СОВЕТСКАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ И ГЕНДЕРНАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ В ТРАДИЦИОННОМ КОНТЕКСТЕ

Гендерный порядок этнических (национальных) сообществ советского периода не являлся гомогенным. Гендерные отношения и регулирование сексуальности различались в зависимости от социального слоя и внутри них. Модернизированный советский слой формировался начиная с 1920-х годов, хотя он оставался неоднородным, а присущие ему эгалитарные практики – фрагментированными. Для нового советского социального слоя были характерны практики мобильности и межнационального общения, изменение позиции мужчин, ослабление внутрисемейного и общинного контроля, вовлечение женщин в публичную сферу. Как показывает М. Камп, на эмансипационные процессы (снятие паранджи в Узбекистане) влияли независимость, связанная с территориальной мобильностью женщины и семьи; позиция мужей-коммунистов, которые поддерживали снятие паранджи либо по убеждениям, либо из-за боязни потерять работу; поездки в Москву, где происходило ситуационное открытие лица; вовлечение женщин в публичную сферу и наличие в их окружении женщин, не закрывающих лицо.^[1] Как показали исследования устной истории, отцы и деды профессионально успешных женщин 1930-1957 годов рождения имели выраженную советскую идентичность, они были активистами, революционерами. Они либо принадлежали к советской элите, либо рано умерли или долгое время отсутствовали, соответственно, утратив функции проводников патриархальных идей в семье. Напротив, мужчины-активисты настаивали на снятии женами паранджи, их дочери получали хорошее (часто русское) образование, в том числе за пределами республики.^[2] В 1920-е гг. жены коммунистов были активистками женских организаций в Таджикистане, в 1930-е – 1950-е гг. дочери, сестры, жены номенклатурной элиты становились студентками вузов, специалистами^[3] и пр.^[4] Г. Ибраева показывает, как в семьях советской элиты Кыргызстана формировалось русифицированное поколение детей, которое, «отказываясь от феодальных традиций», верило – по словам исследовательницы – в ценности коммунизма. Однако это поколение все равно продолжало «мыслить себя категориями рода», что оказывало влияние на матримониальные стратегии.^[5] В данных исследованиях не анализируется опыт интимной и сексуальной жизни, однако по некоторым косвенным данным можно предположить, что и в этой области происходила определенная либерализация. Тем не менее, как показали наши интервью, несмотря на продолжительный период модернизации, в биографических рассказах представителей образованных слоев центральной канвой остаются традиционалистские нормы и практики, которые проблематизируются лишь в отдельных ситуациях и контекстах. Имея в виду некогерентность данных отклонений от парадигмы, фактически не приведшей к ее смене, рассмотрим репрезентацию либеральных практик в повседневности.
Образованные армянские и таджикские женщины рассказывают о практиках, которые, с их точки зрения, в позднесоветский период обрели модернизированные черты. Эти женщины противопоставляют русифицированную среду,^[6] к которой они принадлежат, и советскую идентичность – национальной. Себя они считают «нетипичными» армянками/таджичками, а свои практики – более свободными по сравнению с нормативными.

“(У нас) чисто советская семья, в том плане, что мы были очень обрусевшие, не просто потому, что мы очень хорошо говорим на русском, мы во всех взглядах были обрусевшие (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Информантки определяют свои позиции в обществе через принадлежность к «научно-технической» или «творческой» интеллигенции, «получившей русское образование» и т.п. Их бабушки и дедушки относятся к поколению старых большевиков, родители занимают высокие общественные посты. Принадлежность к высшим, наиболее образованным советским слоям служит оправданием для отклонений от традиционных предписаний.
Ресурсами модернизации выступают советские институты, идеология и среда, а важнейшей составляющей идентичности – принадлежность к советской интеллигенции. Для нее характерна профессиональная занятость и выполнение роли «работающей матери», наличие собственного заработка, значимого для семейного бюджета. Говорит учительница 40 лет о 1980-х годах:

“...когда (моей дочери) исполнилось три месяца, свекровка хотела, чтобы я вышла на работу, она очень любила… деньги. Она говорит: «Выйди на работу… я буду присматривать за ребенком» (Таджикистан).”

Работа в публичной сфере была характерна и для поколения образованных женщин, родившихся в 1960-е – 1970-е годы, и для их матерей, 1940-х – 1950-х годов рождения. Хотя работа женщин часто имела вторичный статус, тем не менее, многие делали карьеру, занимались общественной работой. Говорит женщина 38 лет, преподаватель вуза:

“...я не могу сидеть дома. Это моя инициатива, можно было сидеть дома…, но я не могу… А свекрови у нас чаще всего работают, моя – почти семьдесят ей, ведет полторы-две ставки в школе. Это тоже такая категория – не буду сидеть дома (Таджикистан).”

