РЕСТРУКТУРИЗАЦИЯ И РЕОРГАНИЗАЦИЯ ПУБЛИЧНОГО ГОРОДСКОГО ПРОСТРАНСТВА

Большевики грезили немедленными революционными преобразованиями города, однако для проведения таких крупномасштабных акций у советской власти не было ни сил, ни средств, ни времени. Казань была городом военным, что существенным образом сказалось на ее облике и характере городской жизни.
Город сильно пострадал в годы гражданской войны. Везде ощущалась заброшенность и опустошенность.

“Занятие неприятелем города и длительные военные действия, – говорилось в отчете о деятельности Упркомунхоза при Наркомвнуделе ТАССР за 1922 г., – не преминули отразиться губительно на городе и его хозяйстве, т.к. обстрелы и пожары сделали свое дело, уничтожив и повредив многие из зданий города. Мостовые, трамвай, водопровод пришли в полную негодность. Убыток от всего этого исчисляется в 29.938.237 р. 32 к. довоенного времени.”^[1]

Многие здания были переданы под военные нужды: здесь располагались различные военные учреждения и квартировали красноармейцы. Современник так описал военную Казань 1920 г.:

“В то время Казань напоминала военный лагерь. Повсюду в лучших помещениях располагались воинские части, лазареты и многочисленные обслуживающие их канцелярии.”^[2]

Эксплуатация этих зданий зачастую была просто зверской. В цитированном выше отчете отмечалось, что дома, занятые красноармейцами, “оказались разрушенными до необитаемости”, а таких домов в городе насчитывалось более 400. “Бывший дом духовной семинарии по ул. Чернышевского, занимающий целый квартал, принял невозможный вид, красуясь своими зияющими разбитыми стеклами и вырванными с корнем рамами”.^[3] В великолепном двухэтажном особняке Апанаевых, где размещались воинские части, был выломан и сожжен весь паркет, разбит белый кафель, облицовывавший огромные печи, вырублен великолепный сад, и на его месте построены огромные, безобразные сараи и казармы.^[4] Не меньше пострадали и аристократические особняки, переданные вскоре после Октября под детские дома и приюты. Так, в особняке Хусаиновых на набережной Кабана была разграблена или уничтожена вся мебель – к середине 1920-х гг., по свидетельству очевидцев, здесь сохранилось лишь “огромное трюмо, занимавшее всю переднюю стену, и люстра на потолке”.^[5]
Страшным бедствием военной Казани стали пожары. Из строя вышла вся система отопления, в административных зданиях и домах граждан стоял страшный холод. В университетских аудиториях, например, температура зимой 1921–1922 гг. нередко опускалась до 1-6 градусов мороза.^[6] В домах появились “буржуйки”, “пчелки” и “лилипутки”. Из 156 пожаров, происшедших в Казани в 1922 г., 58 произошли от временных печей. Жилищный фонд Казани был в основном деревянным, поэтому во время пожаров уничтожалось большое количество домов.

“6 июня (по-новому), 24 мая (по-старому) 1920 года, в 5 часов пополудни возник большой пожар, – записывает в своем дневнике житель Казани Мухамедгали Бикчантаев. – Сгорело две сотни домов… В 1920 году, первого августа по-старому, во время полуденной пятничной молитвы случился большой пожар. Сгорело полсотни домов. Мещанин Габдулла пропал.”^[7]

Да и казанским пожарным приходилось в эту пору нелегко: до апреля 1922 г. они выезжали на пожары в лаптях и без брезентовой одежды.
В целом, к 1922 г. практически весь жилой фонд Казани, насчитывавший свыше 10 тыс. домов, требовал капитального ремонта. На лучшей площади города возвышались мрачные развалины сгоревшего в 1919 г. Большого театра. Сильно пострадали сады и парки. Например, в знаменитом “Саду печали” на Юнусовской площади был выкопан окоп; деревья вырубались на топливо.^[8] Разрушены были внутригородские транспортные коммуникации. В 1920 и 1921 гг. трамвай работал исключительно по перевозке грузов, а в начале января 1922 г. это движение прекратилось совсем.^[9]
В 1926 г. на Казань обрушилось новое бедствие – во время весеннего разлива озеро Кабан и протока Булак вышли из берегов, затопленным оказался весь центр города, вода подмыла транспортные дамбы, снесла мосты.^[10]По воспоминаниям казанца Н. Носова,

