II. “ТУРКЕСТАНСКИЙ АЛЬБОМ” АЛЕКСАНДРА ЛЮДВИГОВИЧА КУНА (1871-1872) И ДРУГИЕ КРУПНЫЕ ФОТОГРАФИЧЕСКИЕ ПРОЕКТЫ К. П. ФОН КАУФМАНА

АЛЬБОМ НЕ ХУЖЕ ИНДИЙСКОГО...

Усилия К. П. фон Кауфмана по укреплению позиций туркестанского генерал-губернаторства как важной части российской империи предусматривали и определенные акции в метрополии. Эти акции являлись пропагандистскими по своей сути и были адресованы широкому кругу лиц, от царской семьи и исследователей различного профиля до отечественной и зарубежной публики. Большую роль в них играли разные виды визуального искусства. Разнообразные выставки, художественные полотна, скульптурные инсценировки и фотографии должны были, как думалось, с большей наглядностью представить все грани туркестанской жизни.^[1]
Искусству фотографии здесь принадлежало особое место. Будучи одним из новейших высокотехнологичных изобретений Европы, фотография обещала, с одной стороны, документальность, беспристрастность и, соответственно, “научность” отображения реальности, а с другой стороны делала возможным создание тотальной, систематической и однородной панорамы вновь завоеванных территорий. В этом фон Кауфман сходился с российскими исследователями, приступившими к изучению Туркестана:

“фотографические рисунки, – писал А. П. Федченко фон Кауфману 8 февраля 1870 года, – единственные дают возможность вполне ознакомить с тамошней природой и физиономией страны... [И]зучение населения в естественноисторическом отношении, оттенки полных действия образа жизни и занятий не могут быть выражены никакими описаниями и изложениями без помощи фотографий.”^[2]

Идея представить наиболее полным образом весь Туркестан в рамках одного фотографического альбома исходила от К. П. фон Кауфмана. Позднее в сопроводительном письме к фотографическому Туркестанскому альбому, многократно преподносившемуся официальным лицам, он так объяснял свою мотивацию:

“Вступив в 1867 году с Высочайшего государя соизволения в управление Туркестанским генерал-губернаторством и считая одной из главных обязанностей первой администрации в наших среднеазиатских владениях всестороннее ознакомление России с этим новым не известным ни для кого краем, я в числе многих как уже осуществленных, так еще и не осуществленных мер предпринял составление фотографического альбома.... [Этот последний] дает возможность подробно и наглядно ознакомиться с различными не лишенными интереса местностями и с разнообразными народностями вновь покоренных земель в Средней Азии. К альбому прилагается текст, который мог бы служить подспорьем при рассмотрении рисунков, ибо некоторые из них, по новизне своего содержания, могут быть не совсем понятны для не знакомой с краем публики.”^[3]

Как и другие проекты по созданию российских колониальных архивов Туркестана, эта затея не была оригинальной идеей фон Кауфмана, но скорее реализацией на территории российских владений моделей, отработанных в колониях других европейских держав. В частности, как указывает Хитер С. Зоннтаг (Heather S. Sonntag), создание фотографических архивов практиковалось в Индии, начиная с генерал-губернатора лорда Джона Каннинга (John Canning).^[4] Наличие европейских образцов не отрицалось и самими создателями альбома:

“предполагалось по первоначально составленному обширному плану постоянно дополнять этот альбом и довести его до того совершенного и законченного вида, в каком находится известный индийский альбом.”^[5]

Вместе с тем, альбомания была напрямую связана с экспозиционной деятельностью в форме “колониальных выставок”. Россия с успехом применяла европейские выставочные образцы в отношении своей Средней Азии.^[6] Неслучайно на русской почве генезис идеи фон Кауфмана восходит, согласно исследованиям Хитер С. Зоннтаг, к более раннему альбому фотографа М. К. Приорова, составленному в 1866-1867 годах для показа на Московской этнографической выставке 1867 года. Частично воспроизведенный в книге Петра Ивановича Пашино Туркестанский край в 1866 году. Путевые заметки (Санкт-Петербург, 1868), альбом Приорова был включен позднее в Туркестанский альбом К. П. фон Кауфмана.
Вместе с тем, не стоит забывать и честолюбивые амбиции первого туркестанского генерал-губернатора. Создаваемый им образ был не просто образом “русского Туркестана”, это был прежде всего образ “Туркестана Кауфмана”, ставший для многих его сослуживцев символом “поистине Периклова века Туркестанского края”.^[7]

“МАРКЕТИНГОВАЯ СТРАТЕГИЯ” К. П. ФОН КАУФМАНА ПО СОЗДАНИЮ И РАСПРОСТРАНЕНИЮ “ТУРКЕСТАНСКОГО АЛЬБОМА”

Реализация проекта была поручена первоначально санкт-петербургскому ориенталисту Александру Людвиговичу Куну (1840-1888), находящемуся с 1868 года в распоряжении генерал-губернатора в качестве титулярного советника.^[8] Под его прямым руководством и неустанным контролем фон Кауфмана несколько военных и профессиональных фотографов^[9] в 1871-1872 годах фиксировали все уголки новых российских владений, продвигаясь буквально по пятам военных отрядов с тем, чтобы, охватив огромные территории между Оренбургом, Кульджой, Семипалатинском и Самаркандом, завершить работу в Чимкенте, Аулиеате и Казалинске. Многочисленные технические трудности, встреченные в ходе фотографирования отдаленных местностей, упоминались в сопроводительном письме (1873 года) Кауфмана к альбому, где говорилось о не очень высоком качестве отдельных

“фотографических снимков, которые не могли быть удовлетворительны по многим причинам, в числе коих главным образом заключаются странствование составленной с большим усилием и с пособием местных средств фотографии по малоустроенным местностям в течение двух лет.”^[10]

Начатое в Ташкенте благодаря привезенным А. Л. Куном из метрополии фотоматериалам, печатание фотографий несколькими “печатниками” было продолжено в Санкт-Петербурге. Под особым контролем туда переправили 6 сундуков со стеклянными негативами, с которых предполагалось отпечатать 16.200 оттисков, а также провести работы по ретушированию снимков, брошюровке и переплету альбомов. “Вольнонаемный сартовский мирза” должен был находиться в Петербурге с 1 июня по 1 октября 1872 года для “делания мусульманских надписей на картинах”.^[11] За последними этапами подготовки Туркестанского альбома с января 1873 года наблюдал старший чиновник особых поручений Михаил Иванович Бродовский, подключившийся к делу, поскольку серьезное запаздывание по контрактам, подписанным А. Л. Куном с литографией Аргамакова и фотографией Петрова, ставило под угрозу всю задумку Кауфмана.^[12]
Как писал Кун в итоговой докладной записке от 23 декабря 1871 года, первоначально