Значительное число женщин было занято в здравоохранении и образовании – в массовых профессиях советского времени, которые образовывали прослойку среднего класса, советской интеллигенции.^[7] В Таджикистане, в частности, «женщины как часть национальной интеллигенции – феномен советского времени… Их главная характеристика – все они имели высшее образование, профессию и соответственно занимались общественным трудом. Многие из них хорошо владели русским языком, который давал им возможность занять более выгодные позиции в советской социальной иерархии».^[8] Информанты утверждают, что у интеллигенции отношение к гендерным ритуалам, дисплею и ролям было более гибким, а контроль – менее жестким.
Гомогенность национальной среды и устойчивость традиций отчасти подрывалась в позднесоветский период в силу возрастания мобильности населения, интенсификации межнационального общения. Высокий уровень социально-территориальной мобильности в СССР (переезды совместно с родительскими семьями, обучение в вузах, служба мужчин в армии, распределение после вузов, командировки, туризм, жизнь в полиэтнических поселениях, обслуживающих ВПК и другие предприятия союзного значения и пр.) создавал условия для разрушения межродовых обменов, для межнационального общения и браков.^[9] Родители наших информантов работали в различных союзных республиках, разводились, матери повторно выходили замуж или в одиночку воспитывали детей и пр. Соответственно, ослабевал контроль старшего поколения, у младшего появлялись возможности самостоятельно организовывать свою жизнь. Дети советских «работающих матерей» усваивают нормы и практики эмансипации.

“Моя мама родилась в другой республике, она закончила институт, работала в России, потом ее перевели сюда на работу, здесь они и познакомились. Она вторая жена у папы (ж., Армения, 45 лет).
Мама была... начальником на крупном производстве, очень много работала, ездила в командировки (ж., Армения, 40 лет).”

В полиэтнических территориальных образованиях представители разных национальностей оказывались с детства в русскоязычной среде, их родители жили в нуклеарных семьях, матери работали, дети посещали русские детские сады, свободно общались с друзьями и пр. Информантка 27 лет рассказывала о таком образе жизни

“(Это был) немножко другой город, …там, в основном, было русскоязычное население, русские, и таджиков было мало. Я родилась и выросла там, я училась в русской школе, училась в университете в русской группе, ходила в детский садик с русскими девочками и мальчиками. И менталитет сложился, конечно, вот такой (Таджикистан).”

Супружеская пара переставала полностью подчиняться правилам взаимодействий между родами и кланами. Советская идентичность позволяла разрушить половозрастные иерархии: «комсомолец отказывался платить калым» (ж., 38 лет, Таджикистан).
Модернизированные советские, русифицированные практики и идентичности выступают основой отклонения от традиционализма, обозначая большую степень свобод, противопоставленных «тому, что здесь принято» (ж., 27 лет, Таджикистан). В среде интеллигенции допускались определенные свободы в воспитании детей, в общении, в выборе супруга(и), в супружеских отношениях, в сексуальной жизни. Такой модернизированный сценарий, однако, оставался маргинальным и некогерентным, в него непротиворечиво вписывались различные компоненты традиционного сценария. Для последнего было характерно структурное напряжение, создаваемое государственной политикой и советскими институтами (совместное обучение в школах и вузах, работа женщин и пр.), в то время как модернизированные практики, в свою очередь, постоянно подвергаются воздействию со стороны традиционных институтов. Границы традиционной и модернизированных сред являлись неопределенными и проницаемыми, образованную девушку из русифицированной среды, например, могли выдать замуж в «национальную» среду. Тогда, после замужества, ей могли запретить учиться или работать. И напротив, женщина, воспитанная в традиционных нормах, после замужества могла оказаться в модернизированной среде, где старшее поколение не интересовалось ее целомудрием и не вмешивалось в отношения супругов. Молодой мужчина мог жениться на русской женщине во время службы в армии или обучения в России и привезти ее в свою семью и пр. Рассмотрим, как представлены в биографических интервью те фазы жизненного цикла, на которых проблематизируются традиционные нормы. Идентичность рассказчиц строится как рефлексия по поводу отличия их практик от тех, которые, с их точки зрения, являются нормативными в сообществе: это практики воспитания в детстве, организация брака и семейная жизнь, сексуальные отношения в браке (и отчасти за его пределами). При этом в биографическом опыте постоянно репрезентируется напряжение, создаваемое наложением традиционных и модернизированных образцов.