“трамваи не ходили. Жители затопленных улиц разобрали заборы, наскоро соорудив плоты, перебирались на них. Вода продержалась дней пять и стала потихоньку сходить, кое-где находили утопленников.”^[11]

От наводнения пострадало свыше 2600 домов. Многие жители остались без крова и были расселены по школам, клубам и частным квартирам за счет уплотнения.
После окончания гражданской войны стали заметны первые симптомы городского возрождения. Начиная с мая 1922 г. из голодающих и безработных, зарегистрированных на бирже труда, стали комплектоваться артели для проведения восстановительных работ. В 1923 г. в их составе насчитывалось 7200 человек,^[12] на 90% эти артели состояли из женщин. Правда, работы шли очень медленно, например остатки полуразрушенных стен городского театра были разобраны лишь к концу 1920-х гг.
Восстанавливались некоторые старые здания: бывшая первая мужская гимназия, бывший гостиный двор, где располагался городской музей. Стали открываться промышленные предприятия, одними из первых – завод пишущих машинок на базе мастерских фирмы “Ундервуд”, заводы “Серп и молот” и “Красный путь” (позднее – филиал вертолетного завода), кроватная фабрика. По воспоминаниям Н. Носова,

“НЭП набирал силу, вызывал к жизни многое из того, что замерло после 1917-го. Повсюду открывались частные столовые, кафе, рестораны, в том числе ночные с цыганами, оживилась торговля.”^[13]

На главных улицах города появилось множество магазинов и лавок, преимущественно частных. Если в 1921 г. в Казани было 210 торговых предприятий, то уже в первую половину 1922 г. их стало 2697. В 1926 году на Сенном базаре было 285 лавок, на Большой Проломной улице – 225 магазинов, на Рыбнорядской – 160.

“С рождением НЭПа – этого замечательного ребенка, забегали по Проломной какие-то бойкие люди, выкрасили в яркие цвета маленькие магазинчики, быстро заставили большие окна всякими безделушками и лакомствами,” –

писала одна из казанских газет.^[14] После долгого перерыва наконец пошел трамвай. Наиболее наглядным показателем возрождения стал рост городского населения, связанный с постепенным оживлением экономики. В Казани к 1926 г. проживало уже 179.023 человека.^[15] Точно так же, как и в XIX веке, город рос почти исключительно за счет миграции. Если в середине 1920-х гг., по свидетельству современников, “с жильем в Казани было довольно-таки свободно, притока людей в город почти не наблюдалось”,^[16] то со второй половины 1920-х гг. особенно заметной стала миграция из сел в города. В годы первой пятилетки в Казани развернулось гигантское промышленное строительство: начали строить КазГРЭС, ТЭЦ-1, авиационный завод, чуть позднее – завод синтетического каучука и искусственной кожи. Современник вспоминал:

“В Казань потянулись толпы переселенцев, заселили буквально все: подвалы, бывшие конюшни, чуланы, чердаки, жили везде, где только можно поставить кровать или хотя бы сколотить нары. Люди эти согласны были на любую работу и на любую зарплату.”^[17]

