Н. С. ТРУБЕЦКОЙ – П. П. СУВЧИНСКОМУ, 12/II/1923

Дорогой Петр Петрович!

Статья Ильина по содержанию мне очень понравилась.^[1] Но по форме она чрезвычайно неудовлетворительна. Наш сборник^[2] предназначается для широких кругов, надо, чтобы даже дамы могли читать и понимать, а Ильина разве только жена Бердяева может прочесть.^[3] Это особенно касается первых глав, в которых как раз высказываются по существу очень важные мысли. Это все надо упростить, изложить пояснее и покороче. Примечания, кроме глав специально литургических по моему просто надо выкинуть, ибо они только отпугнут читателя. Безусловно недопустимо по моему слово “миф”, которое Ильин употребляет на продолжении всей статьи в значении сильно расходящемся от общераспространенного, ни разу не оговорив и не дав определения того, что он под ним понимает.^[4] Такое употребление может только породить соблазн. Ведь в обиходе под мифом разумеется либо вымышленный рассказ, либо языческое предание. Если свежему человеку сказать, что евангельское повествование о земной жизни, распятии и воскресении Христа есть миф, то всякий свежий человек поймет это только в том смысле, что де все это выдумки и измышления евангелистов. Поэтому, в самом начале, первый раз, что слово это произнесено, надо дать ему определение (в тексте, не в примечании), указавши, что слово это в дальнейшем употребляется отнюдь не в общепринятом смысле, а вот в каком, и что выбрано оно только потому, что нет другого, более удобного, термина для обозначения данного понятия. Другое слово, употребляемое в каком-то необычном и, признаюсь, для меня неясном смысле, это “снобизм”. Лучше его выкинуть или заменить. В остальном пестрят разные общеупотребительные среди философов, но тем не менее простому смертному совершенно непонятные термины. Все эти “имманентно”, “трансцендентно”,^[5] и т.д. – право ни к чему. Лучше меньше точности, но больше ясности. Главное не нужно отпугивающей учености. Вы ему это объясните, укажите для какого читателя вещь должна быть написана, и посоветуйте ему переработать свое изложение все время имея в виду воображаемого читателя-“средняка”. По моему в таком виде, как она сейчас, статья не подходяща. Нужна основательная редакционная переработка. А по существу, повторяю, статья прекрасная.
Проект Флоровского, по моему, есть плод с одной стороны его обычной “грымзомании” (пристрастия к старым грымзам), с другой – желания где-нибудь напечатать некоторые задуманные им статьи, не имеющие прямого отношения к евразийству, с третьей – факта (близкого или уже свершившегося) прекращения издания Русской Мысли.^[6] В общем я, как Вы помните, всегда сочувствовал именно идее журнала, – но конечно не такого!^[7] Струве нам совсем не нужен (не знаю вообще, кому он нужен), да и без других старцев мы обойдемся. Неудобство журнала только то, что он предполагает серьезную финансовую базу, которой у нас нет. Журнал стоит начинать, если можно его действительно продолжать. А выпустить две книжки, это – не журнал. Сколько таких “журналов” начиналось (вспомните “Русские Сборники”)^[8] и не кончалось! В проекте Флоровского, по моему, нехорошо главное то, что он не вызван органической потребностью, а в лучшем случае только частной потребностью Флоровского. Если есть группа людей одного направления, которые имеют, что сказать, и не знают только, где это сделать, – тогда журнал имеет смысл. Но у Флоровского выходит так, что он задумал несколько статей и для того чтобы их напечатать изобретает журнал, составляет список сотрудников, заказывает им статьи, которые бы обрамили его собственные статьи. Так дело не делается. Но я спрашиваю себя, есть ли налицо группа людей, подходящих по направлению, которые только и ждут того, чтобы начать выливать в журнал все что у них накопилось? О себе могу сказать только то, что мне есть о чем написать, но я знаю, что писать не буду, ибо занят по горло. Что же касается других, то, по моему впечатлению, на журнал не хватит, и этим я объясняю то, что Флоровскому приходится с одной стороны придумывать для других темы, а с другой вводить в число сотрудников разных посторонних нам людей вплоть до Зеньковского (почему не Ренненкампфа?).^[9]
Что касается до третьего сборника в проекте Савицкого, то об этом надо поговорить основательно.^[10] Прежде всего надо подвести итоги и пересмотреть основной вопрос о целесообразности наших сборников.^[11] Мне это очень трудно делать. Я здесь живу в глуши, в стороне от русской умственной жизни и мне очень трудно судить о том, что надо и чего не надо. Поэтому мои суждения крайне субъективны. Мне кажется, что нужна пропаганда, и что пора приняться за “среднячка”. Наши сборники были не для них. В проекте Савицкого опять ряд научных, тяжеловесных, профессорских работ. Новый “кирпич”. Для кого? Зачем? Нас прочтут “грымзы”, такие же ученые, присяжные “мыслители” или “общественные деятели”, газетные жиды. Выругают или отметят достоинства. И сами будут продолжать писать или говорить свою ерунду. Наши мысли ни в ком не породят ничего нового. В лучшем случае пристанет к нам еще какой-нибудь новый приват-доцент с тем, чтобы попасть в следующий сборник и еще утолстить кирпич.
Все это по моему мало целесообразно. В то же время, могли бы мы сделать нечто действительно полезное. Русская эмиграция – стадо без пастыря. Духовная пища этого стада ужасна. Питается оно поистине подогретыми экскрементами, т.е. тем, что когда-то было пищей, но давно переварено в желудке, “извержено вон из чрева” и теперь, вновь подогретое, подается эмигранту. В такой пище развивается яд, и у вкушающего ее появляются признаки отравления, корчи и духовный столбняк. Врач, увидев такого больного, сказал бы, что ему прежде всего надо перейти на более здоровый стол. И если мы верим, что наши идеи являются именно здоровой духовной пищей, то мы обязаны подавать эту пищу именно тем, кто в ней нуждается, а не тем, кто сам сделал себе профессию из подогревания экскрементов и из отравления своих ближних. Итак, надо писать для “средняка”, для “широких масс”. Сообразно с этим, все меняется. Не толстые сборники, а серии брошюр. Не исследования, а пропаганда. Меняются и темы, т.е. не столько меняются, сколько расширяются. Вместо “эмпиреи” – поближе к жизни. Этого мало. “Бросая камни в воду, смотри на круги, ими образуемые”. Если пропаганда возымеет действие, не бояться “организовывать” сочувствующих. Стержень, на котором все должно держаться есть религия и церковь. Но церковная жизнь в эмиграции имеет и бытовую сторону, которая чрезвычайно важна. Приход в эмиграции единственная форма организации, которая может быть здоровой. Надо стремиться к захвату приходов. Между прочим и к тому, чтобы в приходские советы приходили “наши люди”. Все это, конечно, когда и если от брошенных нами камней (но не кирпичей!) образуются круги. Если окажется возможным иметь “своих людей” и в разных нецерковных объединениях, то и от этого не надо отказываться. Но главная цель должна быть – влияние на церковную жизнь эмиграции. Одним словом, в пределах возможности, надо переходить к действию. Я уверен, что это возможно сделать не становясь партией. Партия – грех, и его надо бояться. Но бояться толпы, т.е. в сущности презирать ближних – тоже грех. “Средняк” во всяком случае менее заслуживает пренебрежения, чем та академическая, газетная и журналистская сволочь, для которой мы, в сущности, до сих пор писали свои сборники. Грех высокомерия превращается в грех тщеславия, в погоню за газетной шумихой вокруг нашего имени. Вокруг нового кирпича, брошенного опять в трясину эмигрантской журналистики произойдет шум, но “кругов не образуется”, ибо трясина всосет, поглотит, и останется такой же, как была. От маленького камня, брошенного в настоящую воду, образуется больше кругов, чем от кирпича в трясине, хотя шуму будет меньше. А нам нужны круги, а не шум. Таково мое настроение. Повторяю, может быть, я и ошибаюсь. Уж очень я живу в стороне. Но мне так кажется. И потому я не особенно сочувствую идее нового толстого сборника.
Меллеру я написал французское письмо, хотя не особенно представляю себе технику выманивания фунтов у каких-то “дураков”.^[12] Пробовали ли Вы писать обо всем этом кн. Святополк-Мирскому?^[13] Ведь ему к фунтам как будто ближе.
Занимаясь (довольно поверхностно) “по долгу службы” историей польской литературы, я набрел на поразительное сходство польской эмиграции после восстания 1831 г. с современной русской. Та же бессмысленная партийная грызня, те же попытки делать какую-то польскую политику заграницей, те же ни на чем не основанные надежды на иностранную (французскую!) интервенцию, те же неудачные опыты организации заговоров из заграницы. Даже до мелочей: напр.[имер], остатки польской армии, успевшие бежать заграницу, попали во Францию где жили на нищенский казенный паек от французского правительства... Но в этой эмиграции были Мицкевич, Красинский, Словацкий.^[14] Они не участвовали в партийной грызне, не делали политики. Они занимались своим делом, – работали на польскую культуру. И если “Польска не згинэла”, то конечно, не потому, что политиканствовали польские эмигранты, а потому, что Мицкевич, Красинский и Словацкий не дали погаснуть факелу польской литературы и культуры. Это была бы прекрасная и поучительная тема для статьи. Жаль, что некогда над ней поработать.
Пишет ли Вам Ливен?^[15] Я не знаю, что с ним происходит. Не только не отвечает даже на деловые письма, но даже посылаемые деньги не передает по назначению.
Пока прощайте. Целую ручки Анне Дмитриевне и Анне Ивановне.^[16] Жена и дети кланяются.

