1. Переселенческое сообщество: экономическая и социальная интеграция этнических меньшинств в Иркутске

Специфика Сибири, как, впрочем, и других окраин России, изначально определяется тем, что здесь формируется и функционирует переселенческий социум, выступающий как цельное и стабильное образование. При этом в нем сохраняется религиозное, этническое, культурное многообразие всех его составляющих. Изучение подобного переселенческого социума предполагает анализ формирования его структурных элементов, социально-экономического положения некоренных этнических групп как в дореволюционной, так и послереволюционной Восточной Сибири, формирование диаспор и локальных этнических общин, их правового и общественного статуса, участия в хозяйственной и общественной жизни региона.

Настоящая статья предлагает схему комплексного анализа социально-экономического положения и динамики развития некоренных этнических меньшинств (евреев, поляков, китайцев, корейцев, “кавказцев”) в Восточной Сибири, их участия, прежде всего, в хозяйственной жизни принимающего общества. Выбор указанных этнических групп в качестве объекта исследования определяется рядом соображений: во многих населенных пунктах Восточной Сибири уже в 60-е – 70-е годы XIX столетия существовали многочисленные устойчивые колонии евреев, “кавказцев”, поляков и не столь многочисленные – китайцев и корейцев. Эти общины формировались в разное время и под влиянием разных факторов. При общей очевидной ограниченности и неопределенности правового статуса меньшинств отношение официальных структур к ним было неодинаковым: если поляки рассматривались как “почти” привилегированное сословие, то отношение к евреям определялось массой субъективных факторов, не всегда имеющих правовое обоснование. В тоже время отношение к китайцам и корейцам, не являвшимся подданными Российской Империи, вообще долгое время не было сформулировано и определялось в конечном итоге волюнтаристски.

При этом еще дореволюционная историография отмечала заметное участие меньшинств в хозяйственной и общественной жизни региона, наличие устойчивых разносторонних связей с окружающим обществом. Например, превращение Иркутска в столицу огромного региона напрямую связывалось с массовой ссылкой польских революционеров в 30-е годы XIX столетия, а экономические успехи – с деятельностью предпринимателей-иудеев.^[1] Вслед за В. Зомбартом мы можем утверждать, что переселенческие этнические группы выступают в качестве некоего “рыночного фермента”, меняющего принимающие сообщества. С одной стороны, они становятся активными агентами социально-экономической модернизации, а с другой – сами испытывают мощнейшее внешнее воздействие.

Попадая в новое окружение, евреи и поляки (как и “кавказцы” с китайцами, хотя и в меньшей степени) приобретали новые культурные и идентичностные характеристики. В определенном смысле мы можем даже говорить о появлении новых этнокультурных образований, если угодно – новых “генераций” этих диаспор в России. “Сибиряки” – представители разных этносов – иначе одевались, говорили, думали и действовали, нежели их соплеменники в других частях империи.^[2]
Анализ любого, в том числе сибирского переселенческого сообщества, должен учитывать существование взаимных проекций и иерархии отношений между “коренным” и “малыми” этносами, наличие официальных запретов и всякого рода табу, влияющих на функционирование этого общества, особенно на его социально-экономическую составляющую. Представители меньшинств, как чужаки, не допускались в определенные экономические сферы, в то время как какие-то “рыночные специализации” считались недостойными этнического большинства. Эти ниши заполнялись представителями предпринимательского меньшинства.

Историография традиционно связывает подобное поведение с так называемой “чужестъю”. При этом отмечается, что “чужесть” выгодна обеим сторонам, позволяя меньшинствам специализироваться именно в тех профессиях, устойчивая потребность в развитии которых существует, но которые по ряду причин нежелательны для представителей большинства. Таким образом “чужесть” позволяет меньшинствам играть заметную роль в хозяйственной системе принимающего общества, получать быструю, не связанную с недвижимым имуществом прибыль и относительно стабильный и безопасный официальный статус в принимающем обществе.

В этой логике может быть осмыслено и социально-экономическое функционирование сибирского переселенческого общества, изначально формировавшегося как конгломерат полностью или частично замыкающихся в себе этнических, религиозных, сословных, земляческих или профессиональных групп. К началу XX века значительное число представителей локальных этнических колоний уже были сибиряками по рождению. По сообщениям многих современников, для них становится привычным определять себя в первую очередь как сибиряков, а уже затем как евреев и/или иудеев, поляков и/или католиков и т.д. Формируется новая идентичность, которая по-разному взаимодействует с этнической и конфессиональной идентичностью представителей различных локальных диаспор. В случае поляков и евреев популярности “сибирской” идентичности способствовали национальные просветительские традиции, сторонники которых, по очевидным причинам, в Сибири преобладали. Нельзя сбрасывать со счетов и высокий образовательный уровень членов диаспор. По данным переписи 1897 г., число грамотных среди иркутян-православных составляло 45,6%, среди иудеев – 48,8%, среди католиков доходило до 70,4%. Для большинства представителей иркутских национальных диаспор преобладающими идентичностями были территориальная и этническая, и уже затем – идентичность конфессиональная. Последний вывод широко подтверждается сообщениями современников, неоднократно отмечавших изменение роли религии и уменьшение ее значимости для сибирских иудеев и католиков.

