимошенко – гораздо менее активна в “боях за историю”. Внеисторично используя образ Жанны д’Арк, Тимошенко старается избегать обсуждения украинских исторических проблем и акцентирует внимание на социальной тематике современности, тем самым стремясь привлечь максимально регионально широкий электорат.
Ответом на призывы Ющенко к примирению ветеранов, воевавших во Второй мировой по разные стороны фронта, стало решение контролируемого Партией регионов Харьковского областного совета о демонтаже всех памятных знаков, связанных с ОУН и УПА, принятое в октябре 2006 г. Материализовали волю облсовета неизвестные, демонтировавшие 20 декабря того же года небольшой памятный знак УПА, установленный еще в 1992 г. в харьковском Молодежном парке.^[31] На следующий день местные газеты получили анонимное электронное письмо, на основании которого памятный знак был обнаружен в яме неподалеку от места демонтажа и восстановлен.
Более острый ответ на президентские инициативы предложил городской совет Симферополя, поддержав 21 июня 2007 г. инициативу Компартии и пророссийской организации “Родина” об установлении на центральной – Советской – площади памятника “жертвам советского народа, павшим от рук пособников фашистов” ОУН-УПА, “Выстрел в спину”. Инициаторы открытия нового памятника объяснили свои мотивы так: “Данный памятник станет достойным ответом крымчан всем тем мракобесам, которые сегодня желают переписать, оклеветать историю советского народа, переврать летопись Великой Отечественной войны, предать забвению ее героев, внести смуту, призвать к примирению с пособниками фашистов вояками ОУН-УПА”.^[32] В итоге 14 сентября 2007 г. монумент был открыт при участии главы Компартии Петра Симоненко.^[33]
5 июля 2007 г. Харьковский облсовет поддержал симферопольских коллег и призвал “прекратить героизацию воинов УПА”.^[34] Накануне депутаты облсовета от Прогрессивной социалистической партии Наталии Витренко высадили в харьковском сквере Победы десять саженцев голубой ели, заложив “аллею памяти жертвам украинского народа, погибшим от рук ОУН, УПА и иных пособников гитлеровского фашизма”.^[35]
В Полтаве в политическое противостояние тех же политических игроков вмешался суд. 2 июля 2007 г. хозяйственный суд Полтавской области признал неправомерными действия Полтавской областной государственной администрации (во главе с назначенным президентом губернатором Валерием Асадчевым) по установлению памятного знака Симону Петлюре на месте будущего памятника главе украинской Директории. Свое решение суд аргументировал тем, что администрация не согласовала местоположение знака с горсоветом, в компетенции которого находятся подобные вопросы и большинство в котором составляют депутаты от Партии регионов. Одновременно суд не удовлетворил требование горсовета о демонтаже памятного знака, но обязал воздержаться от возведения памятника до согласования всех документов.^[36] Но уже 19 сентября тот же суд обязал обладминистрацию освободить земельный участок от памятного знака.^[37] Если Петлюра оказался для Полтавы слишком конфликтной фигурой, проблем с присвоением почетного гражданства уроженцу Полтавы Андрею Данилко (создателю образа Верки Сердючки) не возникло.
На юге Украины уже “Наша Украина” стала оппонентом инициатив регионалов. 2 июня 2007 г. ко Дню города в Симферополе был установлен памятный знак на месте будущего памятника Екатерине ІІ. Крымская организация “Нашей Украины” призвала горсовет на несколько лет отказаться от возведения памятника, который способен “вызвать гражданский конфликт на межнациональной почве”. Аргументация этого тезиса по иронии содержит множество клише брежневской эпохи: “Убийство мужа, бесконечные толпы “фаворитов”, некоторые из которых на миллионы опустошали государственную казну, – это факты, популяризация которых не повлияет позитивно на общественную мораль во время распространения СПИДа и развития коррупции”.^[38] Наиболее активный протест против возведения памятного знака выразили крымские татары. Глава Меджлиса крымскотатарского народа и депутат от “Нашей Украины” Мустафа Джемилев обсудил вопрос памятника Екатерине с Генеральным прокурором Украины, отметив, что его возведение было бы идентично установлению в столице России памятника хану Девлет-Гирею, трижды сжигавшему Москву.^[39]
Инициатива восстановления в Одессе памятника основателям города с фигурой Екатерины II в центре имела ряд существенных особенностей. Во-первых, в данном вопросе неожиданно негативную позицию заняли коммунисты, осудившие очистку места для монумента методом перенесения памятника героев-потемкинцев, выступивших в 1905 г. “против царской России – тюрьмы народов”.^[40] Во-вторых, инициатором восстановления памятника стал уже упоминавшийся мэр Одессы Эдуард Гурвиц, вернувшийся к власти вследствие “Оранжевой революции”. Что еще важнее, свою позицию Гурвиц аргументировал “исключительно” восстановлением исторического облика Одессы.^[41] Как и в Симферополе, “Наша Украина” и ряд общественных организаций осудили идею памятника Екатерине как оскорбляющего чувства украинцев и крымских татар. Сам президент Ющенко посчитал уместным обратиться к одесской власти с просьбой “не открывать памятник Петру Первому или там кому следующему”, добавив: “Давайте уважать свою историю, давайте помнить, что мы украинцы”.^[42] Партия регионов инициативу одесских властей поддержала. Отвечая на вопрос о причинах поддержки его партией возведения памятника “российской императрице, которая уничтожила украинскую государственность”, Виктор Янукович сказал: “Историю нужно уважать”.^[43]