“Туркестанский альбом должен [был] состоять из пяти частей: 1-я – Самаркандские древности; 2-я – Археологический альбом Сыр-Дарьинской области; 3-я – исторический альбом русских завоеваний в Средней Азии; 4-я – этнографический альбом туземного населения в русских владениях Средней Азии и 5-я – промысловый альбом туземного населения в русских владениях Средней Азии. Из этих пяти частей, обнимающих наглядно почти всю туземную жизнь русского Туркестана, Ваше Высокопревосходительство [К. П. фон Кауфман. – С.Г.] ввиду обширного размера альбома изволили приказать составить для определенного назначения небольшой компактный альбом Туркестанского края в 100-150 видов.”^[13]

Как и проектировал фон Кауфман, фотографии сопровождались текстом. К этнографической части альбома Кун составил “Этнографические заметки русского Туркестана”; к промысловому отделу М. И. Бродовский написал “Заметки о промышленной деятельности у туземцев” (в опубликованном виде – “Промыслы у Среднеазиатцев”); археологическую часть сопровождал очерк Куна и Н. В. Богаевского “Материалы для Самарканда и его окрестностей”; фотографиям древностей Сырдарьи сопутствовали “Заметки об остатках древностей в Сыр-Дарьинской Области” Куна (при печати оба текста были объединены в один под названием “Материалы для археологического описания древних памятников Сыр-Дарьинской Области и Зарафшанского края” за подписью Куна); история завоеваний русскими Средней Азии (“Очерк движения русских в Среднюю Азию”), прилагавшаяся к историческому альбому, была написана М. А. Терентьевым.^[14] Фотоальбомы и тексты также дополнялись картами, планами и несколькими документами на “туземных языках”.^[15] В законченном варианте этот колоcсальный фотографический проект включал в себя шесть альбомов, сгруппированных в четыре отдела: этнографический (2 тома), археологический (2 тома), исторический и промысловый.^[16]
Фон Кауфман также определил тираж и схему последующего распределения всех шести составляющих фотографического проекта. Полная версия альбома (45 х 60 см), включающая в себя пять вышеуказанных частей и 1400 снимков, должна была появиться в 7 экземплярах.^[17] Этот полный альбом фон Кауфман первоначально предполагал поднести в дар царю, цесаревичу-наследнику и военному министру, а остальные 4 экземпляра предполагалось оставить “на экстренный случай” в Туркестане. Однако позднее фон Кауфман решил отправить в Россию 5 экземпляров и оставить в Туркестане только два альбома.^[18] В качестве отдельного исторического альбома было решено напечатать 25 экземпляров части, посвященной российскому завоеванию Средней Азии (первоначально предусматривался тираж в 50 экземпляров). 7 таких альбомов должны были остаться в Туркестане, а остальные 18 – в России. Небольшой альбом в 100-150 фотографий планировалось отпечатать в 50 экземплярах, из которых 10 предполагалось оставить при фотографии в Ташкенте, а остальные 40 переслать в Россию.^[19]
Однако изначальные планы изменились. Оставив себе лишь один полный экземпляр, фон Кауфман передал оставшиеся шесть альбомов в дар российскому императору, наследнику-цесаревичу, в Императорскую публичную библиотеку, в Академию художеств, в Ташкентскую публичную библиотеку и в Политехнический музей в Москве (последнее учреждение занимало особое место в амбициозных планах К. П. фон Кауфмана, регулярно пополнявшего его коллекции – официальную “витрину” Туркестана в метрополии^[20]). Он писал:

“…озабочиваясь, чтобы собранный по моему поручению материал “Туркестанского альбома” не остался бесследным для общества, я, предоставив в распоряжение ученых обществ: Географического – негативы этнографического, промыслового и исторического, а Археологического – негативы археологического альбома, просил эти общества принять на себя труд по изданию означенных альбомов. В видах же сохранения целости собранной коллекции негативов “Туркестанского альбома” как материала одного труда я решил обусловить, чтоб все негативы хранились в одном учреждении, именно в Императорской Публичной Библиотеке.”^[21]

Согласно тому же сопроводительному письму 1873 года, К. П. фон Кауфман предпринял и другие шаги к еще более широкому распространению своего “фотографического детища”, разместив в разных учреждениях 50 экземпляров сокращенных альбомов, содержавших наиболее яркие фотографии из первой версии.^[22] Их получателями, помимо всех членов семьи царствующего дома Романовых, стали все ключевые министры Российской империи, а также непосредственные подчиненные фон Кауфмана, управляющие отдельными областями Туркестана.^[23] Небольшая выборка из альбома была представлена во время Политехнической выставки в Москве в 1872 году.^[24]
Общая стоимость проекта, оплаченного из доходов Зерафшанского округа, намного (как это обычно бывало с задумками фон Кауфмана) превысила предварительные расчеты, составив 9627 рублей 51 коп.^[25] Однако резонанс от продуманного распространения альбомов, растянувшегося вплоть до 1875 года, оправдал все затраты. Восторженные отзывы следовали один за другим. По словам крупнейшего художественного критика Владимира Стасова, “кроме интереса крайней редкости”, альбом представлял

“еще и интерес научный и художественный: здесь заключено огромное количество видов с натуры, изображений архитектурных, народных типов: киргиз, калмыков, монгол, афганцев, евреев, персиян, туркестанцев и т.д., представления народных обычаев и занятий, промыслов, религиозных обрядов, увеселений, костюмов и т.д. Всё вместе ожидает добросовестного издателя для того, чтобы пустить этот богатый материал в общее употребление; ученых, чтобы его разъяснить; художников, чтобы воспользоваться им для созданий искусства.”^[26]

Комментаторы не забывали и про педагогические и пропагандистские аспекты этого “удивительного собрания”:

“замечательное и в высшей степени поучительное издание [это] займет, без сомнения, почетное место в числе прочих памятников неустанной и просвещенной деятельности Вашей на поприще распространения в нашем Отечестве и в ученом мире точных сведений об отдаленном крае, вверенном Вашему управлению. Раскрывая перед нами бытовые особенности племен и стран, до русского владычества едва известных по имени, подобное издание, наряду с разнообразными учеными исследованиями, исполненными благодаря вашему покровительству, может по справедливости считаться нравственным результатом успехов нашего оружия в Средней Азии.”^[27]