СВОБОДА В ВОСПИТАНИИ ДЕТЕЙ И ЖИЗНЕННЫЕ ШАНСЫ

Информанты рассказывают о том, что в их среде было больше свободы в поведении, в стиле одежды, в общении детей и подростков, существовали вариации в исполнении гендерного дисплея, менее выраженной являлась гендерная сегрегация. О своем детстве, проведенном в городе-спутнике, обслуживавшем предприятие союзного значения, рассказывает Д:

“Поскольку я выросла немножечко в другой ситуации, для меня это абсолютно норма – что-то одеть… А здесь какие-то лимиты наложены, ограничения… (у нас) отличается одежда и стиль, и походка. Мы вообще, в основном, с мальчиками выросли, и во дворе у нас были одни мальчишки, и игры у нас были мальчишеские (27 лет, Таджикистан).”

Говорит женщина из Армении:

“У меня никаких запретов не было, абсолютно. Я носила то, что нравилось, то, что привозили. В общем, как только брюки появились, я ходила в брюках, в коротких юбках (40 лет).
Меня никогда не ограничивали, я ездила и за границу, и в Москву, вот по этим комсомольским каким-то путевкам на какие-то встречи, конференции (ж., 40 лет, Армения).”

Информантки подчеркивают снижение уровня контроля, отсутствие запретов, возможность осуществления собственного выбора. Они, в терминах И. Гофмана, обладают значительными ресурсами для выражения своей идентичности.^[10] Отношения детей и родителей оцениваются как более свободные в отличие от авторитарности национальной среды:

“(Была) свобода общения с родителями…, свобода мнения детей, … авторитарности родителей не было, а у них как раз такое присутствует (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Однако модернизированное воспитание не гарантировало последующего свободного выбора своей судьбы. Рассказывает Д, которая считает себя принадлежащей к русифицированной среде,

“А когда я поступила в университет, я стала приходить в том же стиле, что и проучилась в школе, то есть это джинсы, это рубашки. И… с девочками, которые вот здесь уже выросли в Худжанде у нас, …было недопонимание в этом плане. И дабы избежать лишних там острых углов… не хотелось так уж выделяться (27 лет, Таджикистан).”

Затем ее выдали замуж за дальнего родственника.

“Ну вот, я вошла в эту классическую таджикскую семью, со всеми ее правилами, и ничего хорошего в этом не нашла… Муж у меня из Худжанда, родился, вырос в Худжанде и общался только с таджиками. Мало вообще отношения имел с русскими ребятами. И вот то, что ожидают девочки-таджички, выросшие в Худжанде от замужества, того совершенно не ожидают девушки, как я. ”

Впоследствии она была вынуждена развестись. Жизненные шансы не обязательно задаются практиками личной свободы, которые формируются в детстве. Наоборот, они могу вызывать систематическое напряжение при изменении социальной среды, их ограничении и возрастании контроля со стороны сообщества.
Советская идентичность не обязательно способствовала либерализации сексуальных практик молодежи, но, напротив, могла выступать дополнительным моральным основанием самоконтроля и соблюдения традиционных норм. В частности, управленческие позиции в советских общественных организациях возлагали на лидера дополнительные моральные требования. Рассказывает мужчина 37 лет о романтических отношения в школьные годы

“...появилась подружка… (отношения) были на уровне… поцелуев, вечерних таких романтических прогулок…, дальше этого во всяком случае (не зашло)… Я был лидером…, секретарем комсомола школы, был, действительно, внутренний запрет…, потому что эта общественная нагрузка, которая лежала на мне, …как секретарь комсомола, правильное поведение, образец для других мальчиков. Я был таким лидером, который пользовался успехом, …у меня был такой уже сформированный общественный образ, который не позволял, чтобы… (отношения) дальше заходили (Армения).”

Комсомолец не должен нарушать правило добрачной девственности женщины, однако данный запрет объясняется не требованиями традиционного сообщества, а индивидуальной ответственностью секретаря комсомольской организации, который воздействует на образцы формирования мужественности и отношений с противоположным полом. Меняется интерпретативная схема: соблюдение норм становится личной ответственностью, а не следствием внешнего контроля сообщества.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ БРАКА: ОТСТУПЛЕНИЯ ОТ НОРМ И ИХ ПРЕДЕЛЫ

В обоих случаях представители интеллигенции рассказывают о том, что в их среде допускались отступления от традиционных правил заключения брака. Поскольку правила были разными, то мы здесь рассмотрим случаи Таджикистана и Армении отдельно.
В Таджикистане браки и в образованной среде в основном заключаются традиционно (по согласию родителей), девственность сохраняется до брака. Однако отношения с женихом могли быть более свободными

“...они засватали нас… мы общались, мы встречались, то есть мы более свободно себя вели, чем это принято (ж., 38 лет, Таджикистан).”