По темпам роста населения Казань в 1926–1939 гг. занимала шестое место в стране, население ее выросло за этот период в 2,3 раза, хотя по числу жителей она стояла всего лишь на 12-м месте в СССР. В 1920-е гг. увеличился приток в Казань татарского населения. Если в 1920 г. татары составляли всего 21,9% жителей города, то в 1926 г. – уже 25,7% (44 тыс. человек).^[18]
Помимо “привлеченных огнями большого города” добровольных мигрантов^[19] и бежавших из деревни от бедности, тяжелых условий жизни, голода, коллективизации мигрантов вынужденных,^[20] в Казани появились достаточно многочисленные высланные политические переселенцы и члены их семей, ограниченные в выборе места жительства: “Неожиданно вызвали в НКВД. Там мне сказали, что мы должны в трехдневный срок выехать (-5) (из Ленинграда. – А.С.),^[21] чтобы выбрали город и сообщили. Выбрали Казань как университетский город”, – сообщает мемуаристка.^[22]
Ускоренный рост городов спровоцировал развернувшиеся в 1920-е годы в архитектурной среде острые дискуссии об “оптимальном” социалистическом городе, его размерах и форме – дискуссии между урбанистами и дезурбанистами. Никто из теоретиков не сомневался, что оптимум социалистического города существует. Разногласия начинались при попытке определить, какую именно людность и структуру следует считать оптимальной. Отстаивая разные точки зрения, представители обеих школ опирались на два общих постулата – о необходимости преодоления фундаментального противоречия между городом и деревней и об отмирании нуклеарной семьи, которая неизбежно будет вытеснена “новыми формами социалистического общежития”. И те, и другие настаивали на создании принципиально новой городской среды как бы на пустом месте, ab ovo.^[23]
В среде казанских строителей и архитекторов не было столь отчаянной теоретической полемики, но отдельные смелые конструктивистские проекты появлялись и иногда осуществлялись и здесь. Так, примером реализации архитектурных поисков и новаций 1920-х – 1930-х гг. в Казани может служить построенный в 1933–1935 гг. по конкурсному проекту архитектора С. С. Пэна “Дом печати”. Это здание является одним из лучших образцов архитектуры отечественного конструктивизма. Разрабатывались и весьма смелые проекты по реструктуризации города. Так, уже в 1924–1926 гг. архитектором Ф. П. Гавриловым были сделаны некоторые наметки по застройке Казани как нового, социалистического города. Предполагалось создать новый крупный городской район, заселенный преимущественно рабочими, с развитой инфраструктурой, ничем не уступающей центру, по правобережью реки Казанки. В левобережье, в старом центре, предусматривалось создание новой городской площади под Кремлем, где должны были быть размещены основные советские культовые здания – “Дворец труда”, “Дом татарской культуры” и др. Однако кончина архитектора и тяжелые экономические условия не позволили осуществить этот проект.
Позднее, в 1933–1934 гг., появился второй грандиозный план строительства Казани фактически с нуля, на пустом месте. Архитектор В. Н. Дмитриев внес предложение о создании двух совершенно обособленных, независимых городских образований – старой и новой Казани. Предлагалось старую Казань – левобережье реки Казанки – оставить практически без изменений, территорию ее не увеличивать, нового строительства не вести. Новая Казань, с населением 300 тыс. человек, должна была расположиться в правобережье Казанки. Это должны были стать по существу два самостоятельных города, находящихся на довольно большом расстоянии друг от друга. Старый город как носитель прошлого был, таким образом, обречен на медленное умирание. В конце 1934 г. эта схема планировки и застройки Казани была обсуждена и отвергнута экспертной комиссией Наркомата коммунального хозяйства РСФСР в ВСНХ при ЦИК СССР.^[24] Генеральный план реконструкции Казани был утвержден правительством лишь 19 июня 1941 г., за три дня до начала Великой Отечественной войны.
В реальности же, как единогласно заявляют источники, Казань к концу 1920-х гг. выглядела по-старому. По данным переписи 1926 г. 76% жилых строений находились в частных руках, тогда как на долю муниципализированных приходилось лишь 23,4, а на долю кооперативов и жилищных товариществ – всего 0,6% строений. 3,7% домов оставались необитаемыми “вследствие их ветхости или полуразрушенного состояния”. 86,9% домов не были присоединены к водопроводу, только 22,5% жилищ имели электрическое освещение. В Казани в 1926 г. было всего 16,7% каменных домов; 63,6% составляли дома одноэтажные, 34,3% – двухэтажные и лишь 2% – дома в три и более этажей.^[25]
Некоторые черты подлинно “социалистического” облика Казань начинает обретать лишь с 1930-х гг. Вся осуществляемая в это время практика градостроения была направлена на изменение тенденции моноцентричного развития города в пользу создания множества “пролетарских” центров. Теперь по сравнению с первыми послеоктябрьскими годами власти располагали уже более широким кругом возможностей и стратегий в решении этого вопроса. Карта города постепенно преобразовывалась так, чтобы увеличить число районов, располагающих крупными промышленными предприятиями. В годы первой пятилетки в Казани вступил в строй крупнейший в СССР меховой комбинат, дававший 50% всей меховой продукции страны. И одновременно с сооружением его корпусов в 1928–1931 гг. неподалеку создается “социалистический городок” для меховщиков. Этот поселок, названный именем казанского революционера Лозовского, состоял из четырех- и пятиэтажных домов. В квартирах (впервые в Казани в домах для рабочих) имелась вода, канализация, центральное отопление. Территория поселка была хорошо озеленена, благоустроена, для детей меховщиков было построено несколько детских садов и яслей, а для взрослых – красивый Дворец культуры.