Именно такой реакции и ожидали фон Кауфман и выполнявшие его поручение Кун и Бродовский. Во введении к Туркестанскому альбому они писали, что открытие Средней Азии, если не считать отдельных сведений “арабских географов десятого и последующих веков” и наблюдений “посланника Генриха III Кастильского Гонзалеса-де-Клавихо”, было сделано “исключительно” усилиями русских. Оно началось с XVI века, продолжилось в Петровскую эпоху, но особенно активизировалось после завоевания Средней Азии:

“Занятие г. Ташкента, а за ним г. Самарканда открыло русским исследователям Средней Азии обширное поле для всестороннего ознакомления с краем, составлявшим столь долго для людей науки предмет жадных стремлений их любознательности.”^[28]

Порядок расположения текстов в альбоме также подчеркивал “просветительский” характер русского присутствия в Азии. О том же говорило использование фотографий из Туркестанского альбома организаторами выставок. Так, например, многие фотографии были представлены в Туркестанском павильоне Политехнической выставки 1872 года. Сопровождавшие выставку программные объяснения, каталоги, панно и газетные отзывы однозначно задавали единую траекторию интерпретации сконструированного на выставке паноптикума русского Туркестана. Отдавая должное великим цивилизациям прошлого Средней Азии, пришедшим к началу XIX века в полный застой, российские “устроители края” констатировали явный упадок среднеазиатского общества, не способного более заботиться о своих собственных исторических памятниках, которые на глазах превращались в руины. Не остались незамеченными “варварские нравы”, “примитивные обряды” и “незатейливый быт” “среднеазиатцев”, а также “отсталость” используемых ими технологий при наличии богатого природного потенциала страны. Последнее, помноженное на “русскую предприимчивость и энергию”, обещало блестящие перспективы приобщения к “европейской модернизации”. Залогом такого приобщения являлось российское завоевание.^[29] “Национальная” русская перспектива этого колониального фотографического проекта и желание самоутверждения в европейском сообществе были его стержневыми идеями.
В этом контексте становится ясен внутренний подтекст предложения министра финансов М. Х. Рейтерна в 1873 году отправить Альбом на Венскую всемирную выставку:^[30] вне всяких сомнений, именно этот тип документации должен был сыграть решающую роль в формировании образа “русского Туркестана” и вывести Россию в ранг великих европейских держав.
Однако завоевание Средней Азии продолжалось, и Туркестанский альбом уже не представлял все российские владения в регионе. Для исправления этого недостатка было решено дополнить его отдельными приложениями, которые также разослали ключевым фигурам империи (так, в апреле 1875 года распространили первый выпуск приложений к Туркестанскому фотографическому альбому, содержавший раздел “Технические производства в Туркестанском крае”^[31]). Однако эта тактика не оправдала себя: в отличие от библиографической утопии Межова, идея тотальной фотографической коллекции, исчерпывающе представляющей регион, чрезвычайно быстро потерпела полное фиаско.
В то же время фотофиксация отдельных аспектов туркестанской жизни в виде тематических альбомов стала обычной практикой. На смену Туркестанскому альбому пришла серия не связанных между собой фотографических коллекций. В 1874 году по приказу фон Кауфмана подпоручик третьего Туркестанского стрелкового батальона Кривцов за 1200 рублей изготовил 100 экземпляров альбома Виды и типы Хивинского ханства. Альбомы вышли в разнообразных переплетах (сафьяновые с шелковой подкладкой или без подкладки, а также коленкоровые),^[32] и, как писал в благодарственном письме от 3 июля 1874 года Кавказский отдел Императорского русского географического общества, “наглядно знаком[ил] со страною, только что открытою для науки и цивилизации подвигами русских войск”.^[33] В том же 1874 году появился Самаркандский альбом;^[34] в 1876 году штабс-капитан 8-го батальона Савенков выразил желание сделать альбом Видов Амударьинского района по примеру Хивинского альбома Кривцова,^[35] вслед за которым появилось множество других альбомов с “видами” и “типами” Туркестанского края. Большая часть фотографий из этих изданий тиражировалась в виде почтовых открыток, окончательно перейдя в сферу визуальных клише массовой культуры.^[36]

СТРУКТУРИРОВАНИЕ НАУЧНЫХ ЗНАНИЙ КОЛОНИАЛЬНОЙ АДМИНИСТРАЦИЕЙ

Поток фотографических изображений оказывал влияние не только на массовую культуру, но и на научные представления, устанавливая взаимозависимость власти и производителей знания. Так, после получения сокращенного Туркестанского, а также Хивинского и Самаркандского альбомов председатель Императорского русского археологического общества Василий Григорьев (1816-1881) писал фон Кауфману, что общество “употребит со своей стороны свои старания к тому, чтобы археологические вопросы, возбуждаемые изданными при Вашем содействии альбомами”, в том числе и об арийских корнях русских, были разрешены.^[37] “Фотографическое детище” фон Кауфмана было воспринято как строго научная фиксация Туркестана: многие высшие учебные и научные заведения России и Европы выразили желание получить его в дар для своих коллекций, не осмеливаясь на покупку издания, цена которого по слухам составляла 1500 рублей (за полный Туркестанский альбом – хотя ни он, ни сокращенные версии никогда не предназначались к продаже).^[38] Стараясь удовлетворить все запросы в соответствии с наличием в резервах генерал-губернаторства сокращенной версии альбома,^[39] в январе 1874 года фон Кауфман решил передать свой собственный полный экземпляр Туркестанского альбома одному из просителей – восточному факультету Санкт-Петербургского университета, “предполагая, что там он принесет более пользы”.^[40] Посредником при передаче выступил министр народного просвещения Дмитрий Алексеевич Толстой (1823-1889; министр в 1866-1880 годах), что придавало акции особую политическую значимость. Благодарность не заставила себя ждать: вскоре К. П. фон Кауфман был избран почетным членом Санкт-Петербургского университета.
В более непосредственной форме участие фон Кауфмана в структурировании научных знаний и в обеспечении взаимодействия власти и науки прослеживается в истории с подготовкой серии антропологических альбомов. Так, в частности, президент Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге граф Федор Петрович Литке в своем письме фон Кауфману от 6 марта 1880 года попросил о составлении специального антропологического альбома для Музея этнографии и антропологии при Академии наук с “фотографиями типов инородцев”:

“В настоящее время для этнографических разысканий и для решения вопросов о взаимном родстве различных племен и народов весьма важное значение имеет сравнительное изучение строения и склада их лиц, причем современное развитие и распространение фотографического искусства облегчает собирание материалов для подобных исследований. Поэтому во всех антропологических и этнографических музеях Европы отводится ныне важное место коллекциям фотографий народных типов. В Музее Этнографии и Антропологии при Императорской Академии наук уже положено основание подобной коллекции, при составлении которой Академия преимущественно заботится о полноте оной в отношении типов многочисленных и разнообразных племен, населяющих Империю, и уже успела достигнуть в сем отношении значительного успеха, однако в этой коллекции до сего времени, к сожалению, вовсе не имеется типов различных инородцев Туркестанского края. Такой пробел тем более прискорбен, что племена и народы, населяющие помянутый край, до сего времени еще мало исследованы и что ознакомить с ними науку составляет прямую обязанность Академии наук как высшего ученого учреждения в государстве, приобретшем этот край и открывшем его для образованного мира.”^[41]

Следуя избранной роли “просвещенного устроителя Туркестана”, фон Кауфман вновь принял на себя все расходы, связанные с подготовкой нового антропологического альбома, поручив его реализацию фотографу Владиславу Козловскому, уже работавшему над созданием специального Альбома типов народностей, населяющих Туркестанский край для третьего международного конгресса ориенталистов в Санкт-Петербурге.^[42] Однако Кауфман не был только меценатом, выделившим 238 рублей на 119 фотографий без переплета, представляющих по две фигуры на каждом снимке, и подарившим в августе 1880 года альбом академическому музею (а также многим российским и зарубежным научным обществам, в частности – Венскому географическому) “для изучения любопытных племен”.^[43] Вполне возможно предположить, что при подготовке этого альбома фон Кауфман использовал существующие наработки В. Козловского или, как минимум, отработанную в ходе подготовки альбома для третьего международного конгресса ориенталистов в Санкт-Петербурге в 1876 году методику. Тогда В. Козловскому запретили самостоятельно выбирать персонажей для фотографирования: “во-первых, по причине недостатка у него необходимых сведений, а во-вторых, потому, что частному лицу невозможно достать требуемых типов”. Выбор “туземцев” по распоряжению генерал-губернатора осуществляли подчиненные фон Кауфману офицеры, которые по своему усмотрению направляли к Козловскому “наиболее типичных по физиономии” представителей среднеазиатских народов “с запиской, в которой... обозначалось их имя, возраст, местожительство и народность, а также у узбеков и род”; при этом ориентировались на запрос ученых, требовавших обязательного представительства в фотоколлекции четырех персонажей (2 мужчин и 2 женщины), репрезентативных для “таджиков, ягнобцев, узбеков, афганцев, цыган-люли, евреев и сиагтуши”.^[44]
Таким образом, выделение “среднеазиатских типов” отдали на откуп офицерской элите, которая, в свою очередь, нередко переадресовывала эту задачу гарнизонным офицерам, имевшим в большинстве своем самые приблизительные представления о таксономических единицах “научной” антропологии и академическом ориенталистском дискурсе. Однако, будучи на переднем плане наступательных операций, воплощая собой прямое доминирование и неприкрытое насилие (в отличие от фотографа, они могли вырвать из обыденной жизни и принудительно заставить сфотографироваться любого носителя “типичной физиономии”), офицеры нижнего звена также являлись наилучшими знатоками местных практик. Заимствуя отдельные элементы языков самоописания местного населения и отталкиваясь от собственного колониально-фронтирного опыта и знания, они выделяли по своему усмотрению границы создаваемых антропологических объектов, фиксировали различия и легитимировали сконструированные категории по тем же самым схемам, которые практиковались в рамках системы военно-народного управления на Кавказе. Принадлежность избранных персонажей к определенной “народности” офицерство фиксировало в сопроводительных записках; после фотографирования эта фиксация обретала статус “объективной реальности”, чтобы затем, в результате публикации и многократных воспроизведений, превратиться в научную категорию, в свою очередь служащую основой для последующих отборов “среднеазиатских типов” для фотографической фиксации. Таким образом, распространяясь на разных уровнях академических и политических ориенталистических дискурсов и проекций, начатое низшим офицерством конструирование “Другого” легитимировалось в ходе раскручивания визуально-таксонометрической спирали.
Условность и случайность такого процесса конструирования “среднеазиатских типов”, которым в секретных сводках то же офицерство приписывало определенный набор моральных качеств, хорошо иллюстрирует репрезентация “ягнобцев” в фотографическом паноптикуме. Генерал Арендоренко, ответственный за их “доставку” фотографу, рапортовал из Пенджикента о невозможности привезти в Самарканд из Ягноба двух женщин “как по затруднительности пути через горные, еще загроможденные снегом перевалы, так и вследствие строгой замкнутости быта этих горцев”.^[45] Тем не менее в антропологическом альбоме они были. Таким образом, если планы столичных востоковедов из Комитета по участию Туркестанского края в Третьем конгрессе ориенталистов в Санкт-Петербурге выставить на обозрение коллег “представителей разных племен, населяющих Туркестанский округ, по примеру того, как было сделано на последнем лондонском конгрессе относительно туземных рас британской Индии”, не осуществились по причине отсутствия необходимых финансов, то антропологические альбомы могли успешно компенсировать этот недостаток. Колониальные администраторы и ученые считали, что они могут “показать наглядно то цивилизирующее влияние, которое оказывает русская власть на среднеазиатские народности”.^[46] Распространившись за пределы Туркестана, эти изображения, обращенные как к настоящему, так и к будущему, получали статус достоверной научной репрезентации объективной реальности, а их бюрократически-колониальный генезис оставался в тени. Субъекты колониального знания – от низшего офицерства до военной элиты, высшей колониальной администрации и ангажированных ею ориенталистов – в рамках этого фотографического и – вне всякого сомнения – колониального проекта сумели очертить контуры покоренного среднеазиатского “Другого” на фоне специфического ландшафта, легитимировав собственное видение, классификации и терминологию как на уровне академического и политического дискурсов, так и на уровне массовых визуальных штампов.

