В своей классической работе 1983 года Эрнст Геллнер писал, что национализм как политический принцип предполагает совпадение политических и этнических границ.^[1] Очевидно, что в империи такое совпадение практически невозможно из-за сознательной позиции центральной власти по вопросу о принципах административного деления, а также утопичности проекта универсального общеимперского национализма, построенного на основании культурного и языкового единства. Данное совпадение сложно отыскать и в историческом опыте недоминантных национальностей, чьи проекты нациестроительства в этом смысле оказываются принципиально аналогичными проекту нациестроительства доминантной национальности, т.е. предстают как попытка перекроить палимпсест исторических наслоений и сложную ткань социальных, экономических и культурных отношений с тем, чтобы они замыкались на воображаемом и четко отграниченном территориальном и социальном “теле” строящейся нации. Однако можно ли сводить проблему границ в гетерогенном имперском обществе к очевидным, законодательно оформленным территориальным и сословным границам? Должны ли исследователи ограничиваться анализом возникших в ходе исторического развития ментальных проектов оформления границ политического, социального, культурного и др. пространств, или необходимо учитывать опыт индивидуумов и социальных групп, которые на практике сталкивались с разграничительными линиями и пограничными столбами? Действительно, динамичное общество перекраивает старые и создает новые линии размежевания независимо от правительственных установлений, и, зачастую, обнаружить их можно только в момент пересечения границы.
Мы посвятили второй номер AI в этом году проблеме выявления внешних границ имперского общества (в рамках годовой темы, исследующей феномен границ и переходных зон в истории Российской империи и СССР), которые обнаруживаются и раскрывают специфику очерчиваемого ими общества в ситуации перехода. В контексте этого номера для нас особенно важна функция границ как индикаторов состояния и “ферментов” дальнейшего развития “большого” общества. Взгляд “с границы” задает исследовательскую перспективу, позволяющую обнаружить новые измерения истории государств и обществ и преодолеть ограниченность национальных и этноцентричных нарративов:

Граница… – область ускоренных семиотических процессов, которые всегда более активно протекают на периферии культурной ойкумены, чтобы оттуда устремиться в ядерные структуры и вытеснить их.^[2]

Наиболее типичными ситуациями перехода, рассмотренными в этом номере, являются политические и экономические миграции, ссылка и эмиграция. История миграций, изгнаний и депортаций принадлежит к области исследований, которые получили импульс прежде всего с развитием “истории снизу”. В условиях постмодернистской критики сложившихся доминирующих нарративов открытие новых аспектов прошлого, мимо которых прошли традиционная политическая история или история “высокой” культуры, способствовало тому, что исследование миграций стало одним из источников методологических инноваций, превращая “забытого” мигранта и беженца в фигуру ключевую для понимания динамики современных обществ. История переселений в западной историографии связана с одной из крупнейших социальных и политических проблем нового времени: проблемой миграции населения колоний, принадлежавших крупнейшим западным империям. Бывшее колониальное население мигрировало в метрополии, их заметное присутствие в имперских центрах Запада, традиционно описываемых в качестве классических национальных государств, заставляет пересмотреть истории западноевропейского нациестроительства в имперском измерении, когда империя выступает как предыстория более знакомых нам процессов глобализации. Вместе с тем, история переселений неизбежно оказывается в центре дебатов о модерном национализме с присущим ему смешением категорий политического гражданства и этнической и расовой принадлежности. В контексте западных исследований истории нового времени эти процессы особенно заметны во влиянии американской социологии ассимиляции и аккультурации и европейской истории идентификации подданных модерным национальным государством с целью выстраивания границ национальных сообществ.
В методологической рубрике этого номера Ab Imperio помещены статьи, отражающие динамику исследований миграций в общеевропейском контексте (а значит, и в контексте “классического” национального государства, определившего рамки исследования миграционных процессов). Эссе Роберта Вильямса (специалиста по российской истории) посвящено истории политических эмиграций в Европе Нового времени. В этом эссе автор пытается понять, каким образом проблематика политических миграций оказалась вытесненной из больших европейских исторических нарративов, превратившись в “забытый сюжет”. Критика Вильямса имплицитно направлена на телеологичность исторического мышления, не уделяющего серьезного внимания “атавизмам” истории. С другой стороны, Жерар Нуарьель, исходя из насущного политического интереса к проблеме мигрантов в современном французском обществе, обращается к изучению социального представительства мигрантов и к более широкому вопросу о значении мигрантов для формирования современного социального и интервенционистского государства, возникающего под влиянием пресловутой необходимости защиты своего социального “тела”. Нуарьель показывает, как такое государство очерчивает собственные социальные и политические границы, вводя разнообразные правила включения и исключения людей. Наконец, Райнер Олигер предлагает переосмыслить общеевропейскую историю в контексте истории миграций, используя в качестве исходной точки американскую модель. Тем самым Олигер преодолевает восприятие европейской истории как суммы историй отдельных наций и государств и задает, как нам кажется, вполне “рабочие” рамки для сравнительных исследований миграций, не детерминированных нормативным знанием о национальном государстве как исторически единственно возможном агенте.