<img src=http://abimperio.net/pics/asaln2.jpg>

Дома для рабочих на ул. Чернышевского (ныне Кремлевской)

В 1930-е гг. отстраивается Ленинский район, ставший к 1940 г. самым большим районом Казани и выросший как альтернатива “капиталистическому” центру. Здесь была организована новая образцовая социалистическая городская среда: строились площади и разбивались скверы (организация публичного пространства), возводились помпезные дома культуры, знаковые скульптуры (концентрация культовых и культурных сооружений) и т.д. Монументальные сталинские 6-7-этажные дома, предназначенные, как правило, для высших слоев советского общества, создавали стиль района. Пышный декор и мощные колонны, нарядные фасады, обильно украшенные скульптурой, неоклассические формы казались тогда залогом светлого будущего. На месте прежних слободок и деревушки Караваево появились новые поселки: имени Орджоникидзе, имени Урицкого, имени Воровского, имени Парижской Коммуны. Этот район и сейчас может соперничать по престижности с историческим центром или, по крайней мере, претендовать на звание “второго центра” города. Заметим, что и в художественной литературе 1950–1960-х гг. Ленинский район неизменно олицетворял собой “Новую Казань” по сравнению с “Казанью Старой”. “Кремль, а дальше – дамбы, асфальтированные дороги, ведущие в Новую Казань”, – писал А. Абсалямов в романе “Орлята” (1963).^[26]
В центре Казани также отстраивается ряд символически-показательных советских зданий, призванных подчеркнуть победы и достижения советского строя. Большинство их было связано с интенсивным развитием высшей и профессиональной школы: здание медицинского (1934) и Суворовского училища (1936), здание института советского права (1935), комплекс учебных корпусов, клиник и общежитий ветеринарного института (1936-1940), новые корпуса химико-технологического (1936) и финансово-экономического института (конец 1930-х гг.) и др.
Предпринимались меры и по развитию транспортных коммуникаций, связывавших, в первую очередь, рабочие районы с центром города и направленные, таким образом, на ликвидацию их изолированности. 1 сентября 1926 г. была открыта первая в Казани автобусная линия. Возобновилось трамвайное сообщение по четырем маршрутам (к 1940 г. их стало 9). Впрочем, автобусов и трамваев было мало, и ходили они редко. Современник вспоминает, что в 1933–1937 гг. из района, где он жил, “до центра ходил трамвай четыре раза в день”.^[27]
Тем не менее, само понятие “окраина” не исчезло, содержательно оно осталось прежним, хотя топографически отдалилось от центра. Рабочие стали привилегированной группой, но медленные темпы реконструкции мест их обитания не позволяли изменить пространственную иерархию так же быстро, как и социальную. Даже в 1940-е годы, как сообщают современники, “окраины города выглядели, как настоящая деревня”.^[28] Элементы сельского быта сохранялись и в самом центре города. По воспоминаниям писателя Р. Кутуя, в 1930-е гг. во дворах улицы Карла Маркса в самом центре города “росли тыквы и огурцы”.^[29]
Исчезла этническая сегрегация внутри города. Документы свидетельствуют о постепенном размывании татарских слобод и равномерном расселении татарского населения внутри Казани. В связи с этим важнейшей проблемой построения городского ландшафта становится достижение идеологически корректного баланса между национальным и интернациональным. В этот период в строительстве и архитектуре Казани начинается применение национальных декоративных схем и учет региональной специфики. Так, архитектор П. Т. Сперанский использовал татарский народный орнамент при проектировании малых архитектурных форм (беседок, киосков, павильонов, переходных мостиков в садах и парках). Удачное использование национальных мотивов можно проследить в произведениях архитектора И. Г. Гайнутдинова на фасадах зданий школы № 27 и Дворца культуры мехового комбината, выстроенных в 1935 г. При реконструкции в 1938 г. кинотеатра “Унион” (“Родина”) архитектор П. С. Борисов также использовал в интерьерах и наружной отделке элементы национального татарского орнамента. Но широкого распространения в этот период подобные новаторские подходы еще не получили.
Город производил большое впечатление на побывавших здесь зарубежных гостей. Британские профсоюзные деятели, посетившие Казань летом 1932 г., писали:

“ Приблизительно 40% меховой торговли сосредоточено в этом городе, другая промышленность включает в себя производство обуви, кожаных товаров, свечей и мыла и автомобильных и самолетных двигателей. Казань гордится очень хорошим университетом с 15 специализациями, изучающими различные направления в культуре, юриспруденции, промышленности, инженерии, науке и искусстве. В этом городе 115 школ и дневных яслей, прикрепленных к заводам.”^[30]

Однако Казань не воспринималась как образцовый социалистический город. Новые строения были разрознены и буквально тонули в массе старых построек, центральная часть города оставалась практически нетронутой:

“На Бутлеровой почти все дома были деревянными, как и в квартале домов напротив краснокирпичного больничного городка хирургической клиники Вишневского. Дома на нашей улице и дальше – на Волкова, Лихачевской (Айвазовского), Лесгафта, Достоевского, Первой Академической (Вишневского) были в большинстве двухэтажными и выстроенными по одному образцу – с внушительными парадными дверями с крыльцом и навесом, выходившими на улицу, и скромным “черным ходом” во двор. Они имели большие, часто расположенные окна.... Окна обрамляли наличники с треугольными выступами, часто с затейливой резьбой. Под крышами шли широкие карнизы и подкарнизники, с фигурными выступами и также нередко украшенные резьбой. Над крышами иногда возвышались декоративные башенки-бельведеры. Между домами солидно громоздились ворота, вместе с высокими заборами надежно скрывавшие от любопытных взоров жизнь, проходившую во дворах. Почти центр города, и в то же время как в деревне…. Все здесь застыло в девятнадцатом веке, все так осталось и в двадцатом.”^[31]

В целом, следует констатировать, что в 1920–1930-е гг. городское пространство Казани претерпевает существенные изменения. Оно достаточно динамично развивается и радикально реструктурируется. Территории, вовлеченные в процесс жизнедеятельности городского сообщества, постепенно расширяются. Появившиеся районы не ограничиваются ролью пространства повседневности: не меньшие надежды возлагаются на них как на новые властно-административные, сакральные и празднично-рекреативные центры, т.е. изначально они создаются как многофункциональные. Но мечты и реалии находятся в этот период еще слишком далеко друг от друга. Обретя отдельные черты социалистического города, Казань к концу 1930-х гг. во многом остается еще типичным старым губернским центром со всеми присущими ему атрибутами и признаками. Сочетание новой и старой Казани с безусловным преобладанием последней становится определяющей чертой в облике и пространственной структуре города, сложившейся в 1920-1930-е гг.