Ваш, Н. Трубецкой
12/II/1923 Статью Ильина высылаю заказным.

Н. С. ТРУБЕЦКОЙ – П. П. СУВЧИНСКОМУ, 28/IV/1926

Дорогой Петр Петрович!

Основное впечатление, которое сложилось у меня сводится к тому, что определенный период нашей работы завершен. Впечатление это сложилось у меня еще до поездки в ФФ.^[17] Там оно окрепло. А из рассказов Катца я заключил, что и в ВВ все (сознательно или бессознательно) пришли к тому же самому.^[18]
Завершенный период нашей работы характеризовался выборкой самых общих теоретических положений с преимущественным напором на историософию. Шайкинд уже давно считал, что эта часть (диагностика по его выражению) уже вполне закончена и что надо перейти к чему то другому.^[19] Это нетерпение выражали (менее ярко, чем Шайкинд) и некоторые другие наши единомышленники, особенно из торговцев.^[20] Но я полагаю, что до последнего времени это было неправильно, и что мы совершенно правы были продолжать работу в прежнем направлении. Только теперь можно действительно говорить о известной завершенности этой части нашей работы. Отчеканились вполне четкие, ясные и определенные формулы. Отчеканились настолько, что их с одной стороны можно превратить в шпаргалку, а с другой – в фундамент для серьезной специальной научной работы. Стало возможным создавать школы “наших” ученых по ряду специальностей.
Одним из наиболее интересных и отрадных впечатлений в ФФ был Г. В. Бенедиксен (по старому товару).^[21] Он работает всецело по нашим схемам, но сохраняет при этом все всю основательность хорошего спеца и свою способность к оригинальному самостоятельному творчеству. Это последнее свойство в нем даже возрастает. Направление внимания на изучение русской истории “с востока, а не с запада” (между прочим, он теперь берет уроки монгольского языка у одного образованного калмыка) открыло ему новые горизонты, и он в этой области стал творить так, как вероятно не мог бы творить, идя по старой, проторенной дорожке. В прошлом году мы сомневались, показывать ли ему “Наследие Чингисхана”.^[22] А в нынешнем году я только что прочел его статью о монгольском иге (для Временника)^[23] и вижу в ней углубленную серьезным и добросовестным спецом схему “Наследия Чингисхана” с присовокуплением совершенно замечательных новых, мне доселе неизвестных фактов, открывающих совершенно новые перспективы.^[24] Конечно, Бенедиксен – в некотором роде исключительно благоприятный случай, ибо он вполне сформировавшийся и талантливый ученый. Но вот напр.[имер] другой историк – Пушкарев.^[25] Этот звезд с неба не хватает. Одаренность, можно сказать, средняя. Но – добросовестный, серьезный спец. И вот и он научился работать по нашим схемам, хорошо укладывать в них исторические факты и делает это в нынешнем году уже вполне самостоятельно и не по заказу, а сам собой. Вы помните какой ужас была его первая статья читавшаяся нами в Вене. В нынешнем году – никакого сравнения: новая его статья (для Временника) совсем прилична. Познакомился я с некоторыми совсем юнцами, учениками Бенедиксена. При беглом знакомстве степень одаренности определить не мог. Но работают все в нашем направлении. Историю мусульманского Востока и Монголии знают все, это прямо вошло в обиход.
Все это показывает известное достижение. Помните, какая корявая была статья Бицилли в “На путях”.^[26] Теперь – совсем иное. Наши географическо-историософские схемы настолько отшлифованы, что историку стоит только усесться на них и он автоматически покатится как по рельсам именно туда, куда нам нужно. Настало время писать учебники. Разговор мой на эту тему с Бенедиксеном меня очень удовлетворил: думаю, что заказанную ему книжку он напишет хорошо.
Те географическо-историософские схемы, о которых я говорю, не исчерпывают, однако, всего нашего теоретического багажа в области науки. Схемы эти представлены были в статьях “Верхи и низы русской культуры”, “Континент-Океан”, “Туранские элементы”; опыты сводки даны в “Наследии Чингисхана” и в “Евразийство” (в № 4).^[27] Но это – только одна сторона (т.ск. диагностика бытия России и диагностика прошлого). Есть и другая сторона – диагностика современного исторического момента. Эту стороны Вы и я разрабатывали в ряде публицистических статей (наиболее значительные пожалуй – “Идеи и методы” и “У дверей”).^[28] Но вполне четкой историософской формулы до сих пор не было. Впервые такая формула найдена Кошицом в его проектированной и устно изложенной нам в Париже статье “Феноменология революции”.^[29] Эта формула Кошица так великолепна, что я теперь без нее обходиться не могу. Я уже много раз утилизировал ее в разговорах (конечно, указывая, кому она принадлежит) и каждый раз – с большим успехом. Я чувствую, что внедрив ее в свое сознание можно на ней ездить так же свободно, как теперь наши историки разъезжают на наших формулах бытия России и прошлого России.
Совокупность наших диагностических формул бытия, прошлого и настоящего России я и считаю вполне завершенным, законченным достижением истекшего периода нашей деятельности. В этой области можно (и должно) только детализировать, но ничего существенно-нового создать нельзя. А потому, центр нашего внимания должен быть перенесен в другую сферу. Нам предстоит теперь заняться прикладничеством, созданием идеологии строительства во всех областях жизни.
Здесь нам понадобятся новые спецы, прежде всего юристы и экономисты. Тем, что таковых среди нас нет, смущаться не следует. Я – лингвист и этнограф, П[етр]Н[иколаевич]С[авицкий] – антропогеограф, и как таковые мы до сих пор остаемся в одиночестве: ни одного нового лингвиста, этнографа или географа к нам не прибавилось; но зато мы привили свои мысли историкам. Теперь надлежит сделать то же с экономистами и юристами.