III. СИСТЕМАТИЗАЦИЯ АРХИВОВ ТУРКЕСТАНСКОГО ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРСТВА (С 1873 ГОДА)

Более типичной колониальной практикой было создание архива текущих документов туркестанской администрации, так как упорядочение рутинной документации в виде административных архивов является непременным атрибутом бюрократического управления. Тем не менее, в отличие от Ташкентской библиотеки, Туркестанского сборника, газеты Туркестанские ведомости, Туркестанского альбома и других аналогичных коллекций, создание административного архива не предусматривалось в ряду первых действий К. П. фон Кауфмана и не ассоциировалось им с “просветительской” деятельностью по “обустройству края”. Согласно Положению 1867 года об управлении Туркестанским краем, вся переписка по всем отраслям военно-народного управления должна была концентрироваться в канцелярии туркестанского генерал-губернатора, состоящей из двух чиновников. Для областных управлений, руководимых военными губернаторами, канцелярии предусмотрены не были вовсе, как и структуры более глобального характера для всего генерал-губернаторства.^[47] Даже возрастающий объем текущей документации не сделал архивный проект актуальным в глазах туркестанской бюрократии. В апреле 1871 года начальник канцелярии Савенков (?) рапортовал фон Кауфману, что

“делопроизводительство Вашего Высокопревосходительства, постепенно увеличиваясь, сделалось в настоящее время настолько обширным, что личный состав канцелярии оказывается крайне недостаточным. Разработка вызываемых потребностями края вопросов, возникающие на новых началах городское хозяйство, земство, готовящееся поземельное переустройство и разворачивающаяся в крае торговая и промышленная деятельность – все это привлекло в канцелярию массу дел, требующих серьезного обсуждения.”^[48]

Подобная ситуация, согласно рапорту, требовала не только присутствия большего числа чиновников, но и их специализации по отдельным вопросам. Однако вопрос о том, как следует поступать с этой массой документов после их обработки, в рапорте даже не ставился.
О необходимости создания специального архивохранилища заговорили только в 1873 году, через шесть лет после возникновения генерал-губернаторства как самостоятельной административной структуры и через два года после написания процитированного выше рапорта относительно большого объема текущей документации.^[49] Возможно, за это время количество документов в канцелярии достигло некой критической массы.^[50] С другой стороны, осознание необходимости создания административного архива отмечает качественно новый этап русского присутствия в Средней Азии, связанный с переходом от “оккупации” к “управлению”. Несмотря на то, что российская экспансия в Средней Азии продолжалась и границы русских владений вплоть до 1907 года оставались нестабильными, 1873 год ознаменовался несколькими радикальными мерами, направленными на упорядочение завоеванного пространства. Во-первых, был подписан договор о протекторате с Хивой; во-вторых, сформирован обширный Амударьинский отдел, управлявший делами на бывших хивинских берегах Амударьи и дополнивший Сырдарьинскую и Семиреченскую области с центрами в Ташкенте и Верном (Алматы); наконец, был создан Закаспийский отдел. Вкупе с уже ранее завоеванным Самаркандом, захваченной Кульджой и Бухарским эмиратом, низведенным до вассального положения, эти последние события позволяли говорить об однозначном укреплении российских позиций в Средней Азии. Планы по созданию архива, возможно, были напрямую связаны с разработкой в 1873 году нового проекта по управлению Туркестанским краем. Как писал К. К. фон Пален, проект был проникнут “идеею усиления власти как залога возможного в будущем сокращения войск округа”. Пален традиционно ссылался “на пример Индии, где управление сосредоточивается в руках сильно организованной власти”.^[51] Воинские части не нуждались в Архиве для осуществления военного управления, но Архив как институт становился обязательным атрибутом стабильной и централизованной колониальной администрации. Именно поэтому его появление фиксирует момент, когда “колонизация” перестает однозначно пониматься как “завоевание” и на повестку дня встает вопрос о новых, “гражданских” по своему характеру, практиках управления.
Непосредственно предложение по архивации текущей административной документации исходило не от фон Кауфмана (хотя и было им поддержано), а от генерал-лейтенанта Герасима Колпаковского (1819-1896), занимавшего пост главного начальника края и исполнявшего в 1873 году должность генерал-губернатора:

“Делопроизводства центральных управлений Туркестанского края, находящихся исключительно в г. Ташкенте, заключают в себе весьма много важных для истории и статистики края данных и дают обильный материал для изучения оного. Но при всем обилии этих материалов они, вследствие того, что разрознены и хранятся в архивах при каждом из существующих управлений, не приносят ожидаемой пользы для дела изучения края, так как недоступны или, вернее, ускользают от внимания исследователей, которые могут и не подозревать существования большинства из них. Вполне пользоваться этими материалами окажется возможным только тогда, когда все оконченные дела существующих в крае управлений будут сосредоточены в одном месте и приведены в систему. При таком только сосредоточении и сгруппировании материалов будет возможно проследить исследуемый вопрос по имеющимся уже в делах данным. Для приведения дел в это положение Г. Главный начальник края изволил признать необходимым учреждение в Ташкенте при главном управлении краем центрального архива, в который бы поступали на хранение оконченные дела всех управлений и ведомств края. К центральному архиву будет присоединена и Ташкентская публичная библиотека.”^[52]

Таким образом, создание архива преследовало несколько иные цели, чем организация библиотеки, издание Туркестанского сборника и составление Туркестанского альбома. Библиотека и Сборник нужны были туркестанской администрации для адекватного управления краем, хотя эта цель маскировалась просветительской риторикой. Назначение Альбома было пропагандистским. Архив же сразу виделся как документальное собрание, на основе которого исследователи могут изучать прошлое Туркестанского края с точки зрения его колониальной “истории и статистики”. Сиюминутная польза от использования архивных дел не являлась основной целью, хотя и не отбрасывалась вовсе. В перспективе планировалось написание истории русской колонизации.
Будучи наиболее монологичным способом фиксации колониального опыта, архив туркестанского генерал-губернаторства являл свой автопортрет, что проявилось уже в том, как планировал Колпаковский структуру нового учреждения:

“В Центральном архиве должны быть четыре отделения для хранения дел следующих управлений края. Первое отделение займут дела Канцелярии туркестанского генерал-губернатора. Во втором отделении будут храниться дела: Областного правления, городских управлений, судебные и Ташкентского ярмарочного комитета. В третьем отделении помещаются дела: окружного Штаба туркестанского военного округа, Военно-окружного совета, Топографического отдела и всех военных отделов округа. Четвертое отделение займут дела: Областного штаба, комендантских управлений, управления стрелковой бригады, госпиталей и проч. Размеры каждого из сих отделений и число комнат в отделении должны быть определены по соображении с числом главных и второстепенных управлений края и количеством дел, имеющихся поступать от каждого из них на хранение в Центральный архив.”^[53]

Подобное подразделение точно воспроизводило систему военно-народного управления, которую пытались распространить с Кавказа на новозавоеванную “мусульманскую” периферию, заимствуя у более “совершенной” российской колонии принцип военной администрации и контроля в сочетании с сохранением локальных самоуправляющихся общин (конфессиональных, сословных, цеховых и пр.). Соответственно, в первое отделение архива откладывался фонд генерал-губернатора как представителя высшей власти, во второе – дела гражданской ветви военной администрации, в третье отделение – собственно дела военных учреждений, в четвертое – бумаги тыловых и вспомогательных служб.
Будучи направлено циркулярным письмом ко всем областным военным начальникам с требованием оценить возможное количество документов, “которые могут теперь и будут потом поступать в архив на хранение”,^[54] это предложение спровоцировало недолгое обсуждение необходимости подобной затеи. Местные бюрократы проявили явное отсутствие энтузиазма (можно ли связывать это отчасти с тем, что предложение исходило не напрямую от фон Кауфмана?). В частности, военный губернатор Сырдарьинской области генерал-лейтенант Головачев писал:

“Мысль Г. Главного начальника края, как видно из предложения Вашего Превосходительства за n° 4509, состоит, если я не ошибаюсь, в том, чтобы в туркестанском Центральном архиве были сосредоточены дела, могущие представить какой-либо интерес в научном отношении и послужить будущим исследователям материалом для изучения Русского Туркестана. Исходя из этой мысли и будучи хорошо знаком с содержанием областного и уездных управлений вверенной мне области, я прихожу к заключению, что из массы дел, хранящихся теперь в архивах управления, едва ли половина может иметь по своему содержанию значение в каком-либо отношении, а затем другая половина состоит из бумаг, не представляющих никакого интереса и могущих служить лишь для канцелярских справок. Многие из дел последней категории, хранящихся теперь в архивах, потеряли даже интерес справочный и по прошествии еще некоторого времени, вне всякой потери не только для исследователей края, но даже и для канцелярий, могут подлежать уничтожению. То же самое нужно сказать и о большинстве дел, производящихся в области в настоящее время, из которых, может быть, не более половины поступит в Центральный архив для целей, указанных Г. Главным начальником края, а остальные дела останутся в архивах управлений и по прошествии пяти-шести лет также могут быть уничтожены.”^[55]

Мнение о недостаточной важности документов, отражающих текущие дела, разделялось и другими колониальными администраторами меньшего ранга. В частности, начальник Кураминского уезда Сырдарьинской области, базировавшийся в селении Куйлюк, 17 февраля 1875 года писал, что за период с августа 1872 года по февраль 1875 года (т.е. почти за три года) он может сдать в архив не более 400 дел, “в числе [которых] заключаются дела преимущественно по разным искам и жалобам между туземцами”.^[56]
По расчетам военного губернатора Сырдарьинской области генерал-лейтенанта Головачева, для направляемых им в архив документов потребуется не более трех комнат:

“Из этого числа дел, образовавшихся в течение семи с лишком лет, и из положения делопроизводства в настоящее время я вывожу заключение, что на будущее время может поступить в Центральный архив из всех управлений Сырдарьинской области приблизительно до 5000 дел ежегодно.”^[57]

Несмотря на незначительное число документов, присылаемых для архива областными подразделениями колониальной администрации (никто не затребовал для своих архивов более трех комнат) и скептицизм по поводу их ценности, количество собранной информации неуклонно возрастало. Туркестанская администрация столкнулась с проблемой её классификации. В ноябре 1903 года, т.е. через 30 лет после создания архива, управляющий канцелярии туркестанского генерал-губернаторства констатировал чрезвычайный беспорядок в архиве и предложил назначить специальную комиссию для того, чтобы

“разобрать и положить дела по отделениям, по годам, проверить их по архивным описям и затем уложить их в порядок. После этого, казалось бы, необходимо архивную комнату запереть и кроме Архивариуса никого не допускать.”^[58]

Безусловно, за этой первой систематизацией последовали и другие, менявшие структуру регулярно пополнявшегося новыми документами архива туркестанского генерал-губернаторства.^[59] Оценка значимости этих документов впоследствии производилась не местными администраторами, а архивариусами. Начиная с 1909 года разрешения на уничтожение документов могла выдавать только специальная архивная комиссия.^[60] Условия хранения архивных документов оставались стесненными: в своем отчете о командировке в Туркестан летом 1916 года В. В. Бартольд писал, что “дела хранятся в порядке, но в крайне тесных помещениях, иногда на деревянных помостках, ничем не защищенных от пожара”. Сказанное относилось к генерал-губернаторскому архиву, поскольку архив Туркестанского военного округа помещался в особом здании.^[61]
Несмотря на последующие радикальные перемены, связанные с революциями 1917 года, гражданскими войнами 1918-1921 годов и национальным размежеванием 1924-1936 годов, поставившим последнюю точку в существовании российского Туркестана, Ташкент сохранил за собой значение основного центра хранения российских архивов колониальной Средней Азии. Так, Давид Маккензи (David Mackenzie), работавший по проблематике русского колониального Туркестана в 1960-е – 1970-е годы, писал, что без привлечения подлинных архивных документов туркестанской администрации, сосредоточенных большей частью в Центральном государственном архиве Узбекистана, полноценное изучение этого периода невозможно.^[62]
Вместе с тем, миф об исчерпывающей полноте и уникальном значении этих архивов для историков края не возник. И дело здесь не столько в избранных колониальной администрацией принципах его комплектования, сколько в том, что помимо Ташкента важные архивные коллекции, связанные с российским Туркестаном, находятся в хранилищах Москвы и Санкт-Петербурга.^[63] Исчезновение Советского Союза также не привело к объединению документальных коллекций, контрастируя в этом отношении, например, с французским опытом. Быстрая дезинтеграция французской империи между 1958 и 1961 годами повлекла за собой вывоз в метрополию всех документов из французских владений в Африке и в Азии. В 1966 году возник объединенный архив колониальной документации в Экс-ен-Провансе (Dépot des archives d’outre-Mer а Aix-en-Provence; архивные собрания метрополии, имевшие отношение к колониям, не были затронуты этим слиянием).^[64] В отличие от Франции, российские колониальные архивы ни в советское, ни в постсоветское время не расценивались как колониальные. Они по-прежнему остаются распыленными по всей территории бывшего советского пространства.