В 1970-1980-е гг. в городах Таджикистана в образованных слоях иногда осуществлялся самостоятельный выбор супругов – «браки по любви». Допускались «комсомольские свадьбы», разводы, раздельное проживание поколений. Однако такие самостоятельно осуществленные браки не были свободны от контроля сообщества. Свою историю рассказывает мужчина.

“Мы начали встречаться (начало 70-х годов)… целый год мы встречались, начали изучать друг друга. (Ее) отец был лояльным. Он говорил: раз дочка моя кого любит – пускай… Она сказала родителям, что у нее есть возлюбленный, она выходит замуж только за него…, с неохотой они согласились… Свадьбу сыграли (м., 55 лет, Таджикистан).”

О своих родителях рассказывает женщина (история начала 1960-х годов):

“...мои родители – это уникальный случай, они два года встречались в К. (город в другой республике), то есть папа ехал отсюда в К., мама приехала в К. Они переписывались…, папа у меня был комсомолец…. Как это я, комсомолец, буду платить калым?! В общем, два года эта история длилась, туда сваты, сюда – обратно, в общем, через два года они поженились… Они общались, знали друг друга и встречались, у нас так раньше не принято было (ж., 38 лет, Таджикистан).”

В историях о «браках по любви», для которых значимым является личный выбор молодых людей, существенное место занимают стратегии встраивания их в нормативный порядок. Молодые люди должны преодолеть априорное недоверие к своему решению, получить одобрение родственников, осуществить все ритуалы – только таким образом их брак в будущем обретет легитимность. Информанты описывают разнообразные взаимодействия пары с родственниками жениха и невесты: конфликты, обманы, угрозы с разных сторон, неприятие супруга(и) родственниками и пр. Если среди дальних родственников находятся выходцы из одного рода или региона, это могло помочь примирению с ситуацией. «Браки по любви» оцениваются информантами как уникальные, будущим супругам нелегко было добиться их заключения, и они часто были сопряжены с последующими серьезными проблемами. Информантка рассказывает про свою родственницу, она

“…вышла по любви (в 80-е годы), …они одноклассники с мужем, они сильно любят друг друга, но у них очень бедная семья. Очень бедно они живут… Муж туберкулезом заболел (27 лет, Таджикистан).”

В Армении сохранялся строгий запрет на добрачный секс и для женщин из интеллигентной среды, однако девственность постепенно приватизируется, перестает быть предметом публичного обсуждения, благодаря чему складываются возможности для нарушения этого запрета. Информантки в Армении рассказывали истории добрачных беременностей, гражданского сожительства. При этом о таких практиках, в отличие от России, в Армении говорят как о редких и тщательно скрываемых. Эксперты, однако, предполагают их возможную распространенность в интеллигентском слое. Молодежная среда создавала возможности нарушений, которые не одобрялись и скрывались, но, тем не менее, постоянно воспроизводились. Умалчиваемые истории непротиворечивым образом встраивались в биографию, особенно в случае потери девственности с будущим мужем, хотя случаи, получившие огласку, могли стать публичным скандалом, и их старались избегать. Информантка 50 лет рассказывает о своей влюбленности в молодости. Она вступила с женихом в сексуальные отношения, забеременела, после чего он изменил свое решение о женитьбе. Молодая женщина испытывала к нему сильные чувства и собиралась родить ребенка независимо от замужества. Жених затем все-таки согласился на брак, свадьба состоялась, и родственники не узнали о нарушении запрета. В этой среде родители иногда не вмешиваются в организацию брака, в устройство семьи детей. Отец и мать Л. (45 лет) занимали следующую позицию:

“Мы, в общем, в это вмешиваться не будем, пожалуйста, знакомьтесь, если она захочет, мы не ограничиваем, но оставляем полностью на ее усмотрение.”

И в данном случае подчеркивается наличие выбора и возможности принятия решения самими молодыми людьми, которые получают определенные свободы от старшего поколения. Эти возможности описываются как отличающиеся от традиционных предписаний, однако в целом старшее поколение сохраняет влияние на браки, заключаемые детьми, и может вмешиваться в организацию их жизни. Отклонения от парадигмы остаются не вполне легитимными, молодые люди, рассказывая о нарушениях правил, описывают стратегии умолчания, позволяющие совладать с нормативными предписаниями.