М. б. историков больше всего привлекло к нам то, что мы переворачивали привычные перспективы: “взгляд на русскую историю не с запада, а с востока” – вот, что привлекательно, ибо это дает возможность открывать совершенно новые соотношения фактов. С экономистами предлагаю сделать нечто подобное. Для ходячей политической экономии социализм есть идеал будущего, предел экономического развития: одни этот идеал обосновывают, другие опровергают, но во всяком случае все рассматривают его как нечто еще неосуществленное и нечто, дальше чего идти невозможно.
Мы должны поставить вопрос иначе. Согласно общему принципу признания фактов мы рассматриваем социализм как нечто в России уже осуществленное и подлежащее изменению. То, что для европейских экономистов является конечным пределом эволюции, в России в данном случае является исходным пунктом интересующей нас эволюции. Факт осуществления в России социализма ставит Россию в исключительное положение: это такая же специфическая особенность России-Евразии, как, скажем, континентальный климат или отсутствие выхода к незамерзающему открытому морю и т.д. И эта специфическая особенность ставит перед экономистом и особую задачу. Нам нужно рассуждать не о том, осуществим или неосуществим социализм, и как к нему прийти, а о том, как из него выйти, и какие формы экономической жизни возможны и необходимы после социализма. История назад не возвращается. Поэтому говорить о простом возвращении к буржуазнокапиталистическому строю просто нелепо. Задача состоит в искании тех форм, которые могут и должны развиться на развалинах социализма. Они будут непохожи на социализм, но будут предполагать пройденную стадию социализма, – в чем и будет их специфическое своеобразие. В частном случае рабочего вопроса сходную мысль высказал П[етр]Н[иколаевич]С[авицкий] (в проекте меморандума и в статье “Что делать”, где эта мысль есть одна из немногих удачных мест). Но надо поставить эту проблему в общем виде. Полагаю, что такой постановкой вопроса кое-кого из экономистов (при том, хороших) увлечь можно, ибо проторенная дорожка изобличения “советских экспериментов” и восхваления капитализма всем надоела. П[етр]Н[иколаевич]С[авицкий], которому я высказал свою мысль, ее одобрил, но в то же время признал, что он сам, будучи по призванию не экономистом, а антропогеографом, вряд ли сможет дать в этой области именно то, что требуется. Мы решили сейчас же испробовать мой план на местных экономистах. К сожалению, почти все эти местные экономисты либо ученики Сучкова, либо его научные приверженцы.^[30] Единственный из них, кто с проявил симпатию к нашим писаниям, – некий Иванцов (племянник богослова Иванцова-Платонова).^[31] Он довольно часто посещал семинар П[етра]Н[иколаевича]С[авицкого] и даже раз прочел там реферат, но не на экономическую, а социально-психическую тему, реферат по словам П[етра]Н[иколаевича]С[авицкого] интересный, но не вполне подходящий для нас.^[32] Мы отправились к нему и долго с ним разговаривали. Он мне понравился. Конечно, в нем есть закваска прежней экономической школы (ему 40 лет и он много писал в разных журналах). Но в тоже время он чувствует в нас правду и мы его привлекаем. Все, что он говорил, было во всяком случае, не банально. Понравилось мне, что он не боится слов и не прячет голову под крыло. Признает, что конкурентизм имеет целый ряд достижений.^[33] Мысли, которые мы высказывали в разговоре, ему по-видимому понравились, во всяком случае, он моей постановкой проблемы заинтересовался. Понравилась ему и мысль П[етра]Н[иколаевича]С[авицкого] о копартнершипе^[34] (в той форме, как она высказана в “Что делать”), но он сделал к ней ряд поправок спецовского характера. Думаю что с ним можно иметь дело. Для опыта мы заказали ему брошюру по рабочему вопросу. Посмотрим, что выйдет. Конечно, успокаиваться на нем одном нельзя. Надо искать еще других. В районе П[етра]Н[иколаевича]С[авицкого] задача затруднена господством влияния Сучкова. Нет ли кого-нибудь находящегося в Вашей местности?
С юристами, особенно государствоведами, дело по прежнему обстоит очень скверно. Они поголовно и безнадежно твердят зады. Критика парламентаризма, которая во всех европейских странах находит отклик в среде ученых, в русской среде является достоянием одних дилетантов: все спецы либо парламентаристы, либо черносотенники. Характерно, что об итальянских работах и об фашистском законодательстве ни один русский государствовед ничего не пишет. Вместе с тем, мы не можем довольствоваться кустарщиной. Наше дело – поставить проблему, подать мысль, а разрабатывать должны настоящие спецы. Когда от нас требуют программ и деклараций, упускают из вида это обстоятельство. Вопрос этот, наконец, надо сдвинуть с мертвой точки. Без юриста мы погибнем. И нужен он именно сейчас. Надо предпринимать героические меры, чтобы заразить какого-нибудь юриста. Пускай ищут все: рассчитываю на Вас и на Кошица, у П[етра]Н[иколаевича]С[авицкого] в этом отношении ничего не выходит, ибо юристы в его районе все являются нашими злейшими врагами.
Кроме экономистов и юристов нужны конечно и другие спецы, ибо нужно разрабатывать сразу все стороны жизни. Педагогическая записка Кошица есть только первая ласточка, за которой должны последовать и другие, чтобы сделать весну.
В лице Зона мы, кажется, приобрели хорошего спеца, но важно, чтобы он привлек и других: я думаю, что в его области это будет легче, чем с экономистами или юристами.^[35]
Лозунгом момента я считаю: “максимальная стройка при минимальном разрушении”. Подлежит уничтожению все то, что неотделимо марксизма; все прочее мы не разрушаем, а только усовершенствуем. Менять надо содержание, а форму только постольку, поскольку это требуется новым содержанием. Всякого вновь привлекаемого спеца надо пропитывать именно этими идеями.
Для нашего внутреннего употребления считаю существенно важными следующие положения:

1. – Признав, что историософская идеология наша вылилась в вполне четкие формулы, перенести центр внимания с диагностики на идеологию стройки, и в этой области ставить себе целью выработку столь же четких формул.
2. – Поддерживать штандарт научной доброкачественности, не допускать кустарности, стремиться к тому, чтобы наши мысли разрабатывались спецами.
3. – Все идеи строительства должны быть связаны не только с лозунгами момента, но и с нашими историософскими положениями (при том, не только с формулой современного исторического момента, но и с формулами бытия России и прошлого России).

______________

Вот, собственно, главные мои выводы. Это – развитая в связи с моими впечатлениями от поездки в ФФ речь, которую я произнес бы, если бы присутствовал на курултае^[36] в ВВ (как Кузьма Прутков: “Древнегреческой старухе, если бы таковая домогалась моей любви”).
Практически в связи с этим возникает ряд вопросов относительно Временника.
В портфеле имеется целый ряд статей (Бенедиксена, Пушкарева, Никитина,^[37] моя, П[етра]Н[иколаевича]С[авицкого]) посвященные развитию и детализации формулы бытия России-Евразии и формулы прошлого. Что с ними делать? Не являются ли они уже по самой своей теме известным анахронизмом? А с другой стороны, нельзя же отбрасывать хорошие статьи, вполне наши по духу и по идее. За то по части стройки нет ни одной спец-ской статьи. Статья Зона и та выпала из Временника в отдельную брошюру.^[38]
Обо всем этом необходимо подумать и переговорить. Нам втроем надо съехаться. Всего удобнее – в середине июля. У меня к тому времени дети и теща переедут на дачу. Жена могла бы остаться в Вене, и тогда я мог бы принять вас у себя. С другой стороны П[етр]Н[иколаевич]С[авицкий] очень хотел бы побывать в Париже, и м.б. по существу это было бы вообще лучше. За съезд у меня говорит только дешевизна: путевые расходы были бы почти вдвое дешевле чем при съезде в Париже, а пребывание при указанной выше комбинации ничего не стоило бы. Во всяком случае тут или там, но съехаться надо. М. б. пригласить и Кошица. Только я стоял бы за то, чтобы мы втроем собрались за несколько дней до приезда Кошица (это – в связи с моим предыдущим письмом).
Кончаю это письмо и отправляю его, хотя чувствую, что оно уже устарело, в том смысле, что сейчас есть вопросы более актуальные, которыми вероятно заняты и Вы: вчера получил экспресс из ФФ с копией письма Давыдова к Эсдерсу и с сообщением Катца о том, что Зон срочно выезжает в ВВ.^[39] М. б. нам придется увидеться раньше, чем я предполагал. Но это свидание будет кратковременным и редакционного съезда отнюдь не отменяет.