IV. СБОРНИК “ТУРКЕСТАНСКИЙ КРАЙ” АНДРИАНА ГРИГОРЬЕВИЧА СЕРЕБРЕННИКОВА (1901-1915)

Если значимость текущих административных архивов не была сразу в должной мере оценена колониальными администраторами, то категория документов, непосредственно связанных с историей завоевания среднеазиатского пространства Россией, с самого начала привлекала их внимание. Первые публикации на эту тему стали появляться практически параллельно с продвижением российских войск в Средней Азии. Это были документальные сборники, включавшие в себя приказы генералитета, детальные отчеты о военных экспедициях, выборки из административных архивов или же реконструкции истории военных событий и дипломатических миссий их участниками.^[65] Регулярно история завоевания всплывала в связи с подготовкой туркестанских выставок (начиная с Политехнической выставки 1872 года) и музейных экспозиций, в частности в Туркестанском музее.^[66]
Тем не менее идея собрать воедино всю архивную документацию, поэтапно отражающую российское завоевание Средней Азии, родилась относительно поздно как реакция на пожелание военного министра Алексея Николаевича Куропаткина (1848-1925), высказанное в 1901 году во время его визита в Ташкент. Выявление материалов, касающихся завоевания Туркестана в архивах России и Средней Азии,^[67] туркестанский генерал-губернатор Николай Александрович Иванов (генерал-губернатор в 1901-1904 годах) поручил военному инженеру, подполковнику Андриану Григорьевичу Серебренникову (1863-1919), бывшему в это время начальником Семиреченской инженерной дистанции в Верном. Серебряков был известен как автор военно-исторических и военно-топографических работ о Средней Азии.^[68]
Осевшие в административных архивах или собранные в отдельных изданиях, разбросанные по страницам многочисленной газетной и журнальной периодики или сгруппированные в Туркестанском сборнике среди массы другой информации, эти документы, по мнению российской политической элиты, не выполняли своей главной задачи – прославления русского оружия. Ситуацию должен был исправить специальный сборник документов А. Г. Серебренникова под названием Туркестанский край. Сборник материалов для истории его завоевания (Ташкент, 1908-1915).^[69] Как можно понять из предисловия составителя к опубликованным томам сборника,^[70] напоминание об успехах царской армии в Азии могло укрепить пошатнувшиеся к началу ХХ века геополитические позиции России в мире, что стало особенно актуальным после ее поражения в русско-японской войне 1905 года (к тому моменту архивная часть работы Серебренникова уже была закончена):

“Военные действия по завоеванию Туркестанского края занимают немало славных страниц в летописях нашего боевого прошлого, и ими по справедливости может гордиться наша армия, в особенности же туркестанские войска. Являясь блестящим примером того, как с ничтожными средствами можно достигнуть громадных результатов, эти военные действия вполне заслуживают, чтобы на изучение их было посвящено возможно более внимания и чтобы благодаря этому не пропали даром уроки прошлого, опираясь на твердое знание которых можно было бы и в будущем принимать в каждом отдельном случае соответственное решение. С этой точки зрения изучение военных действий по завоеванию Туркестанского края имеет особенное значение, и составление истории завоевания края является, безусловно, делом крайне необходимым, имеющим не только теоретический интерес, но и практическое значение первостепенной важности.”^[71]

Вне всякого сомнения, на пороге ХХ века “славная” история завоевания Туркестана привлекала не столько администраторов края (споры о его “рентабельности” уже отошли в прошлое), сколько тех, кто размышлял о стратегиях колонизации Дальнего Востока (в частности Маньчжурии), а позднее – Восточной Европы и Малой Азии. Появившийся на первых четырех изданных томах в 1908-1913 годах гриф секретности “Не подлежит оглашению” входил в некоторое противоречие с изначальным назначением сборника и впоследствии был убран.^[72]
Несмотря на документальный жанр, работа Серебренникова отличалась от предшествующих образцов туркестанских коллекций, поскольку не была фиксацией универсального знания вообще, не создавала пропагандистский глянцевый образ русского Туркестана и не отражала военно-народную систему управления. Это была, прежде всего, историческая публикация, реконструировавшая события полувековой давности. Собственно архивные исследования велись Серебренниковым и прикомандированными к нему офицерами на протяжении четырех лет (1901-1905).^[73] Группа работала в архивах Москвы, Санкт-Петербурга, Омска, Оренбурга, Верного, Ташкента и Тифлиса.^[74] Собранные документы включали рапорты и записки по всевозможным вопросам, переписку представителей русских правящих кругов с колониальной администрацией и представителями среднеазиатских ханств, официальные и секретные инструкции для дипломатических, военных и торговых миссий, их отчеты, донесения шпионов и лазутчиков, проекты русского наступления, прогнозы развития торговли, анализы британской угрозы.^[75] Собранные в хронологическом порядке, эти документы, согласно высказанному пожеланию генерал-губернатора Н. А. Иванова, освещали самые ранние этапы российской колонизации Средней Азии, точнее историю её военного захвата, начиная с 1839 года, отмеченного неудачным походом Перовского в Хиву, и до 1876 года, когда было завоевано Кокандское ханство. Документы не касались последующего расширения Туркестанского генерал-губернаторства, продолжавшегося вплоть до 1885 года: присоединение туркменской периферии, взятие Кушки и захват Памира оставались за рамками компиляции. Но даже в таком урезанном виде Туркестанский край являлся классическим образцом военной истории, сочетавшим ретроспективную реконструкцию и рефлексию. И в этом виде он абсолютно гармонично вписывался в имперскую парадигму России начала ХХ века. 74 тома содержали сведения не только о Туркестане, но и об Афганистане, Иране, Китае, Кашгаре, Памире и Тибете.
Сборник Серебренникова встал в один ряд с Туркестанским сборником как крупнейший проект колониальных архивов Туркестана. Но, в отличие от Туркестанского сборника, Сборник Серебренникова создавался не библиографами-профессионалами, а военными. В предисловии к Сборнику оговаривалось, что все опубликованные документы являются точными копиями оригиналов,^[76] однако детально изучавшие публикацию советские исследователи отметили некоторые погрешности, природа которых не может быть объяснена только лишь невнимательностью или непрофессионализмом составителей. Вполне возможно, что эти “неточности” возникали под влиянием уже сформированного ретроспективного взгляда на военные события недавних лет:

“многие интересные с исторической точки зрения резолюции, пометки и надписи на документах опускались…, очень часто резолюции воспроизводились без подписи… много опечаток, неверные и неточные даты, неправильно написанные собственные имена, [купюры в текстах с оговоркой, что] сведения эти не имеют интереса и здесь не приводятся.”^[77]