Профессиональная идентичность не являлась в Сибири диаспоральным признаком (что отчасти вступает в противоречие с представлением о предпринимательских этносах как о “народах – функциях”). Способствовала тому хозяйственная система региона (о ней ниже), а также специфика правового регулирования положения того или иного члена той или иной этнической общины. Оно зависело не только от периодически меняющегося общего подхода администрации к решению конкретного “национального вопроса”, но и от правовых оснований пребывания в Сибири каждого конкретного лица. Последний фактор определял круг социального общения и общественные возможности члена диаспоры, пути и способы его адаптации в принимающем обществе, а также реальные возможности социально-политической и экономической деятельности.

Понятно, что необходимость выживания в иноэтническом сообществе, необходимость сохранения собственной самобытности подталкивает представителей малого этноса к созданию замкнутой этнической общины. Границы таких общин гарантируются обеими этническими группами (меньшинством и основным населением), а их проницаемость определяется многими факторами – политическими, культурными, религиозными и проч. Однако в Иркутске мы не находим полностью изолированных этнических общин, что вообще характеризует переселенческое сообщество. Речь, скорее, может идти о разнообразных проявлениях “чужести”. Мы можем говорить о практически полном слиянии в Сибири, и в Иркутске в частности, религиозной и светской общины, в том смысле, что официальными представителями этноса и посредниками между местными властями и общиной выступали религиозные представители (в этом контексте имеет смысл вспомнить, что Иркутск был религиозной столицей огромного региона не только для православных, но и для иудеев, католиков, мусульман и лютеран). В то же время, элита этнических общин была составной частью высших слоев местного общества. То же относится и ко многим профессиональным группам внутри колоний, открытых для контактов с представителями иных этносов. Фактор “чужести” работал как вне, так и внутри этнических общин. Так, чаще всего внутри иркутских этнических колоний противостояние разворачивалось по линиям “бедные – богатые”, “старожилы – новоселы”, “ассимиляторы – изоляционисты”, по линии различных религиозных и семейно-клановых групп. В то же время, извне этническая община воспринималась как целое, как воплощение “инаковости”.

Еще один уровень проявления “чужести” – горизонтальные противоречия, т.е. противоречия, возникавшие между различными этническими группами. Роль посредника, третейского судьи в этих конфликтах часто играли государственные чиновники, заинтересованные как в поддержании “чужести”, так и в сохранении общественного спокойствия. Именно к государственным чиновникам обращались члены различных этнических групп в случае обострения общественной ситуации. При этом у чиновников всегда имелся удобный “козел отпущения” в виде чужаков и именно на них направлялось, если это было необходимо, общественное недовольство.

Наконец, все эти уровни напряженности своеобразно преломлялись в конкретных ситуациях и сферах деятельности. В этой связи весьма примечательным выглядит письмо Иркутского биржевого комитета от 25 марта 1914 г., направленное в Отдел торговли Министерства торговли и промышленности. Оно иллюстрирует сложность, вариативность и неоднозначность именно экономического механизма Иркутского “переселенческого сообщества”. В письме представители 27 крупнейших иркутских фирм, из которых только 5 принадлежало предпринимателям-иудеям, решительно выступали за прекращение выселения иркутских евреев и предоставление им более широких прав жительства в пределах, по крайней мере, всей Восточной Сибири.^[3]

Конечно же, рост экономической конкуренции не мог не сказаться на отношениях между отдельными представителями разных этнических групп. В Иркутске острота соперничества сглаживалась широкими коммерческими возможностями и общекультурным фоном. По-иному строились отношения вне города. Двум или нескольким предпринимателям было сложно разминуться в пределах одного села, где было мало потребителей и свободных средств, ограничен оборот и т.д. В такой ситуации против соперника-инородца можно было использовать беспроигрышное средство – не определенный законом статус меньшинств.

В начале XX века иркутские чиновники стали заметно активнее интересоваться положением различных этнических групп в местном обществе. Это объяснялось рядом факторов, среди которых следует выделить общеполитические и социально-экономические изменения в стране; увеличение этнической составляющей в ссылке и на каторге; изменения, вызванные введением в строй железнодорожной магистрали. В этот период в поле зрения властей попадают уже не только евреи, давно игравшие заметную роль в хозяйственной жизни края, но и представители иных этнических групп (“кавказцы”, корейцы, китайцы). Примечательно, что изменилось отношение и к бурятам, чье положение до этого момента мало волновало представителей местной администрации.