Обнимаю Вас. Целую ручки Вере Александровне.

Ваш Н. Т.

P. S.: Дядю Гришу Вы по-видимому обработали здорово: статья его прямо хоть в Хронику!^[40] Остальцов^[41] упорен и самоуверен: судя по его возражениям, из него трудно сделать что-нибудь путное. По моему его надо снабжать нашей литературой. Вступать же с ним в полемическую переписку как будто не стоит.
- Обращался ли к Вам Н. М. Зернов (студент Академии)?^[42] Он был у меня и произвел неплохое впечатление. – На семинаре Бенедиксена один калмык (тот самый, который дает уроки Бенедиксену) читал перевод калмыцкой поэмы. Я присутствовал. Поэма очень хороша. Недурно бы ее издать.

Н. Т. 28/IV/1926

Н. С. ТРУБЕЦКОЙ – П. П. СУВЧИНСКОМУ, 17/XII/1926

Дорогой Петр Петрович!

На днях познакомился с интересным человеком, – здешним профессором политической экономии Spann’ом.^[43] Он прежде был позитивистом, чуть ли не марксистом, потом стал идеалистом, углубился в философию и стал строить социологию и политическую экономию на новых основаниях.
В результате он создал свою систему, из которой вытекает как особая трактовка чисто научных проблем, так и особый идеал государства. Совпадения с нами совершенно поразительные: примат культуры (“главной задачей государства является не охрана имущества отдельных граждан, а организация культуры, Förderung des Geisteslebens“), государство, покоящееся на цеховых организациях (Ständische und gewerkschaftliche Grundlage), обусловленная (функциональная!) собственность (Gebundenes Eigentum) и т. .д. Философия с сильным религиозным упором. В связи со всем этим отвержение современной европейской цивилизации и установка на средневековье, понимаемое по новому и очень своеобразно: восприятие “ренессанса” как эпохи упадочной. Национализм, но без империалистических тенденций. При всем этом любопытно, что пришел он ко всему этому своим путем, с виду даже противоположным нашему: он шел отталкиваясь от индивидуализма и потому все свое учение называет “универсализмом”. Главное, исходное положение его философии, это – что “целое (логически) раньше своих частей” (das Ganze is logisch früher als seine Teile). В применении к социологии, – общество раньше человека. Отсюда отвержение теорий, рассматривающих общество как агломерат отдельных людей, и утверждение теории органического единства общества. Впрочем, когда мы с ним разговаривали, и я изложил ему наше учение о симфонической личности, он сказал, что под “целым” в социологии разумеет именно такую симфоническую личность. Главное отличие его от нас состоит, конечно, в том, что он – немец. Поэтому, он все таки не может избавиться от известной моветонности, присущей немецкому национализму (жена его, женщина немолодая и некрасивая, ходит в каком-то странном якобы древнегерманском парчовом облачении, – немецкая Зазыкина). Поэтому же он не может вполне примкнуть к определенной религии. Выбирать ему, как немцу, приходится между католичеством и протестантством. Благодаря своему отталкиванию от “индивидуализма”, отвержению ренессанса и упору на средневековье, – он конечно должен отвергнуть протестантство. Но, в то же время, католичество очевидно не может вполне его удовлетворить (хотя он сам – католик и ходит в церковь). Церковь в его построениях играет видную роль, и ясно, что эта церковь – не лютеранская, но в то же время эта “его” церковь лишена специфических признаков конкретного католичества, и все его построения совсем не отзываются специфическим католическим духом, – почему и получается, что эти построения стоят вне конкретной церковности. Это – недостаток, с которым у немцев часто приходится встречаться.
Spann стоит вне политики и публицистики и сообразно своему миросозерцанию он презирает прессу и сам себе рекламы не делает. При этом он – антисемит. Благодаря этому, вся пресса его систематически замалчивает. Однако, несмотря на это замалчивание он имеет довольно большой круг поклонников и последователей, как среди студентов, так и среди молодых ученых, притом, не только в Австрии, но и в Германии. Его книги “Der Wahre Staat” и “Gesellschaftslehre” пользуются большим успехом, третья – “Kategorienlehre” специально философская и, говорят, трудно читаема.^[44] Льнут к нему, конечно, консервативно- и национально настроенные молодые люди (die Völkischen), – что таит в себе известные опасности, но в то же время может привести и к благим результатам, ибо это наиболее активный элемент, а вместе с тем и элемент, лишенный определенной идеологии (идеология заменена эмоцией). Словом, хотя сейчас Spann не представляет из себя никакой политической величины, но со временем его учение может стать и политическим фактором.
Я посылаю Вам краткое изложение “Универсализма” (из немецкой юридической энциклопедии) и на днях вышлю “Der Wahre Staat”. Мне интересно было бы услышать мнения Ваше и Л[ьва]П[латоновича]К[арсавина].
По-моему, хорошо бы, если бы кто-нибудь авторитетный (Карсавин, Франк или Алексеев) написал о Шпанне хотя бы в “Хронике”.^[45] Я же буду держать контакт с Шпанном и постараюсь через него познакомиться и с кругами тех молодых ученых, которые вокруг него группируются. Между прочим, Шпанн говорил мне, что если бы мы пожелали выпустить что-нибудь на немецком языке, то он мог бы устроить нам издателя. У него хорошие связи с “арийскими” книгоиздательствами.

Обнимаю Вас, целую ручки Вере Александровне.

Ваш Н[иколай] Т[рубецкой]

Н. С. ТРУБЕЦКОЙ – П. Н. САВИЦКОМУ, 30/XII/1923

Дорогой Петр Николаевич!