В данном контексте важен вопрос, где возможен исторический консенсус, где игра на исторических стереотипах не может принести политических выгод. Почему никакого конфликта не вызвало открытие в Одессе 7 декабря 2006 г. памятника Ивану Франко? Почему еще в середине 1990-х гг. в Днепропетровске был на высшем официальном уровне открыт памятник молодому Тарасу (в современной Украине, где футбол играет не последнюю интеграционную роль, уточнение инициала имеет смысл!) Шевченко? Почему по всей Украине легитимными являются такие исторические персонажи, как Богдан Хмельницкий и Леся Украинка? Ответ прост: во всех этих случаях на символическое использование данных персонажей имеется советская санкция (при всей амбивалентности советских игр с украинским национализмом). Преодолеть границы этой санкции и получить хотя бы относительную всеукраинскую весомость удалось только Михаилу Грушевскому, во многом благодаря мифу “первого президента”, достаточно активно распространяемому с начала 1990-х с целью легитимизации самого института президентства. И даже принимая во внимание, что прочтение памятников Шевченко во Львове и Донецке будет отлично, сама эта фигура несет скорее объединительный, чем конфликтный заряд, и советское становится тем, что объединяет Украину.
Главной и достаточно очевидной особенностью постсоветской трансформации Украины представляется ее гетерогенность (по-прежнему до конца не продискутированная и не концептуализированная). В Украине не было общественных дискуссий ни об “исторической политике”, ни о “культуре памяти”. В большинстве символических мероприятий, инициированных разными уровнями власти, достаточно легко прочитывается ситуативная политическая мотивация. Ритуализированные в неосоветском духе официальные мероприятия демонстрируют отсутствие перспективной стратегии и осмысленной идеологии. Тактика же состоит в постепенном все более глубоком осознании безуспешности широкой, надрегиональной общественной поддержки слишком однозначных формул. В то же время спасительная многозначительность и симбиоз национального и советского нарративов не позволили содержательно обсуждать и реализовывать на государственном уровне ни “украинскую национальную идею”, ни принципы “политической нации”. Эти концепты остаются прежде всего риторическими фигурами, которые используются преимущественно манипулятивно.
Неопределенность украинского общества по поводу большинства базовых исторических вопросов определила принципиальное отличие украинской трансформации от трансформации западных соседей Украины, ныне членов Евросоюза: Польши, Венгрии, Чехии, Словакии, Румынии. Ситуативность политических стратегий свела до минимума использование истории как фактора правового суждения. Дебаты ни по одному из самых острых исторических вопросов (реабилитация ОУН-УПА, признание искусственного голода 1932-33 гг. геноцидом, осуждение коммунистической идеологии и политики СССР) не были перенесены в залы суда. Отсутствие правовой экспертизы и юридического вердикта по поводу прошлого отражают описанную выше более или менее осознанную властями линию на сохранение неопределенности как способа избежания общественного конфликта. Гетерогенность общественного отношения к прошлому своеобразно отразилась в серии законодательных актов (как, например, закон о ратификации Европейской хартии региональных языков или о признании Голодомора “геноцидом украинского народа”), где переплелись европейские стандарты, национально-государственная логика и советское наследие.
События “Оранжевой революции”, с одной стороны, показали мобилизационный потенциал национализма и демократических лозунгов, с другой – максимально обострили проблему многообразия регионов, не сводимого ни к абсолютным формулам “соборности”, ни к антагонистическому образу “двух Украин”. Вызов, на который украинское общество и элиты пока не имеют ответа: как увидеть региональное многообразие не конфронтационно и во взаимно дискриминирующих категориях, а в богатстве инаковости; как принять Другого как вариант нормы; не как угрозу, а как шанс для страны. Не менее серьезный вызов – увидеть резерв внутренней мобилизации общества перед воображаемой (или реальной) внешней угрозой и динамику идентификационных процессов, определяемых не только официальной политикой памяти и местной контрпамятью, но и множественностью и многоуровневостью социокультурной включенности индивида в жизнь общества.