Отметим, что власти смутно представляли численность данных этнических групп. Регулярно указывалось на заниженность и неточность данных официальной статистики, на наличие в Иркутске огромного количества “нелегалов”. В борьбе с неконтролируемым ростом и столь же бесконтрольной деятельностью, в том числе экономической, некоторых этнических групп власти прибегали к запретительной и карательной политике, эксплуатировали массовые настроения (кавказский погром в Иркутске в 1905 г.; миф о “желтой опасности”; последствия боевых действий на Дальнем Востоке). Начиная с 1911 г. полицейским чиновникам предписывалось подавать еженедельные именные списки китайцев и корейцев, проживавших на их участке. В свою очередь, владельцы гостиниц, постоялых дворов и меблированных комнат обязаны были докладывать о своих клиентах-иностранцах ежедневно к девяти утра. Основным и практически единственным средством борьбы с нелегалами стали массовые выселения.

Подобные меры вызвали к жизни целую систему контрмер, среди которых наиболее популярными были махинации с паспортами, частые смены адресов проживания или, наоборот, оседание на надежной квартире, длительная бюрократическая переписка и др. Однако самыми надежными средствами считались взятки или поиск высокопоставленных покровителей.^[4]Подобная ситуация оставляла широкое поле для развития коррупции.

Чиновники так и не смогли сформулировать внятного отношения к пришлым этническим группам, то прибегая к массовым карательным мероприятиям против них, то становясь полностью безразличными к данной проблематике. Ситуация значительно изменилась в годы мировой войны и революционных преобразований. В 1920 г. представители национального отдела Губкома считали, что реальная численность китайцев в Иркутске достигает 20.000 человек – в 20-е годы отношения властей к национальным группам определялись идеей мировой революции и логикой революционной пропаганды. Основными органами, проводившими в это время “этническую” политику, были Национальные бюро и Агитационные отделы Губкомов. В Иркутске в 1920-е годы действовали китайское, корейское, мусульманское, бурятское, еврейское и т.д. бюро. Они финансировались из государственных источников, причем львиная доля средств уходила на издание национальных газет и организацию массовых политических и просветительских мероприятий.

2. Этнические группы

Краткие характеристики исследуемых этнических групп в значительной степени основаны на данных первой Всероссийской переписи 1897 г. Ее уникальность во многом определяется выделением в качестве базовых признаков языковой и конфессиональной принадлежности, позволяющих достаточно точно установить этническую составляющую как местного общества в целом, так и отдельных сословных, конфессиональных и профессиональных групп. Некоторые данные приведены в нижеследующих таблицах 1-3. Уместно дать краткую характеристику каждой из интересующих нас групп.

ЕВРЕИ. Одна из самых заметных этнических групп в Восточной Сибири. Первые иудеи попадают в Восточную Сибирь в конце XVIII века. К 1820-м годам устойчивые еврейские поселения существовали в Зиме, Тельме, Кимельтее, Кутулике, Куйтуне и других населенных пунктах губернии. Однако в 1837 г. вводится правовой запрет не только на приезд, но и на проживание иудеев в Сибири. Складывается парадоксальная ситуация: иудеев в крае быть не должно, но они есть и их численность постоянно возрастает. Сам факт введения данного запрета изначально выводил евреев за пределы легального правого поля, противопоставляя их остальному сообществу. Подобное положение, просуществовавшее вплоть до 1917 г., наложило весьма заметный отпечаток на положение сибирских евреев и их взаимодействие как с властями, так и с другими слоями местного общества.

Таблица 1. Распределение населения по родному языку (по материалам переписи 1897 г.)
<img src=http://abimperio.net/pics/rabinovich1.jpg>

1Учет сельского населения без городов; 2Грузинский и имеретинский; 3Кабардинский, черкесский, чеченский, ингушский, лезгинский.

Основными источниками формирования колонии стали ссылка и каторга, естественный прирост населения; самовольное, часто нелегальное водворение в регионе и внутрисибирские миграции. В Сибири могли водворяться некоторые привилегированные категории российских евреев, члены их семей и потомки, имеющие право повсеместного жительства (купцы, кантонисты и николаевские солдаты, механики, врачи и медицинские работники, выпускники высших учебных заведений и др.); военные беженцы в годы мировой войны. Заметим, что внутри колонии в результате формировались группы, имеющие разные права и привилегии, по-разному мотивирующие взаимоотношения с принимающим социумом, имеющие разные психологические установки.

На рубеже XIX – XX вв. иудеи составляли 7-10% постоянного населения Иркутска, став второй по численности этнической и третьей конфессиональной группой в городе. При этом в Иркутске проживала почти половина евреев Иркутской губернии. Колония, несмотря на действовавшие правовые ограничения, была экономически активна и играла весьма заметную роль в хозяйственной жизни региона. Представители общины контролировали четверть всего товарооборота региона, выплачивали в иркутскую казну до 20% всех налоговых поступлений и составляли значительную часть цензового купечества. Сферой специализации сибирских евреев стала торговля во всех ее видах и проявлениях, посредничество, некоторые виды ремесел, свободные профессии. Число евреев, занятых в промышленности и торговле, намного превышало их долю в обществе. По данным переписи, в отраслях рыночной инфраструктуры (общая служба; свободные профессии; ремесленное и кустарное производство, обозначенное в переписи как промышленность; торговля) было занято почти 85% иркутских евреев.