СМЕНА СЕМАНТИКО-СЕМИОТИЧЕСКОГО КОДА ГОРОДА

Уже в период Временного правительства семантико-семиотический код города стал меняться. В начале марта 1917 г. с улиц исчезли царские флаги, были сорваны или замазаны на вывесках двуглавые орлы и короны, пристроены леса к Спасской башне Кремля и башне Сююмбеки и с их верхушек сняты огромные железные орлы. 16 сентября 1917 г. сняли изображение двуглавого орла с Ханской мечети. Одной из первых акций новой Советской власти была ликвидация поставленного в 1895 г. памятника Александру II на площади перед Спасской башней Кремля. Эта акция была осуществлена в соответствии с декретом СНК о памятниках искусства от 12 апреля 1918 г., предписывавшего уже к 1 мая 1918 г. убрать все основные памятники старого времени. Новой власти помешал и каменный Державин, стоявший в Державинском саду на Театральной площади (пл. Свободы). Татары называли этот памятник “Бакыр бабай”, что в переводе означало “Медный дед”. В начале 1930-х гг. памятник был утрачен: естественно, не его это было место – на центральной площади города (хотя памятник Ленину появился здесь с очень большим опозданием – лишь в 1954 г.). Писатель Р. Кутуй приводит горько-саркастический рассказ очевидца о том, как сносили этот памятник:

“Набросили канат-аркан на шею, пионеров построили. Горны запели, барабаны застучали: “Долой царского столоначальника!” Потянули ребятки дружно канат – рухнул пиит российский. Куда сволокли? Раздробили, поди, на куски. Пионеры к партам ушли, учить бессмертные строки: “Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил”.”^[32]

Очевидец ошибался: по одной из версий, памятник не просто раздробили на куски, но уничтожили без остатка. Вот как повествует об этом современник событий:

“Как-то утром, придя на работу, я обратил внимание на грузовую трамвайную платформу, заполненную обломками цветного металла. “Что это?” – спросил я у дежурного. “Вот Державина привезли к нам на переплавку”. У нас в трампарке стояла вагранка цветного литья. В ней-то и переплавили разбитую прекрасную скульптуру на бронзовые вкладыши для букс.”^[33]

С советской же монументальной пропагандой в 1920-е гг. дела обстояли не столь успешно. В соответствии с уже упомянутым декретом от 12 апреля 1918 г. предполагалось установить “первые модели новых памятников” с тем, чтобы “представить их на суд масс”. 30 июля 1918 г. Совет Народных Комиссаров утвердил список тех лиц, которым предстояло воздвигнуть памятники. Такие памятники-времянки были установлены и в Казани. Это были не памятники-персоналии, но памятники-идеи. Современник сообщает, что 1 мая 1920 г. “на Первомайской площади состоялись парад и митинг. После этого был открыт монумент, славящий труд (на месте бывшего памятника Александру II. – А.С.). Сделан он был из гипса и вряд ли мог поэтому рассчитывать на долговечность. Но для того времени скульптура эта была большим событием”.^[34]
На месте современного “Детского мира” перед войной решено было возвести уменьшенный казанский вариант московского Дворца Советов – монументального грандиозного здания, увенчанного огромной фигурой Ленина с простертой вперед рукой. Дворец Советов должен был стать идейно-смысловым и художественным фокусом Генерального плана Казани 1941 г. Однако ни до, ни после войны этот проект осуществлен не был.
Отметим еще многочисленные “триумфальные арки”, которые стали появляться в разных районах города, символизируя советский строй, врата, распахнутые в вожделенное завтра. Одна из таких арок, воздвигнутая в конце 1920-х гг. в районе современной улицы Татарстан, представляла собой две решетчатые колонны, над которыми вознеслись перекрещенные серп и молот, а в кубики и рейки колонн были вплетены буквы нового, латинского татарского алфавита, также символизировавшие разрыв со старой жизнью.
Советизация проявлялась иногда в довольно неожиданных местах – например, она существенно затронула кладбищенский ландшафт. Среди памятников и могил старого типа отныне стали возвышаться красные столбики, отмеченные серпом и молотом. Осуществлялась она и во внутренних интерьерах. Так, по воспоминаниям писателя А. Еники, в нишах по обе стороны коридора школы-мастерской для молодых скульпторов на Грузинской улице, порог которой он переступил в 1927 г., возвышались “фигуры двух великолепных львов”, вскоре замененные на “фигуры Ленина и Горького”.^[35]
В 1928 г. в Казани начался слом религиозного ландшафта:

“Как-то после занятий одноклассники Вали все вместе решили пойти в Кремль. Подойдя к Спасской башне, увидели, что с часовни, стоящей перед башней, снесен купол, а люди в военной форме ломают стенку. На другой день в Кремле был взорван Спасо-Преображенский монастырь, он был закрыт еще в начале двадцатых, и с тех пор пустовал. Через несколько месяцев там же взорвали уникальную круглую колокольню кафедрального Богоявленского собора, а потом взрывы гремели чуть не каждый день. Добрались и до главной казанской святыни православных, взорвали Казанский Новодевичий монастырь. Заряд подложили настолько большой, что летний храм иконы Казанской Божьей Матери целиком приподнялся метра на полтора, потом рухнул и развалился. За два года в городе уничтожили больше половины храмов, монастырей, мечетей. Все взрывы производил полк латышских стрелков, расквартированный в Казани чуть ли не с начала двадцатых… Владимирский собор взорвали самым последним в городе, в апреле 1936 года.”

Так вспоминал об этом казанец Н. Носов со слов своей матери.^[36]
Гораздо больших успехов достигла новая власть в области создания коммунистической топонимики – важнейшего средства самовыражения доминантной культуры в пространстве. Переименование улиц и переулков Казани началось сразу после установления Советской власти, причем первыми переименовывались географические названия, носившие имена монархов или названия церковные. Так, уже в 1917 г. одна из центральных улиц города – Воскресенская, названная так по имени церкви, стоявшей на месте нынешнего здания химического факультета Казанского государственного университета и впоследствии снесенной, была переименована в улицу Чернышевского. Уже упоминавшимся Декретом СНК о памятниках предписывалось ко дню празднования 1 мая 1918 г. срочно заменить старые надписи, эмблемы, названия улиц, гербы новыми, отображающими чувства революционной, трудящейся России. Именно во исполнение этого декрета 30 апреля 1918 г. Исполком Казанского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов переименовал Ивановскую площадь в площадь 1 Мая. В том же году Офицерская улица получила название улицы Памяти 25 октября 1917 года, а Пороховая слобода была переименована в слободу Восстания. В 1920-е гг. улица Вознесенская стала улицей Островского, Грузинская – улицей К. Маркса, Поперечно-Покровская – улицей Городецкого, Первая гора – улицей Ленина, Театральная площадь – площадью Свободы и т.д. Помимо многочисленных улиц, названных именами революционеров, когда-либо живших, побывавших, а чаще – никогда и не бывших в Казани (Маркса, Энгельса, Либкнехта, Тельмана, Володарского, Дзержинского, Куйбышева, Щорса и др.), многие географические пункты получили обобщенные названия – улицы Революции, Пятилетки, Колхозная, Стахановская, Строителей, Смычка, Социалистическая, Челюскинцев, Кооперативная, Авиахима, Борьбы и др.^[37] Для переименования улицы достаточно было простого коллективного ходатайства. Так, в 1927 г. по просьбе эсперанто-ячейки при садово-огородном техникуме улица Поперечно-Большая была переименована в ул. Эсперанто. Заметим, что вместо конкретных, чувственно или визуально воспринимаемых названий давались названия чисто символические, наделенные, однако, высоким идейным смыслом. Например, 2-ая Огородная, названная так за ее конкретные свойства, стала ул. Бабушкина, Ново-Песочная – улицей Табейкина, Третья гора – ул. Калинина, улица Без Названия стала отныне улицей К. Заслонова. Естественно, что исчезли с названий улиц имена крупнейших казанских фабрикантов, предпринимателей и домовладельцев (Алафузовская стала ул. Гладилова, Акчуринский переулок – ул. М. Джалиля, Большая Лецкая – Большой Галактионовской). Переименованы были и многие казанские сады и парки: бывшее “Черное озеро” стало Детским парком культуры и отдыха, а бывшая “Русская Швейцария” в 1932 г. превратилась в Центральный парк культуры и отдыха имени Горького, хотя, по свидетельству современников, даже в 1950-е гг. ее по-прежнему называли “Парк Швейцария”. При этом нормальные, “человеческие” названия заменялись корявыми, труднопроизносимыми: не ул. Октябрьской Революции, не Революционная, а улица Памяти 25 Октября 1917 г.; не Ленинская, не ул. Ленина, а улица Имени товарища Ленина и т.д.
Показательно, что большинство новых названий приживалось с трудом, а многие в обиходе так и не прижились. До сих пор казанцы называют бывшую Рыбную, а затем – Кооперативную площадь, переименованную в конце 1930-х гг. в пл. Куйбышева, Кольцом – от сооруженного здесь рельсового кольца, на котором разворачивались трамваи, а конечную остановку первого трамвая – Петрушкиным разъездом. “Черное озеро” так “Черным озером” и осталось.