СМЯГЧЕНИЕ ВЛАСТНЫХ ИЕРАРХИЙ И РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА В БРАКЕ

Информанты повествуют о том, что следствием более свободного воспитания и установок становится отказ от безусловного подчинения старшим, когда у молодой женщины появляется право собственного мнения и его выражения:

“(Я не согласна с тем), что нельзя со взрослыми (спорить)…, что мнение старшего – правильно и иного не может быть. Я могу себе позволить со свекровью спорить, если я права, и я считаю, что права. И с начальством на работе, вот начальник сказал – и все, если я не считаю, что правильно, я могу высказаться (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Описывается смягчение гендерной и поколенческой поляризации в разделении труда в приватной сфере, некоторые практики становятся взаимозаменяемыми и ситуационными. Так, мужья обеспечивают заботу о детях и хозяйстве, когда жена уезжает в командировку, задерживается на работе или на общественных мероприятиях. Отношения в супружестве обретают некоторые свойства партнерства, хотя ответственность за домашнее хозяйство и воспитание детей остается первичной обязанностью женщины. Специальные усилия прилагаются для демонстрации властных отношений, составляющих основу нормативного порядка. Например, женщина 38 лет рассказывает о том, что она принимает основные решения и считает себя главой семьи, однако скрывает это от мужа и окружающих:

“...я генерирую все идеи, потом эти идеи исходят от него, конечно, но это мои идеи. Он решает, что он так сделает, хотя он, видимо, не замечает, что я ему подкинула. Я решила, что ему нужно (делать), но он согласился с этим (Таджикистан).”

Такие стратегии описывают и российские женщины, однако в Таджикистане и Армении они в большей степени воспринимаются как нарушающие установленные половозрастные иерархии.

СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ: НАРУШЕНИЕ ЗАПРЕТОВ И ПРАКТИКИ УДОВОЛЬСТВИЯ

В позднесоветский период в среде городской интеллигенции и культурной элиты получили некоторое распространение сексуальные практики, которые отличались от нормативных. Более выраженной данная тенденция была в Армении. К таким практикам относятся романтические и сексуальные отношения за рамками брака, беременность как причина вступления в брак, выбор женщиной партнера и пр. Романтические и партнерские сценарии в биографиях армянских женщин имеют структурные сходства с биографиями российских женщин, однако в России эти сценарии репрезентируются в позднесоветский период не как эксклюзивные, а как широко распространенные. Романтические добрачные отношения предполагают ухаживания со стороны мужчины, романтические переживания, стремление выйти замуж по любви, а иногда и вступить в сексуальные отношения независимо от брака. В этом случае сохранение добрачной девственности перестает быть значимым как для девушек, так и для молодых людей. Рассказывает армянская информантка пятидесяти лет:

“Наши сексуальные отношения были удивительно гармоничными, они начались с семнадцатилетнего возраста. Я думаю, что не обязательно половой акт, наверно, потому что даже поцелуем можно понять – партнер он или нет, сам половой акт был уже к концу. Я счастлива, что первый мужчина был мой любимый, а не нелюбимый.”

Сексуальная жизнь таких женщин в браке не является монотонной и рутинной, направленной только на деторождение и удовлетворение потребностей мужчины. Однако женщина и здесь выступает объектом – ответственность за качество сексуальной жизни возлагается на мужчину.

“Довольно-таки долго я была неполноценной женщиной… (муж) был настолько хорошим мужчиной, что он добился того, что я стала нормальной женщиной. …Он знал, как меня любить. Он знал, как мне хорошо… У нас в Армении не каждый мужчина, далеко не каждый мужчина сделает это… это тоже от мужика зависит, смотря какой мужик рядом с этой женщиной…Он должен спрашивать – как? (ж., 40 лет, Армения)”

Этот нарратив сходен и в Армении, и в Таджикистане, и в России. В данном поколении заинтересованного и внимательного мужчину считают нетипичным. Он «нетипичный армянин», «нетипичный таджик», в России он – «нетипичный мужчина». И везде в таких ситуациях женщина считает встречу или брак с мужчиной, ориентированным на достижения совместного сексуального удовлетворения, счастливой случайностью. Сексуальная жизнь женщины в целом описывается как судьба, которая зависит от внешних по отношению к ней обстоятельств. Женщины считают национальный контекст традиционным и неблагоприятным для свободного проявления женской сексуальности, для развития сексуальной культуры. Говорит женщина 50 лет:

“Если бы я жила на Западе и не имела все эти прессинги, если бы у меня не было всяких традиционных представлений о жизни, что вот обязательно надо так делать, так делать, нельзя делать каких-то вещей, что есть все-таки сексуальная грамотность, культура секса… (Армения)”

Женщины признают важность сексуальных знаний, переговоров и наличия удовлетворенности в сексуальных отношениях. Сексуальная жизнь и удовольствие становятся предметом обсуждения в их жизни. Как говорит одна информантка, они с мужем

“...обсуждают сексуальные практики, получаемое удовольствие, подходящее время для секса и пр.: кому что нравится, не нравится, кому что стоит делать, не стоит это делать… Я училась, и он, вместе, и мы где-то минимум лет через пять начали приходить к общему знаменателю (ж., 38 лет, Таджикистан).”