Выбор подобной экономической ниши стал для иркутских евреев во многом вынужденным. Действующие правовые запреты полностью или частично закрыли для российских евреев основные государственные и “общественно важные” отрасли экономики: сельское хозяйство, горнодобывающую промышленность, военную службу, полицию, обучение в специальных и высших учебных заведениях, государственную службу. Найденная специализация оказалось единственно возможной и из-за специфики края. Вместе с тем она обеспечивала предпринимателям быстрый достаток и благосостояние, включенность в общественные структуры, надежные связи с разными социальными слоями, что, в свою очередь, являлось одним из обязательных условий стабильности и безопасности диаспоры.

В годы гражданской войны состав колонии значительно изменился. Внушительное число местных иудеев эмигрировало в Харбин, а их место заняли новые поселенцы. Подобная смена этнического социума уже сама по себе является интересной исследовательской проблемой. Представляется, что в этот период произошло почти полное обновление колонии.

ПОЛЯКИ. В конце XIX века в Иркутской губернии проживало около 4.000 поляков, примерно четверть из них выбрали местом своего жительства Иркутск. Абсолютное большинство сибирских поляков попали в край как участники национальных восстаний (две волны 1830-х и 1860-х годов). Одновременное появление в сравнительно плохо заселенном регионе большого числа образованных людей не могло не оказать воздействия на общую ситуацию в крае, включая и формирование демографической структуры населения Восточной Сибири и общественно-культурных традиций. Другая волна переселений связывается со строительством Транссибирской железнодорожной магистрали и столыпинской колонизацией, открывшими путь в Сибирь как крестьянам, так и специалистам-интеллигентам. Пожалуй, именно на примере польской колонии наиболее ярко прослеживается несовпадение жизненных установок представителей разных волн миграций.

Не стоит забывать и о том, что поляки в Империи имели возможность служить в армии и занимать должности (в том числе и высокие) на государственной службе. Это видно и на примере профессиональной занятости иркутян-поляков, которые, в отличие от остальных диаспор, были представлены в абсолютном большинстве профессиональных категорий. Примечательно, что почти во всех профессиях доля занятых в них поляков примерно совпадала с их относительной численностью в иркутском обществе. В отличие от других некоренных этнических групп Восточной Сибири, в польской колонии складывается достаточно стройная профессионально-сословная структура, лишенная каких-либо гипертрофированных перекосов. В этом свете характерно и совпадение долей участия в той или иной отрасли иркутян-поляков и иркутян-русских.
Ярковыраженной экономической специализации польская колония не имела. Наиболее заметны в крае были польские интеллигенты, представители свободных профессий и поляки-приказчики. В отраслях рыночной инфраструктуры было задействовано примерно 72% членов колонии. Гораздо более заметно по сравнению с еврейской колонией участие поляков в общей службе и свободных профессиях, а также в частной службе и поденных работах. Почти 70% членов региональной колонии проживали в деревнях, занимаясь преимущественно крестьянским трудом. Эта часть диаспоры еще более увеличилась из-за притока крестьян-переселенцев в начале XX века.

Несмотря на это, поляки сохраняли определенную изолированность от окружающего общества, причем эта замкнутость носила не только традиционный социокультурный характер, но прежде всего была сформирована идеологическими и политическими причинами. Многие поляки рассматривали Сибирь как место своего временного пребывания, связывая идеал счастливого будущего с возвращением на родину.

В послереволюционные годы в результате массовой депортации поляков за пределы России состав иркутской колонии сменился.

Таблица 2. Распределение населения по вероисповеданиям (по материалам переписи 1897 г.)

<img src=http://abimperio.net/pics/rabinovich2.jpg>

“КАВКАЗЦЫ”. Пожалуй, наименее изученная этническая группа. Мы пользуемся не совсем корректным термином “кавказцы” только потому, что в рассматриваемый период он был обычным для обозначения выходцев с Кавказа, причем чаще всего не происходило выделения отдельных национальностей внутри группы. Тем не менее, перепись фиксирует проживание в пределах Иркутской губернии армян, осетин, грузин, имеретинцев, а в составе кавказских горцев выделяет кабардинцев, черкесов, чеченцев, ингушей, лезгин. Сложнее выделить азербайджанцев. Скорее всего, перепись относит их к турецкой языковой группе (27 человек). Более точные данные можно получить, проанализировав этнический состав так называемых “магометан”, однако вряд ли численность данной этнической группы будет значительной. Общее число кавказцев в этот период в губернии было незначительным – около 1000 человек, что составляло примерно 0,2% общего населения. Большая часть группы была рассеяна по селам губернии. В Иркутске наиболее заметными были черкесы.