Помимо этого, издать проект в полном объеме не удалось, хотя он был закончен. Издание растянулось с 1908 до 1915 года. 74 собранных книги с рукописной и машинописной документацией должны были выйти в 30 томах, в каждом томе – от двух до трех книг. Однако напечатали только 12 томов, и в 1915 году издание прекратилось из-за отсутствия средств. Оставшиеся подготовленные 52 книги – с 14 по 27 и с 34 по 67 (некоторые тома иногда были составлены из трех книг) – так и не увидели свет и в настоящее время хранятся в Центральном государственном архиве Республики Узбекистан.^[78] Как это нередко случалось с грандиозными колониальными проектами русского Туркестана, на них просто не хватало средств.
Отмеченный впервые в библиографии В. Д. Городецкого,^[79]Сборник привлек к себе внимание благодаря публикациям В. В. Бартольда. Ученый настаивал на необходимости выпустить все тома, составить к ним указатели и доставить Сборник в петроградские книгохранилища.^[80] Не получив столь широкого резонанса, как Туркестанский сборник, материалы Туркестанского края Серебренникова (как опубликованные, так и архивные тома) все же достаточно широко привлекались исследователями.^[81] Интерес к ним совпал по времени с рождением теории “наименьшего зла”, легитимировавшей в советском контексте использование дореволюционных колониальных архивных коллекций.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Отдавая должное исследователям XIX-XX вв., которые работали с колониальными архивами России и характеризовали их как “полные”, “всеохватывающие”, “всеобъемлющие” и т.д., сегодняшнее поколение исследователей вправе задаться вопросом о степени селективности этих архивных коллекций, о специфике взглядов их заказчиков и составителей, влиявшей на отбор документов. В этом отношении российские колониальные архивы вполне сопоставимы с проектами колониального знания других крупных европейских держав, хотя отдельные памятники, как, например, Туркестанский сборник, не имеют европейских аналогов. Вместе с тем, анализ четырех различных коллекций позволяет увидеть особенности специфического “языка” русского колониализма в Туркестане, отличающие его от французского или британского образцов (на уровне мотиваций, обеспеченности финансовыми ресурсами, представлений о “Другом”, практик демаркации различий и т.д.).
Представляя из себя симбиоз колониального знания и колониальной власти, эти архивы отражали имперскую ситуацию российского колониального Туркестана, как она оценивалась российскими военными, политической или торговой элитами, колониальной администрацией, переселенцами, российскими и западными путешественниками и исследователями. Именно присутствие точки зрения субъектов вырабатываемого знания, а не само по себе наличие “ориентального” объекта позволяет классифицировать эти архивы как колониальные. Образ местного населения, формируемый этими архивами, изначально выстраивается на субъективных оценках власть предержащих, в основе которых лежит смесь идеологических клише со слухами, фантазиями, страхами и сомнениями. Голос так называемых “туземцев” – большей частью анонимных объектов колониальной администрации – не слышен иначе, как через посредство переводчика и исключительно в контексте, задаваемом колониальной администрацией. В частности, при работе с архивами ЦГА РУз большие проблемы возникают уже на уровне транслитерации имен собственных, как правило, зарегистрированных небрежно и в русифицированной форме. Азиатские жители писали свои многочисленные письма, официальные послания и петиции с целью быть услышанными колониальными властями, что обусловливало использование ими русской (европейской) риторики, адаптирование понятий и ситуаций к восприятию колонизаторов и принятие существующего распределения ролей – властителей и подчиненных, просителей и вершителей судеб. Редкие русскоязычные статьи в местной прессе, написанные местными жителями – как правило, представителями интеллектуальной или торговой элит, кооптированными российской колониальной администрацией, – так же пронизаны реалиями колониальной ситуации. Более мягкая цензура ограничивала свободу выражения в прессе на местных языках. Возможности перехода объекта ориенталистского знания на позиции его субъекта были крайне ограниченными и принципиально детерминированными принятием “местным азиатским населением” языка “современного знания” и отказом от мифопоэтического мышления. Иная логика существования, предполагавшая несколько большую свободу (даже в контексте осознанной оппозиции режиму), оказывалась возможной только вне официальной общественной жизни российского Туркестана, на уровне частных отношений или контактов с зарубежными восточными соседями.^[82]
Вместе с тем, кодифицируя колониальную ситуацию на разных уровнях и формируя многогранный блок документации в форме коллекций, карт, документов, фотографий, статистических обзоров и публикаций, российская колониальная администрация не только обеспечивала себе контроль над информацией и производством знания, но и трансформировала завоеванное пространство, присваивая его, превращая в собственные территории, конструируя их желаемый образ. Мир этих созданных Россией репрезентаций не был нейтрален. Современные специалисты по технологиям власти согласны, что собирание информации и выработка на ее основе ангажированных репрезентаций – важнейший ресурс для трансформации и структурирования социальных систем. На конкретных примерах исследователи показали зависимость между актами коллекционирования и структурирования информации и манипуляцией знанием, которое, согласно известной сентенции, есть не что иное как власть.^[83]
Наряду с трансформацией настоящего колониальные власти Туркестана структурировали будущее, предлагая готовые рецепты написания истории российского присутствия в Туркестане. Вне всяких сомнений, на уровне фактографического представления событий российские архивы колониального Туркестана сохраняют свое значение первоисточника. Они формируют фактическую (и хорошо иллюстрированную) основу “национально-русского” исторического нарратива туркестанского генерал-губернаторства: завоевание Средней Азии, устройство и колонизация края, трансформация экономики, административное управление, взаимоотношения россиян с местным населением, изучение различных аспектов природы и культуры Туркестана... Вместе с тем, на уровне интерпретации документов из колониальных архивов исследовательская работа должна вестись с чрезвычайно нюансированных позиций. По сути, исторические реконструкции на основе этих архивов, бывших идеологическими инструментами системы управления, ставят вопрос о научности и историчности наших исследовательских подходов. Любой артефакт, будь то подлинный документ канцелярии туркестанского генерал-губернатора, статистические выкладки или газетные публикации, не является абсолютно нейтральным и “объективным”. Он не может оцениваться как некое “открытие”, абсолютное доказательство чего-либо, позволяющее дать “объективную оценку” событиям прошлого (как следует из утвердившейся в СССР и сохраняющей влияние до сего дня источниковедческой формулы). Несмотря на кажущуюся полноту колониальных архивов, они представляют собой результат отбора и потому требуют от исследователя осторожной интерпретации с учетом тех политических и социальных условий, в которых эти архивы были сформированы.^[84] Нельзя забывать, что любой исторический анализ также является не более как выборкой и, в идеале, осторожной интерпретацией современного исследователя. И если “объективность” недостижима, то возможность создания многогранных и нюансированных исторических реконструкций вполне реальна. Подобные реконструкции предполагают поиск дополнительных источников, по возможности освещающих события с иной точки зрения (применительно к российскому колониальному Туркестану это могут быть документы, вышедшие из-под пера среднеазиатских жителей или же западных обозревателей). С учетом невозможности идеально точных, абсолютно правдивых и объективных исторических реконструкций единственным путем, позволяющим использовать все доступное нам богатство колониальных архивов, является совмещение перспектив авторов разных субъективных документов из различных по типу архивов и их острожная интерпретация.