* * *

Подведем некоторые итоги. Рассмотрев процесс становления Казани как социалистического города, можно уверенно утверждать, что провинция, географически и символически отстоящая от центра, вписываясь в общую тенденцию трансформаций 1920–1930-х гг., вносила в эти процессы много своего, сугубо специфичного, что неизменно сказывалось на полученных результатах. Однако если примеры запаздывания в реализации команд, прозвучавших сверху, довольно многочисленны, то откровенное противоборство и противостояние этим решениям на властном и управленческом уровне практически не обнаруживается. Все делалось по мановению могучего указующего перста центра – торопливо, суетливо, поспешно. Пусть это были иногда лишь жалкие пародии на “великие проекты” Москвы (типа казанского Дворца Советов), но ведь они были!
На изменение социально-пространственной структуры и культурно-символического значения провинциального города в 1920–1930-е гг. влияли многие факторы и процессы, в том числе становление и распространение новых типов частного жилищного пространства, коммунализация жилья; попытки перестройки и реконструкции города в соответствии с новыми большевистскими идеалами, изменение его архитектурного облика; реструктурирование городского ландшафта, тенденции к преодолению различий между центром и окраинами путем насаждения городской полицентричности; смена семантико-семиотического кода города и осуществление коммунистической маркировки публичного пространства; попытки достижения идеологически корректного баланса между национальным и интернациональным. В политике развития провинциального города отчетливо прослеживался отход от провозглашенных изначально принципов равенства в пространстве к принципу иерархии пространств, связанному с новой иерархией людей (В. Паперный). Этот принцип нашел свое наиболее яркое проявление в проводимой в годы советской власти жилищной политике, а также в трансформации архитектурной характеристики города.
Пространственная городская символика также использовалась для подкрепления складывавшейся структуры общества. Пространство могло быть при этом организовано как по горизонтали, так и по вертикали, для обозначения лидеров (трибуна) или путем создания скульптур; пространство для торжественных манифестаций по случаю празднования новых памятных дат также трансформировалось соответствующим образом (транспаранты, портреты, знамена и т.д.), обретая сакральный характер. Немалую роль играло и лингвистическое освоение городского локуса, включавшее переименование наиболее значимых пространств – улиц, площадей, парков – и трансформацию архитектурной и скульптурной характеристики города.
Несмотря на то, что политика развития городского локуса проводилась сверху, полученные к концу 1930-х гг. результаты стали следствием взаимодействия этой политики с исторически сложившимся архитектурным, культурным и национальным ландшафтом, а также повседневными практиками горожан. В целом, универсалистские претензии власти не были реализованы до конца, и провинциальный социалистический “город-сад” на месте старого губернского центра не вырос. Однако усилия властей дали достаточно существенные результаты: например, некоторые вновь возникшие городские “рабочие” районы по своему благоустройству и качеству жилья вполне могли конкурировать с центром. Горожанин в новой политической ситуации вынужден был подчиняться поведенческим стереотипам, навязанным ему новым культурным пространством и властными установками, с которыми подчас так нелегко было смириться, но которым так трудно было противостоять.