Статью Вашу прочел и присылаю Вам ее обратно. В общем статья очень хороша и, мне кажется, для американского сборника подходяща.^[46] Но, прежде всего, последнее примечание (пророчество о будущей судьбе Англии) надо удалить. Кроме того я вообще не разделяю Вашего (и Г. В.)^[47] благожелательного взгляда на Америку, но ради ихних долларов, которые нам очень нужны, согласен не протестовать против того, чтобы от имени евразийцев польстить американскому национальному самолюбию. Однако мне все таки кажется, что Вы в этом отношении немного переборщили. Ведь все же, нельзя забывать того, что пока что Америка является самой типичной представительницей всех отрицательных сторон романо-германской цивилизации. В Европе такой же страной является Германия, но характерно, что, когда хотят выразить это свойство новой Германии (бисмаркской в отличие от ширрско-гетовской), то говорят, что она “американизировалась”. Сейчас Америка хуже Европы, ибо в Европе есть хотя бы воспоминания средневековья. Ваши надежды на то, что Америка преодолеет воинствующий экономизм мне представляются мало основательными: заметьте, что социализм-коммунизм вовсе не есть единственная форма апогея воинствующего экономизма… Итак, по моему прогноз культурной миссии Америки следовало бы выразить осторожнее. Далее, безусловно не следует вводить в эту перспективу “англосаксонскую расу”. Раса, откровенно говоря, прескверная и вреднейшая. Если из Америки когда-нибудь выйдет толк, то толк потому, что эта страна не чисто англосаксонская и только поскольку она не чисто англосаксонская. – Таковы мои замечания. Конкретных поправок и изменений текста не предлагаю, т.к. это всегда должен делать сам автор (кстати: в статье Садовского в “Временнике” вставка о трагической сути еврейского вопроса так бросается в глаза контрастом с общим тоном и стилем статьи).^[48]
По просьбе Меллера пишу краткий очерк русской истории с точки зрения вреда европеизации. Писать скучно. Выходит длинно и неинтересно. Надеюсь, когда все будет написано, сократить и “оживить”.

Пока до свидания. Обнимаю Вас

Ваш Н. Трубецкой

30/XII/1923

P. S.: По моему, не только “Устоев”, но и специального номера Временника с подзаголовком “Догм.[ат] и Твор.[чество]” издавать не надо, а просто по мере накопления статей, предназначавшихся для сборника, печатать их в очередных №№ Временника наряду с другими статьями.^[49] Аргументы свои я изложил в письме к П.[етру] П.[етровичу Сувчинскому]. – По моему, Ваша статья о подданстве идеи в Берлине была лучше: Вы ее ослабили вставками.^[50] Впрочем, люди, не слышавшие ее раньше, находят ее сильной и в таком виде. Экономическая Ваша статья прекрасна и очень “на месте”. Пожалуй, можно было выпустить то, что в ней предназначалось специально для чехов…^[51]
Как Вы отнесетесь к следующей антропогеографической схеме: основной стержень Евраз.[ийского] континента – система малолесистых или совсем безлесных равнин (- степей), тянущаяся непрерывной цепью с востока до запада и окаймленная с севера широкой полосой лесов, а с юга системами горных цепей. Т. к. ни леса, ни горы не являются Verkehrstrass’ами,^[52] то все сообщение востока и запада Евразии осуществляется системой степей, т.е. Verkehrstrasse от востока к западу – одна. Весь евраз.[ийский] континент в меридианальном направлении перерезывается несколькими системами больших рек, которые и осуществляют сообщение севера с югом, – т.е. Verkehrstrass’ от севера к югу – несколько. Отсюда следствие: кто владеет системой степей, владеет всем евраз.[ийским] континентом, а кто владеет одной из речных систем, владеет только ограниченной частью этого континента и всегда подвержен опасности быть подавленным или попасть в зависимость от властителя степи. С начала в Евразии существовали только речные государства, – киевско-новгородское (“путь из варяг в греки”), болгарское, хазарское, уйгурское и проч., и все они постоянно ущемлялись и разрушались владельцами степей. Но и сами эти степные владельцы были не объединены и неорганизованны, владея только отрезками степи, а не всей системой. Затем Чингисхан овладевает всей степной системой, и все речные государства сразу гибнут: – объединение Евразии осуществлено. Но ошибка Чингиса (как и вообще всех великих туранских завоевателей) заключалась в том, что он “с разбегу” выскочил за естественные границы Евразии и покорил слишком много сразу. Страны неевразийские (а просто азийские, как Китай, Индия, Персия) или европейские, очень скоро вышли из объединенного царства монголов, а внутри этого царства начался опять речной сепаратизм (казанское, астраханское, западносибирское, туркестанское и т.д. ханства). Россия опять осуществила объединение и на этот раз прочно, ибо системе степей кроме значения Verkehrstrasse придала и новое экономическое значение – земледельческого района. Правильно ли это?

Н. Т.