Для абсолютного большинства колонии Сибирь стала объектом вынужденного водворения. Причем в отличие от евреев и поляков даже в XX веке большинство “кавказцев” отбывало каторгу и ссылку не за политические преступления. Точную численность колонии установить весьма сложно, и это должно стать объектом дальнейших исследований. Сферой экономической специализации колонии была мелкая торговля, рабочие специальности. Достаточно заметным было участие общины в криминальной деятельности, в то же время кавказцев охотно нанимали в качестве охранников, например, на прииски.^[5]

КИТАЙЦЫ И КОРЕЙЦЫ. Реальная численность колонии неизвестна, отчасти в силу достаточно запутанных миграционных процессов. Специфика данной группы во многом определяется тем, что, в отличие от остальных меньшинств, китайцы и корейцы были иностранными подданными. Невнятность правовых норм в сочетании с явной привлекательностью использования китайцев и корейцев в качестве дешевой рабочей силы, например, на приисках, приводила к возникновению весьма определенной маятниковой миграции. На положение колонии оказало влияние появление мифа о так называемой “желтой опасности”.^[6]

Основными путями водворения в Сибири стали массовые (часто нелегальные) “самозаходы” в регион, а также массовое привлечение на контрактной основе китайцев и корейцев в качестве дешевой рабочей силы. Сфера специализации: мелкая торговля, скупка хищнического золота, спиртоношество, контрабанда, неквалифицированный ручной труд, некоторые виды ремесел, огородничество, городской сервис и др. Несмотря на то, что официальные структуры фиксируют небольшое число китайцев в Иркутске, реальная численность колонии была значительно выше. Например, в 1900 г. в Иркутске вели торговлю около 200 китайцев. К августу их осталось в городе меньше десятка, что можно объяснить только изменением внешнеполитической обстановки. При этом оставшиеся в Иркутске торговцы, скорее, просто караулили товар. Однако конфликт на Дальнем Востоке не затянулся, и уже к сентябрю китайцы вернулись на свои места.

3. Хронология

История Иркутского переселенческого сообщества может быть рассмотрена как смена хронологических этапов, специфика которых определялась геополитическими, социальными, экономическими и прочими факторами. Имея в виду, прежде всего, социально-экономическую деятельность этнических общин, хронологическая схема исследования может выглядеть следующим образом:

1870-Е – КОНЕЦ 1890-Х ГГ. В Империи начинаются модернизационные изменения, проходящие на фоне определенной либерализации государственного режима. В Восточной Сибири складывается достаточно громоздкая хозяйственная система, сочетающая в себе патриархальность традиционной экономики и черты принципиально новых хозяйственных отношений. Данная система держится на так называемых “королях рынка” – крупных предпринимателях, имевших необходимые ресурсы и личные связи с местным чиновничеством, обеспечивавшим им поддержку.

Этнические меньшинства в это время стабилизируются и создают официально разрешенные общинные и конфессиональные структуры, их численность заметно возрастает за счет появления новых мигрантов. Так, например, увеличивается численность еврейской колонии за счет появления привилегированных категорий российских евреев, имеющих право повсеместного жительства. Значительно возрастает этническая составляющая в ссылке и на каторге. При этом местные власти, не имея достаточно четко сформулированной позиции, мечутся от политики выселений и ужесточения общего правового режима меньшинств до снисходительно-безразличного поглядывания в их сторону.

Верхняя граница данного этапа определяется введением в строй Транссибирской железнодорожной магистрали.

КОНЕЦ 1890-Х – 1917 ГГ. Введение в строй такой мощной транспортной артерии, как Транссиб, полностью ломает существующую в регионе хозяйственную модель, принципиально меняя облик Сибири. Судьба городов, их расцвет и затухание определяется тем, где прошла дорога. Модернизационные процессы в Сибири резко активизируются. “Короли рынков” теряют свои позиции. Резко растет вес средних предпринимательских слоев, среди которых позиции этнических предпринимателей были наиболее сильны. В подобной ситуации укрепление этнической солидарности становится фактором экономического роста, что особенно видно на примере еврейской и “кавказской” диаспоры. Возрастает общественная и внутриобщинная активность меньшинств. Резко увеличивается этническая составляющая политической ссылки и каторги.
Внутри данного периода мы можем выделить несколько ключевых этапов, значимых для нашего исследования:

• участие России в войнах на Дальнем Востоке (“боксерское восстание”, русско-японская война). Эти события впервые остро ставят перед властями проблему китайских и корейских мигрантов в Сибири. Становится очевидным отсутствие какой-либо внятной политики по отношению к постоянно растущим общинам. Власти занимают охранительные позиции, значительно ужесточая правовой режим. В Сибири постоянно муссируется проблема “желтой опасности”;

• революционные события 1905 – 1907 гг. События октября-декабря 1905 г. оказали особенно сильное влияние на судьбы локальных колоний (еврейские погромы в ряде сибирских городов; декабрьский погром “кавказцев” в Иркутске и т.д.). У многих представителей меньшинств, особенно из числа коренных сибиряков, наступает ценностный кризис, проявляющийся в том числе и в резком обострении проблем этноконфессиональной и политической идентификации;

• начало массовой крестьянской колонизации Сибири (1906 – 1914 гг.) Этническое равновесие в регионе серьезно нарушается, в частности, ослабляются механизмы этнической взаимопомощи и благотворительности. Обостряется оппозиция по линии “старожил” – “новосел”;

• Первая мировая война (1914 -1917 гг.). Появляется новый миграционный поток – беженцы из западных районов России, в меньшей степени – с Кавказа. Особенно сильно его влияние испытали еврейские, польские и “кавказские” общины. Другой мощный приток мигрантов имел прямо противоположное направление – в этот период начинается массовый ввоз китайцев и корейцев в качестве рабочей силы в Россию.