Материалы исторической рубрики посвящены миграциям, ссылке и эмиграции в истории Российской и Советской империи, т.е. процессам проведения, перенесения, конструирования и поддержания границ, призванных очертить внешние пределы и новые рубежи, или вывести за них “чуждые” слои населения. Статьи рубрики проблематизируют взаимоналожение границ внутренних и внешних, ментальных и осязаемых, границ национального государства и империи, а также ту неоднозначную роль, которую сыграла миграция (понимаемая как колонизация или переселение) в истории именно Российской империи. Историческую рубрику открывает статья Уилларда Сандерлэнда, которая проблематизирует все вышеописанные процессы и ставит эвристическую задачу превращения миграционных исследований в исследовательскую лабораторию изучения имперского прошлого. Процесс переселения крестьянских масс ставил перед современниками проблему установления границы между имперским ядром и периферией, определения культурной миссии русского элемента и государственной политики на имперской периферии, а также выяснения степени интегрированности крестьянских масс в имперский проект аккультурации или национальный проект национализации периферийных имперских территорий. Размышляя о ситуации перехода границы, Сандерлэнд вносит свой вклад в дискуссию о соотношении имперского и национального (русского) измерений в истории Российской империи. Показывая, что восприятие процесса колонизации как национального проекта было доминирующим, а империалистический (т.е. колониальный) дискурс колонизации практически отсутствовал, автор ставит парадоксальный диагноз: “империя без империализма”.
Другой автор рубрики, Эндрю Гентес, описывает феномен наложения двух пограничных ситуаций в статье, посвященной женщинам и женской сексуальности на сахалинской каторге. Преодолевая распространенную тенденцию упрощенного толкования идей М. Фуко, Гентес показывает, как механизмы социальной самоорганизации преодолевают тройное отчуждение – географическое, правовое, гендерное – и превращают наиболее обездоленную группу сахалинцев в агентов влияния, пусть и на локальном уровне. Тем самым фиксируется упомянутый Лотманом момент превращения “периферии” в доминирующую силу, способную повлиять на “центр”.
Отсутствие механизмов социальной и политической делимитации границ, присущих западному национальному государству, и порой насильственное присоединение территорий к Российской империи вызывало, с одной стороны, перемещение через границу империи целых народов (Дэвид Катель), с другой – являлось причиной относительно безучастной позиции имперских властей к такого рода перемещениям. Парадоксальным образом депортации и изгнание из пределов империи ряда кавказских народов следовали за относительно свободным перемещением через границу империи мусульманских элит Крыма и Кавказа. В условиях насильственной модернизации соседней Османской империи ее превращение в национальное государство в 1920-х годах привело к стиранию исторической памяти о кавказских и крымских истоках значительного процента населения современной Турецкой Республики. Все сказанное является яркой иллюстрацией необходимости обращения к вненациональной оптике для изучения границ и ситуаций их пересечения в регионе великих континентальных империй (Российской, Османской, Габсбургской). Очевидно также, что понимание сложной предыстории возникших в постимперскую эпоху национальных государств невозможно без исторической археологии границ.
Статья Татьяны Тетеревлевой развивает эту тематику на уровне изучения вполне сознательного отношения Российского государства начала ХХ века (до и после 1917 года) к своей “body politics” в самом прямом смысле этого словосочетания, проявлявшемся, в частности, в контроле движения населения через границы.
Отдельная группа статей рассматривает ситуацию эмиграции 1920-х – 1930-х гг., которая оказалась наиболее концентрированным опытом пересечения границ империи как территориально, так и хронологически. Эмиграция подталкивала людей к рефлексии о прошлом и настоящем и к размежеванию на основе отношения к “национальному” прошлому (Вим Кауденайс), подпитывала интерес ко всевозможным мысленным экспериментам, наиболее интересным из которых, безусловно, была евразийская доктрина. Евразийцы ретроспективно перекроили пространство России таким образом, что к ней оказалась применима формула Э. Геллнера и возник удивительный феномен имперского национализма (Марк Бассин). Таким образом, история политических эмиграций ХХ века представляет собой альтернативную лабораторию модерности, где в условиях относительной свободы и взаимовлияния национальных традиций выстраивались политические и социальные концепции современных обществ.
В рамках нашей годовой темы “Грани и границы империи” особое значение приобретает изучение интеллектуальной истории российской эмиграции в европейском контексте как истории проведения новых интеллектуальных границ группой людей, оказавшихся за границей собственного государства и одновременно в ситуации перекраивания интеллектуальных границ принимающих стран (Александр Дмитриев, Сергей Глебов). Сам факт распада империи не только по социальным, но и по национальным и этническим линиям вызывал к жизни различные идеи и интерпретации, к которым мы уже обращались в наших предыдущих номерах. Архивная рубрика настоящего номера вновь отсылает нас к истории евразийского движения, явившегося самой яркой реакцией на революционные трансформации в Российской империи и на пересмотр политических и культурных границ в межвоенной Европе.
Наконец, особо хочется выделить публикацию в рубрике “ABC: Исследования империи и национализма” блока статей, посвященных украинской историографии, точнее – “историографиям”, в рамках продолжающегося проекта AI “Искусство написания истории империи и нации”. Авторы статей рассматривают проблему “пограничного” состояния Украины в качестве тропа украинской общественно-политической мысли, который оказывается более чем востребованным в постсоветских политических дебатах об изменении ментальной карты Европы (с большой буквы “Е”) и об отношениях независимой Украины со своими соседями, которые разделяют вместе с ней исторический опыт существования в империи. Статьи форума по украинской историографии также отсылают читателя к проблеме интеллектуального производства в условиях эмиграции, так как в них анализируется развитие украинской историографии в диаспоре и влияние этого развития на постсоветский историографический ландшафт в современной Украине.