Такие истории, однако, более характерны для современного контекста, когда стали доступными дискурсивные средства интерпретации секса как практики удовольствия.
Итак, в позднесоветский период повседневные практики не задаются полностью жесткими нормами патриархата. Однако они не имеют целостного непротиворечивого характера, они не репрезентируются за пределами некоторой части городской элиты, представительницы которой считают свой опыт нехарактерным для национального сообщества. Умолчание сферы сексуальности, характерное для советского общества в целом, не дает возможность проблематизировать сексуальность и озвучить такой опыт. В этот период не возникло поколения, объединенного общим артикулированным опытом. И в среде интеллигенции нередким является соблюдение всех ритуалов, жесткое разделение ролей, властная субординация. Для русифицированных образованных слоев были характерны несколько более свободные практики, оспаривающие патриархальную власть, однако в основном выполнялись нормы добрачной девственности и половозрастной субординации в семье. Гендерные иерархии утратили однозначность, однако новые правила не обрели достаточной легитимности даже в наиболее модернизированных слоях. Они были подвержены постоянному влиянию более традиционных институтов и идеологий, не только национального сообщества, но и государственной политики, приравнивающей сексуальность к репродукции. Граница была неустойчива и прозрачна, а правила – не вполне определенными. Парадигмальный сценарий оставался центральной системой референций и для русифицированных женщин, которые постоянно сопоставляют с ним свой опыт.
В позднесоветский период существовали альтернативные практики европейского некоренного населения. Елена, 50 лет, рассказывает о русских родственниках, родившихся и проживавших в советское время в Северном Таджикистане. Их родители, попав туда по распределению, заняли высокое положение.

“Я знаю, что у Кати была связь до брака сексуальная. То есть она была замужем два раза… М. – это ее второй муж. До этого она там за кого-то выходила замуж… У меня Руслан был не первый мужчина, и я у него была не первая женщина. И наши отношения, конечно, начались задолго до свадьбы.”

Катя и Руслан принадлежат к возрастной группе 1950-х – 1960-х годов рождения, для которой в России была характерна «поведенческая сексуальная революция», их практики существенно отличаются от практик, допустимых в национальном сообществе. Как полагают исследователи, данные группы соприкасались довольно редко, взаимодействуя только при получении образования и на рабочих местах,^[11] и их взаимное влияние было ограничено. Приватные сферы этнических сообществ были отделены друг от друга. Елена рассказывает про свою родственницу, которая говорила:

“… несмотря на то, что с некоторыми таджичками я работаю… всю жизнь, я никогда… не была у них дома, и меня никогда к ним не пригласят (50 лет).”^[12]

Однако данные среды не были абсолютно непроницаемыми.^[13] Их взаимодействия в основном происходили в европеизированном пространстве, которое составляли этнические русские, евреи, немцы и пр. Коренное население оказывалось в ситуации двойных кодов. Основными агентами взаимодействия в публичной сфере выступали мужчины, и поэтому именно они являлись носителями двойных норм, поддерживая модернизационные нормы в публичной сфере, и традиционалистские – в приватной.^[14] Однако и женщины (по крайней мере, городские), вовлеченные как в публичную сферу, так и в повседневные межнациональные взаимодействия (например, с соседями многоквартирного дома), также находились в системах разных гендерных норм и вынуждены были маневрировать между ними.
Межнациональные взаимодействия и браки получали распространение в высших социальных слоях.^[15] Русская информантка 50 лет приводит пример супружеской пары своего поколения. Мать мужа – русская, отец – таджик (оба имели ученые степени), жена – наполовину татарка, наполовину узбечка, ее родители принадлежали к партийной номенклатуре.

“Это была европеизированная семья, с той только разницей, что (его) папа дома ходил в традиционном халате, что наряду с дорогой мебелью, с чешской или румынской советских времен, все в хрусталях, – у них еще были матрасики… Она (жена) одевалась очень модно… брюки-галифе, шляпы плетеные… Русский она знала абсолютно. Как родной язык.”

Такие браки местной элиты и в повседневности, и в советском академическом дискурсе оценивались как престижные и модернизированные.

“Многие партийные работники были женаты на русских... тогда это было престижно… На факультете тоже были случаи, и сейчас есть (м., 55 лет).”