П. С. АРАПОВ – П. П. СУВЧИНСКОМУ 19/X/1924

Chessington

Дорогой Петр Петрович,

Приготовьтесь к самой невероятной новости; вот что пока могу сообщить на основании первых сведений и не переговоривши еще с Мал.[евичем] который приедет завтра.^[53] Сумма находящаяся в распоряжении М.[алевича] равна десяти тыс.[ячам] фун.[тов]! Дана она одним англич.[анином] на евраз.[ийство]!^[54]
Сам Мал.[евич] по словам местных жителей исповедует себя евраз.[ийцем] и ставит все в наше распоряжение. Это конечно выяснится только при свидании. Во всяком случае масштабы настолько превышают то что мы ожидали, что я прошу срочно прислать Ваше мнение о новом возможном бюджете на основ.[ании] нового расчета. Это надо скорее. То же прошу и П.[етра] Н.[иколаевича Савицкого] , здесь сам уже составляю приблизительную сверку обоих проектов бюджета.^[55] Для свидания по этому вопросу времени нет. Надо делать скорее. При таких обстоятельствах Мел.[лер] теряет вовсе интерес и о нем пока нечего заботиться. Думаю что Америка однако остается интересной и поэтому по линии Витимора буду действовать как было решено.^[56] Сейчас во время моих переговоров с Мал.[евичем] нам необходимо держать самую тесную связь, потому прошу Вас мне чаще и подробнее отвечать на мои запросы.
Получили ли Вы письмо Эндена, которое я просил его Вам написать.^[57] Прошу Вас очень А. А.-в. не говорить о желании Сергеева меня видеть.^[58] В Пар.[иже] вообще меня раздирали. Энден в очень хорошем тоне. Ставр.[овский] – кается и обещает не грешить более.^[59] Между прочим Энден говорил мне о желательности в настоящее время некоторой иерархизации и разграничения функций. Думаю что это правильно. В частности невозможно Эндену напр.[имер] по вопросам тактически-организационным и политическим все время сноситься со всеми нами. Надо установить одно лицо ведающее этими вопросами и ответственное перед тройкой.^[60] Ответьте пожалуйста по этому вопросу. Засим как Вы думаете в зависимости от настроений Мал.[евича] и в связи с размерами средств – не стоит ли принять также решение о приглашении его – Мал.[евича] в Вену?^[61] Прошу и по этому вопросу срочного ответа.
Между прочим в Пар.[иже] уже намечается тенденция Вами предсказанная и стремящаяся примирить Зингера с Юнкером с целью создать единый фронт.^[62] Здесь узнал (то же слышал и в Париже) о связи Зингера с Ватиканом и о деньгах идущих оттуда. Меллер совершенно невозможен. Такого гавна я не ожидал. Объявил мне что он считает что евразийство умерло и что все это чепуха. Кроме всего этого по-видимому он действительно вел зимой такой курс что теперь ему приходится сматывать удочки. Пока всего хорошего Жду ответа ........ Ваш ПА

П. С. АРАПОВ – П. П. СУВЧИНСКОМУ, 12/XI/1929

Дор[огой] П[етр] П[етрович],

Письмо твое получил. Сегодня Вчера вернулся в Оксфорд вместе с Мирским,^[63] кот[орый] ездил читать доклад о Пушкине. Он в том же состоянии. Что плохо это то что он ничего не хочет писать по тому вопросу о кот[ором] мы говорили. А что ты? Готова ли твоя записка? Когда будет напиши мне, но сюда ее лучше не присылать. Письмо твое N.[orman] H.[enry Spaldning]’у видел.^[64] Никто его еще не смог перевеcти. Его взял Мирский переведет и пришлет мне. Оно очень хорошо, но думаю, что на N.[orman] H.[enry Spalding]’а никакого впечатления не произведет. Виделся в Лондоне с Хегом.^[65] Он безумно ругает N.[enry] H.[orman Spalding]’а. Называет его дураком и т.д. Очень был любезен и все обещает помочь и достать денег. Это пока все разговоры. Узнал, что наш аналитический мемо^[66] попал куда следует и был всеми прочитан с громадным интересом и сочувствием. Пожалуйста обязательно доставь его Малевскому, чтобы он его сюда привез. Другой книги здесь нет. Очень прошу Веру Александровну выслать те модные журналы о кот[орых] я говорил по адресу: Москва. Улица Герцена. Театр Революции. Заслужен. Артистке республики Васильевой.^[67]
После наших разговоров Мал.[евичем], Sp.[alding] и меня оба первые и Мал.[евич] и Sp.[alding] составили декларацию о том, что такое евраз.[ийство] – если б ты видел что это такое! Мы с Мирским помирали со смеху.
[приписано над датой почерком Арапова]: Друзья пишут: “Не горюйте о Е.А.! Ей-ей не стоит! Кривая вывезет!” ???^[68] С Горьким, конечно, надо сотрудничать, есть, хотя мало, что предложить ему.^[69]

П. С. Арапов – П. П. Сувчинскому 9/II/1930

Дор[огой] П[етр] П[етрович],

Подумай! В среду у N.[orman] H.[enry Spalding]’а был Савицкий, а вчера возвращаюсь сюда и застаю его здесь на week-end’е у Голицыных.^[70] Сначала было некоторое смущение, но потом как будто ни в чем не бывало. Я нарочно уехал во вторник из Оксфорда, чтоб его не видеть – а здесь это нарочно устроили Голицыны и меня даже не предупредили. Хамство невероятное! Я конечно скандала в теперешних обстоятельствах не устраивал. Сегодня приободрившись Савицкий повел длинный разговор со мной. Пересказывать его скучно – перескажу при свидании. Во всяком случае у меня сегодня вечером чувство депрессии, такое какое не было уже давно. Действует он прямо угнетающе! Общий итог такой: говорит он сейчас приблизительно то же что говорила газета “Евразия” год тому назад. Когда я ему это заметил, то он сказал: “Да, но Вы понимаете, что газ.[ета] “Евразия” так это говорила, что никто ничего понять не мог”. Несколько раз хвалился тем, как он “полевел”! – В СССР держит установку на правую оппозицию, однако ставит не на кулака, а на “колхозы” (!) – которых рассмотрел как “коллективный кулак” – это последнее mot d’ordre.
Думаю что “друзья” начинают уже ему помогать как обещали, так как он таинственен и важен в этом направлении.^[71]
Проявляет бешеную деятельность и – Степанова обделал и здесь хочет всех видеть, чтобы “подбодрить” (sic!) (кто его об этом спрашивает!?)^[72]
С N.[orman] H.[enry Spalding]’а по-видимому тянул деньги – тот уже растаял но денег пока не дал. Сав[ицкий] настаивал на том, что надо заплатить 50 ф.[унтов] за книгу Алексеева, которую иначе “разберут”.^[73] Сослался на какие-то протоколы! – и по-видимому убедил в этом Spald[ing] – который меня сейчас запрашивает – давать или не давать. – Я пишу, что нет, но не знаю как это подействует. Сав[ицкий] уверял меня, что они сейчас имеют средства (собрали несколько сот фунтов!?).
Надеюсь тебя на днях увидеть и все подробно рассказать. Сам Сав[ицкий] едет в Париж на днях. Я еще не знаю точно когда буду. Думаю по дороге заехать к Степанову (может быть и к моему брату). Обнимаю, твой П[етр] А[рапов] Как дела?