1917-1920 ГГ. Небольшой по длительности этап, насыщенный историческими событиями. Отмена Временным правительством этноконфессиональных ограничений немедленно повлекла за собой резкую политизацию меньшинств. Пока еще в историографии очень слабо изучена национальная политика А. Колчака и его правительства, ее влияние на жизнь отдельных диаспор региона. Мы можем предположить, что в этот период происходит почти полное демографическое обновление социума (высокая смертность, массовые миграции внутри региона и огромный приток внешней миграции). В качестве наглядного примера подобных изменений можно привести судьбу еврейских общин, почти полностью эмигрировавших в Харбин.^[7]

1920-1928 ГГ. Период советских исканий и экспериментов. Наиболее интересно в эти годы проследить возможную преемственность предпринимательской традиции, властных и управленческих стереотипов государственных чиновников, механизмов взаимодействия меньшинства и принимающего общества.

5. Изменения в региональной хозяйственной системе и этнические меньшинства

Уже во второй половине ХIХ в. в регионе сложились основные рыночные механизмы. Восточная Сибирь являлась активно колонизируемым краем. Власти не только не ограничивали торговлю и товарно-денежные отношения, но наоборот, поощряли их развитие. При этом наиболее известные и преуспевающие предприниматели являлись представителями основной этнической группы (Сукачев, Трапезников, Осокин и др.). Малая заселенность края, отсутствие круглогодичных транспортных коммуникаций препятствовали развитию в регионе промышленности. В этих условиях Иркутск стал одним из крупнейших в Зауралье торгово-распределительных центров. Именно отсюда товары, попадавшие в Сибирь из европейской части страны, распространялись по всей Восточной Сибири, Забайкалью и Дальнему Востоку, попадали на многочисленные прииски, уходили в глухие деревни и за границу, в Китай и Монголию. Обратный поток товаров также проходил через город.

Механизм торговли, сложившийся во второй половине XIX в., выглядел следующим образом: основными рынками, где закупались товары для Восточной Сибири, были Москва, Нижегородская и Ирбитская ярмарки. Большинство товаров закупалось в этих пунктах один раз в год, так, чтобы успеть доставить их дешевым путем во время навигации до Томска. Отсюда все грузы транспортировались исключительно гужевым способом до Иркутска, где распределялись по региону. Как видим, торговый механизм был чрезвычайно громоздким и крайне неудобным. Устройство обратного товарного потока было, по крайней мере, не менее сложным, представляя собой систему меновых, говоря современным языком, “бартерных” операций.

Подобная торговая система, существовавшая в Зауралье до постройки железной дороги, неизбежно имела несколько характерных особенностей. Во-первых, большой срок, возникающий между приобретением товара и его реализацией, ненадежность транспортных коммуникаций исключали возможность использования наличных денег. Сибирские торговцы вынужденно прибегали к крупным кредитам под исключительно высокие проценты, которые, соответственно, повышали цену реализуемых товаров. Но господство кредитных операций вовсе не обязательно приводило к развитию финансово-банковской системы. Наоборот, даже достаточно крупные торговцы осуществляли сделки “на слово” или еще чаще “ на зарубку”.

Во-вторых, такая торговая схема делала самостоятельную торговлю возможной лишь для крупных предпринимателей, имеющих значительные финансовые средства и необходимые связи. Они, по существу, превратились в монополистов, полностью контролирующих не только торговлю, но и всю экономику региона, опираясь, в свою очередь, на огромное количество более мелких коммерсантов. П. Колотилов называет этих монополистов “королями рынков”.^[8]

Среди крупных торговцев последней трети ХIХ в. мы обнаруживаем крайне мало представителей этнических меньшинств. Среди крупных предпринимателей-евреев, пробившихся в “короли рынков”, выделялись Я. С. Домбровский и братья Лейбовичи. Несмотря на столь значительный успех первых иркутских предпринимателей-евреев, их состояние было все же меньше, чем у других представителей торговой элиты. Сказывалось неравенство стартовых позиций и периодически возникавшие проблемы с властями. Лишь во второй половине 1870-х годов в Иркутске стало более заметным появление иногородних коммерсантов-евреев, получивших право повсеместного жительства в Империи. В 1880 году среди 1.165 иркутских торговцев было 672 русских (57,7%), евреев – 282 (24,2%), католиков – 119 (10,2%), китайцев – 43 (3,7%), лютеран – 27 (2,3%), татар – 22 (1,9%).^[9]