Межнациональные браки поддерживались и продвигались в русле интернациональной политики государства.^[16] Как предполагает Эдгар, именно такие семьи и дети, родившиеся в смешанных браках, становились опорой советской элиты не только из-за социального статуса, но и из-за потери связи с родственными кланами.^[17] Для них были характерны и более эгалитарные гендерные нормы. В своем исследовании о судьбах русских женщин в Таджикистане Л. Мягкая приводит примеры свободного выбора супруга, в том числе в интернациональных браках. Эти женщины, как и российские, выполняли роли «работающих матерей»; идентичность работающей женщины выступала основной статуса «хозяйки судьбы».^[18] Одновременно семейные роли были столь же значимы для данных женщин, как и для российских женщин этого поколения.
В позднесоветский период либеральные практики некоренного населения и межнациональной элиты не влияли непосредственно на ядро гендерного порядка – патриархальную семью, в приватной сфере сохранялась граница между национальным и некоренным сообществом, между национальной и русской/советской идентичностью. Однако эти границы становились проницаемыми по мере формирования русифицированного/советизированного слоя национальной элиты и интеллигенции, который испытывал наиболее сильное воздействие государственной политики эмансипации. Возникла идентичность советской женщины, обладающей некоторыми свободами, легитимированными коммунистической идеологией и поддерживаемыми государством. Женщина выполняла обязанности (была вовлечена в публичную сферу) и пользовалась правами (разводилась, делала аборты, жила в государственных квартирах) и льготами (как мать) советской гражданки. Женщины – представительницы советской интеллигенции – имели больший выбор и большие жизненные шансы не только в публичной, но и в приватной сфере, которые, однако, постоянно ограничивались или «изымались» национальным сообществом.
Пределы гендерной модернизации задавались, с одной стороны, традиционными нормами, с другой – непоследовательностью государственной политики. Советское государство, с одной стороны, продвигало эгалитарные публичные роли женщин, а с другой, – игнорировало гендерное неравенство в приватной сфере и в сфере сексуальности, оставляя широкое пространство для воспроизводства традиционалистских гендерных норм.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: СОВЕТСКАЯ ГЕНДЕРНАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ И ЕЕ ПРЕДЕЛЫ