Тем не менее, деятельность иноэтничных коммерсантов была более заметна на низших этажах торговой пирамиды. На этом уровне – уровне так называемых “принцев- консортов” – было достаточно много представителей этнических диаспор. С их деятельностью связана важнейшая экономическая функция: они являлись принципиальным связующим звеном между крупными оптовыми торговцами и мелкими розничными продавцами, играя самую активную роль в нормальной бесперебойной работе сложившейся в регионе экономической системы. Существовавшая в Сибири в это время экономическая модель в принципе не могла функционировать без подобного широко развитого основания, на которое опиралась вся хозяйственная пирамида. Горизонтальные связи, устанавливавшиеся между мелкими торговцами, получавшими от своей деятельности грошовую прибыль, образовывали своеобразную экономическую сеть, раскинувшуюся далеко за пределы города. Прочность сети во многом обеспечивалась за счет этнической солидарности, цементировавшей связи между крупными и мелкими предпринимателями. Для представителей меньшинства этническая солидарность была одним из важнейших факторов выживания. Наблюдается прямая взаимосвязь между расцветом малого и среднего бизнеса и развитой этнической солидарностью, которая приобретает вполне конкретное экономическое звучание, принося определенную прибыль и стабильность деловых связей.

Сложный механизм поддержки и патронажа единоверцев существовал, например, в еврейской колонии в Восточной Сибири. Не последнюю роль в создании разветвленной сети предпринимателей-иудеев сыграла политика властей, стремившихся расселять их по всему региону, растворять евреев в массе “старожилов”. Во многих сибирских деревнях, в том числе и самых глухих, оказывались на причислении один-два еврея, занимающиеся преимущественно смешанной торговлей, предоставляющие крестьянам разного рода финансовые услуги. Устанавливая связи между городом и деревней, евреи становились важными посредниками, чья деятельность была необходима и полезна для всего края.

Таким образом, механизм этнической торговли имел тот же вид, что и в обществе в целом. Это пирамида, в самом низу которой находятся сотни мелких сельских и городских торговцев, принадлежащих к разным сословным группам. Они перебиваются случайными заработками, торгуют “по маленькой”, чаще всего не специализируясь в какой-то одной области (“всего понемногу”). Приблизительно две трети всех торговцев принадлежало к этому слою. В случае удачи и успешных операций мелкие торговцы, а чаще всего их потомки, родившиеся в Сибири и имевшие принципиально иной правовой и социальный статус, могли перейти в средний слой. В основном это были мещане, крестьяне или купцы второй гильдии, часто торговавшие не только в городе, но и на ярмарках в крупных селениях. Представители этого этажа “пирамиды” вели как собственные торговые операции, так и приобретали товар у крупных оптовиков, выступая в роли посредников. В зависимости от своих способностей, благосклонности властей и некоторой доли коммерческой удачи они могли как опуститься на нижний этаж пирамиды, так и подняться вверх. Однако последнее перемещение удавалось немногим.

К торговой элите принадлежали единицы. Для успешной деятельности в этой “весовой категории” нужен был и довольно значительный капитал, и возможность беспрепятственно перемещаться по стране, и прочные связи в властных структурах. Конкуренция здесь была весьма значительной. Правда, слабая заселенность края и торговое значение Иркутска позволяли каждому предприимчивому человеку найти свою экономическую нишу. Эту пирамиду существенно укрепляли как вертикальные, так и развитые в каждом слое горизонтальные связи, деловые и личностные. Важную цементирующую роль играла этническая солидарность и сплоченность, характерная для торговых меньшинств.

Таблица 3. Отраслевая специализация иркутских диаспор (по материалам переписи 1897 г.)

<img src=http://abimperio.net/pics/rabinovich3.jpg>

В конце XIX в. ситуация изменилась. Перемены в уже сложившуюся экономическую систему внесло строительство железной дороги. Ее открытия иркутяне ждали со смешанными чувствами. Обыватель накануне постройки магистрали находился в радостном возбуждении, связывая с ней большие надежды. В то же время, многие наблюдатели видели и негативные для города стороны этих изменений. В 1890 г. большой резонанс вызвал доклад, сделанный на заседании Восточно-Сибирского отдела Русского Географического Общества. Автор сообщения, известный общественный деятель Б. П. Шостакович, в частности, показал, что с введением в строй железной дороги Иркутск потеряет свое значение экономической столицы региона и главного торгово-распределительного центра.

Действительно, влияние магистрали на край и его столицу было двойственным. С одной стороны, началось некоторое хозяйственное оживление региона, пошел активнее процесс колонизации, укрепились связи между Сибирью и Центром. Но в то же время экономическое значение Иркутска снизилось. Город потерял роль посредника между Центром, Забайкальем и Дальним Востоком, упал общий товарооборот промышленных и торговых предприятий. Видимо, “кризис”, связанный с введением магистрали, можно назвать структурным. Дорога “взломала” устоявшиеся патриархальные экономические отношения, заставила предпринимателей искать новые пути хозяйственной деятельности. Правда, “спасительную” роль сыграли военные действия на Дальнем Востоке начала века и вызванный этим массовый наплыв войск, активизация военных перевозок, многочисленные государственные заказы и т.д. Сюда же следует отнести и частые нарушения в работе магистрали, связанные, в том числе, и с революционной деятельностью. В этих условиях Иркутск вновь превращался в жизненно важный центр огромного региона.

Железная дорога изменила сложившуюся конфигурацию торговой пирамиды: значительно сократилась потребность в крупных оптовых посредниках и в больших складочных пунктах, какими были Томск и Иркутск, ускорился оборот капитала и товаров, потерял былое значение долгосрочный кредит. Теперь любой средний или даже мелкий торговец получил возможность непосредственно торговать с российскими коммерсантами в течение всего года. Торговля стала более мелкой и массовой, обходилась меньшим кредитом и меньшим оборотным капиталом.

В этих условиях многие из коммерсантов ликвидировали свои дела или даже обанкротились, не сумев приспособиться к новым условиям. Успех был на стороне тех, кто действовал гибче, имел обширные связи как в регионе, так и за его пределами. Этнические торговые меньшинства активно пользовались вновь открывшимися возможностями. В целом, можно говорить о том, что в период структурной экономической перестройки в крае, длившейся около десяти лет, влияние предпринимательских меньшинств в региональной экономике значительно возросло. В условиях экономических изменений меньшинства демонстрировали характерную для них высокую социальную мобильность и уникальную способность адаптации к изменениям. Опыт предков, традиционная ориентация на коммерческую деятельность, “чужесть” и определенное (усиливающееся в кризисное время) отторжение их обществом вынуждало членов меньшинств чутко реагировать на малейшие нюансы настроений властей, предвидеть и готовиться к любому развитию событий. В результате они оказывались более гибкими, чем представители этнического большинства.

Высокая степень адаптации к новым условиям хозяйственной деятельности имела дополнительные источники, связанные к происходившими в обществе в целом социальными изменениями. Привилегии, ранее распространявшиеся на купечество, стали доступны и для представителей других сословий. Таким образом, для многих представителей этнического большинства необходимость и обязательность приписки к цензовому купечеству отпала сама собой. Но для выходцев из меньшинств, в первую очередь для иудеев, принадлежность к гильдиям по прежнему оставалась одним из немногих способов правовой эмансипации.

Итак, особенно активно проявили себя в новых условиях коммерсанты-иудеи, доля которых среди иркутского купечества не только не снизилась, но, наоборот, значительно возросла. Общее число еврейских предпринимателей в цензовом купечестве в начале века стабильно возрастало – с 56% до 64%. Малая доля евреев среди крупных оптовиков, монополизировавших региональный рынок до постройки железной дороги, в определенной степени оказалась стабилизирующим фактором. Именно старая торговая элита наиболее сильно пострадала от изменений, именно ей пришлось радикально перестраивать свою деятельность, что требовало определенных усилий, средств и времени. В свою очередь, пострадали и представители низших этажей пирамиды, тесно связанные с предпринимательской элитой.

Как уже говорилось, от введения в строй железной дороги больше всех выиграли предприниматели средней руки. Уменьшение времени транспортировки товаров и снижение связанных с этим расходов, возможность опоры на менее крупный капитал, ослабление зависимости от крупных монополистов давало представителям этого слоя прекрасный шанс. Неслучайно мы наблюдаем в этот период бурный рост II-й купеческой гильдии. Еврейские предприниматели, в основном, и занимали именно этот средний этаж пирамиды, что позволило им наименее болезненно пережить структурную перестройку экономики региона.

Наконец, стабильности экономических позиций еврейской диаспоры существенно способствовали развитые горизонтальные связи, прежде всего – этническая солидарность, внутренняя монолитность колонии. Постоянные контакты с единоверцами в черте оседлости и в крупных городах европейской России значительно помогли иркутским торговцам-евреям.

Пример активизации еврейского предпринимательства в Иркутске и в Сибири в целом в конце XIX века помогает увидеть общую тенденцию: в этот период, несмотря на все изменения, конфигурация торговой пирамиды и ее социальное “содержание” остались прежними. Изменилось количественное наполнение верхней и, прежде всего, средней ступени. Поменялись и экономические роли различных слоев: возросла экономическая активность среднего предпринимательства, снизился контроль над рынком со стороны крупных торговцев, переставших играть роль “первых скрипок” и, соответственно, возросло общее число экономически активных представителей меньшинств, прежде всего – коренных сибиряков.

Гораздо более кардинальная смена экономических отношений произошла в годы революционных потрясений, но роль этнических меньшинств в этих процессах пока еще весьма плохо изучена и требует пристального исследования.

В заключение следует повторить, что настоящая статья должна рассматриваться как развернутая схема будущего масштабного исследования иркутского общества как переселенческого социума, основанного на сложном взаимодействии различных этно-конфессиональных (в свою очередь – не монолитных) групп. Переселенческое общество как хозяйственный механизм – один из важнейших аспектов заявленной темы. Его изучение позволит не только лучше представить экономическое и социальное функционирование имперского города с многоэтничным населением, не только увидеть на этом фоне специфику сибирского “имперского города”, но и создаст возможности для интересных компаративистских исследований поведения диаспор и переселенческих сообществ.