Гендерная модернизация советского типа достигала многих поставленных целей в национальных сообществах. В частности, смягчалось гендерное неравенство в публичной сфере, эмансипационные образцы проникали в приватную сферу, формировался культурный тип «работающей матери», совмещающей домашние роли с занятостью в общественном труде. Советская модернизация не была последовательной в приватной сфере, менее подверженной прямому государственному контролю, где гендерное неравенство сохранилось в значительно более выраженном виде. Однако эффекты модернизации породили гораздо более сложные конфигурации практик и идентичностей, не сводимые к дихотомии эгалитарного публичного и традиционалистского приватного.
В рассказах о советском времени информанты воспроизводят правила парадигмального сценария, который призван жестко регламентировать все стороны жизни и все фазы жизненного цикла. Эти правила всем известны, их детально описывают, высказывают к ним свое отношение, сопоставляют со своими практиками и практиками окружающих. Предписания складываются в непротиворечивую систему контроля поведения в детстве и юношестве, заключения брака, регламентации семейной и сексуальной жизни женщины (мужчина также подвержен контролю сообщества, но это предмет отдельного рассмотрения). Однако в рассказах представлены модернизационные образцы и практики, которые создавали напряжение между разными нормами, практиками и идентичностями. В Армении и Таджикистане женщины, считающие свои практики более свободными, подчеркивали принадлежность к слою советской интеллигенции и свои отличия от типичных «армянок» или «таджичек». То же самое касалось мужчин. В рассказах демонстрируются отклонения от нормативных предписаний в приватной сфере, женщины и мужчины рассказывают о нарушениях правил, о стратегиях приспособления и способах уклонения от контроля. Советские ценности, поддерживаемые государством, приходили в конфликт с традиционными, в результате чего ослабевал контроль расширенной семьи и сообщества.
Однако традиционные нормы сообщества, в свою очередь, воздействовали на советскую модернизацию, ограничивая ее влияние. Между ними не существовало жесткой границы, разделяющей традиционные практики национального сообщества и модернистские практики советской интеллигенции. Модернизированные и традиционалистские сферы могут быть разделены лишь аналитически. В повседневном опыте осуществлялась постоянная трансгрессия, ситуационно образующая различные конфигурации практик и идентичностей. В условиях разнонаправленного воздействия агентов контроля женщины и мужчины прибегали к различным тактическим приемам и уловкам, позволяющим встраивать в нормативный порядок ненормативный, в том числе сексуальный, опыт. Либеральные практики сексуальности не имели институциональной поддержки ни на государственном уровне, ни на уровне местного сообщества, вступая в противоречие с традиционными нормами сообщества и с декларируемой пуританской моралью государства. Они не имели легитимности. Отклонения от парадигмального сценария не привели в позднесоветский период к замене патриархальной парадигмы более эгалитарной. Отклонения от патриархального сценария, хотя и систематически воспроизводившиеся, не разрушили основ функционирования патриархата, обеспечивающего защиту/контроль агентов с меньшими объемами власти и ресурсов (женщин, детей в первую очередь).
В Таджикистане в позднесоветский период нарратив женской сексуальности выстраивается как описание строгого подчинения патриархальным нормам на протяжении всего жизненного цикла, при котором старшее поколение контролирует младшее, а мужчины – женщин. Женская сексуальная жизнь являлась легитимной исключительно в рамках брака. Советские ценности пуританства были гомологичны ценностям национального сообщества, непротиворечиво дополнявшим друг друга. В этот период некоторые, в том числе сексуальные, практики советской интеллигенции становились более либеральными: женщины могли иметь большую свободу в выборе стиля одежды, в общении, в использовании контрацепции, иногда – в выборе супруга. Относительно эгалитарные практики допускались для женщины эксклюзивно в рамках брака и подвергались постоянной «коррекции» со стороны сообщества, сохраняющего контроль над приватной жизнью своих членов.
В Армении в этот период также воспроизводится парадигмальный сценарий, регламентирующий весь жизненный цикл женщины. Однако, в отличие от Таджикистана, контроль ужесточается преимущественно на одной фазе – сохранении девственности до брака. В других сферах образованные женщины ощущают себя относительно более свободными. Выбор супруга по любви, дружба и общение в гетеросоциальной среде, обучение и работа за пределами республики, межнациональные браки становятся легитимными практиками в образованной среде. Советская идентичность интеллигенции противопоставляется национальной идентичности. В Армении, как и в Таджикистане, женщины, осуществляющие более модернизированные практики, считают себя нетипичными для традиционного сообщества. Отклонения от парадигмального сценария при этом, как правило, не допускают добрачных сексуальных отношений.
В позднесоветский период парадигмальный сценарий в национальных сообществах воспроизводил патриархальную власть и строгий контроль над гендерными ролями и сексуальной жизнью. Однако на него постоянно воздействовали модернизированные нормы и практики, поддерживаемые государственной гендерной политикой и вписанные в повседневную жизнь. Советизированный слой национальной интеллигенции, наиболее подверженный модернизации, имел значительные степени свободы. Однако и он находится в системе норм традиционного сообщества, ограничивающего либеральные практики. Политика государственной эмансипации, противоречивая и непоследовательная, не предоставляла достаточных ресурсов и идеологического подкрепления для осуществления эгалитарных либеральных практик в повседневности.

ПРИЛОЖЕНИЕ. СТАТИСТИЧЕСКАЯ СПРАВКА^[19]

Россия

144 млн. человек (2004).
Городское население – 73%.
Женщины составляют 51% занятых.
Среднее количество детей в семье 2,1 (1989) – 1, 2 (1999).
Процент разводов – 60%.
Санкт-Петербург – 4, 6 млн. человек.
Многонациональный состав населения, свыше 160 национальностей, 80% русские.

Армения

3,2 млн. человек (2001).
Городское население – 65%.
Женщины составляют 48% занятых.
Среднее количество детей в семье 2,6 (1989) – 1,2 (1999).
Процент разводов – 10%.
Ереван (столица) – 1, 1 млн. человек.
Этнический состав:
1984 – 90% армяне, 10% – азербайджанцы, русские, прочие.
2001 – 97% армяне.
Армянская григорианская православная церковь.
Провозглашение независимости Республики Армения – 1991 год.

Таджикистан

6 млн. человек.
Городское население – 30%.
Женщины составляют 40% (1991), 46% (1996) рабочей силы.
Среднее количество детей в семье – 5,1 (1989) – 3,6 (1997).
Процент разводов – 10%.
г. Худжанд (Северный Таджикистан, Согдийская область) – 150 тыс. человек (2000) – второй по величине город в Таджикистане (после столицы Душанбе). В Согдийской области проживает около 30 процентов населения Республики Таджикистан, на ее долю приходится более трети промышленной продукции республики.
Этнический состав Таджикистана:
1984 – 60% таджики, 20% узбеки, 8-10% – русские.
2000 – 80% таджики, 15% узбеки, 3-5 % – русские (по данным переписи).
Основная религия – ислам
Провозглашение независимости Республики Таджикистан – 1991 год.