Л. П. КАРСАВИН – Г. Л. ПЯТАКОВУ.^[74] 18/XI/1927

11, rue de St-Cloud Clamart (Seine)

Уважаемый товарищ Пятаков,

Вы были так любезны, что согласились на свидание с евразийцами, и эта любезность обязывает нас предварительно рассеять могущие возникнуть недоразумения, т.е. изложить мотивы, по которым мы завтра быть у Вас не можем.
Всемерно стремясь включиться, и реально включиться в русский исторический процесс и отделяя себя от эмиграции, мы подняли вопрос о беседе с Вами и, возможно, еще с другими видными представителями нашей общей ССР не для того, чтобы отказываться от нашей идеологии и производить какую-то “смену вех”. Мы желали бы высказать Вам наши соображения, прогнозы и мнения, их проверить и, может быть, даже видоизменить, и выслушать те Ваши замечания и наблюдения, которые бы Вы сочли возможным нам сообщить.
Вы понимаете, что свидание, носящее, если не официальный, то полуофициальный характер ставит и Вас и нас в ложное положение, которое делает беседу неплодотворной. Вы можете подойти к нам только как к находящимся на пути к покаянию; мы вынуждены видеть в Вас только официального представителя СССР, с которым прямо говорить невозможно.
Нам по прежнему было бы очень ценно вполне откровенно, без всяких задних и так называемых контрреволюционных мыслей обсудить с Вами и евразийскую идеологию и современное положение. Но для этого необходимыми условиями являются неофициальность встречи и неофициальность места, хотя, конечно, и вовсе не беседа с глазу на глаз. Позвольте остаться в уверенности, что время такой беседы придет и не в отдаленном будущем, тем более что мы к ней всегда готовы.

Преданный Вам Л. Карсавин

ГЕНРИ НОРМАН СПОЛДИНГ (HENRY NORMAN SPALDING) – П. П. СУВЧИНСКОМУ, 10/II/1928^[75]

Dear Mr. Souvtchinsky,

I feel very graceless in not having written before to thank you for your very kind wishes for my wife and myself. We heartily reciprocate them for the New Year.
I am greatly interested and encouraged to know that you feel so optimistic about the perspectives both inside and outside R.[ussia] during this year. It certainly seems that the émigrés ought to be attracted by the Europasian views and aims; therefore it seems important to present them in as attractive and conciliatory a way as possible (conciliatory with both), as the movement needs all the friends it can get. I have done what I could in this direction in the little book to which you kindly refer (by the way, it is to be anonymous).^[76] I certainly should not have taken the hardihood (insufficiently equipped as I am), had I known that M.[аlevich] and possibly others were taking the field [with books] in English.^[77] However it is founded almost entirely on talks with M.[alevich] and A.[rapov], so I hope the picture of the movement is not far from the truth.
I should much like to meet you again, for I am constantly hearing about you. Mirsky is perfectly delightful! His twinkle itself is a joy, and the mind behind the twinkle a still greater one. I want very much indeed to meet Professor Karsavin, and it is very good news that he is coming to England at Easter. He has shown me great kindness in sending me (through M.[alevich]) his valuable memoranda. One of them (that on sobornost, contrasting the Orthodox and the Roman Churches), is so illuminating as to be a κτύίμχ ες χεί. I cannot feel grateful enough to him. Well, the quotation reminds me of another – that quoted by Shelley as the motto of his poem on Hellas – ΜΑΝΤΙΣ EI EΣΛN AΓNN.^[78] That applied not only to Hellas!

With very good wishes, yours sincerely, HN Spalding

ГЕНРИ НОРМАН СПОЛДИНГ (HENRY NORMAN SPALDING) – П. П. СУВЧИНСКОМУ, 23/II/1928

Dear Mr. Souvtchinsky,

Thank you so much for Alexiev’s book, and for Prof. Karsavin’s manuscript.^[79] Being an ignoramus I don’t read German. But I will get Jacqueline to read it and tell me its purpose. It is very kind of you to think of me.
I am extremely sorry to hear that “your work has been almost completely suspended for some weeks”. What a pity! There was not the very slightest need, if only I had known. The very moment I got news from Malevsky (the first time I heard you wanted anything), I took the necessary steps. If only he had authorized you or Arapoff to draw on me during his absence, there would have been no difficulty at all, and no delay. Do let me know if you want more before he returns. I can send it by return.
Malevsky’s book is just going to print. My wife joins me in very kind regards,
Sincerely yours, H N Spalding
I incline to think there may be real interest in England in Europasianism, especially if say: many starting [неразборчиво] happiness in Russia.

ГЕНРИ НОРМАН СПОЛДИНГ (HENRY NORMAN SPALDING) – П. П. СУВЧИНСКОМУ, 12/IV/1928

Dear Mr Souvtchinsky,

Let me send you my best wishes for the Easter. Christos woskrese! I hope those great words will for long have special significance for Russia and those who like Russia.
I fear I have never thanked you for a most kind letter I received recently. The success of the E[urop]A[sianism] seems to me of the utmost importance, not only for Russia but for the entire world. In India, in China, in Japan, in several states of Islam an intelligentsia is arising, Westernized and secularized, fundamentally like that of Russia: is it going to follow the lead of the old mother Russia into Bolshevism or on the other hand the lead of Europasians in their attempt to build a state upon the principles of the Gospel? To my mind it is the crucial question of our century; and it is a privilege to help towards the right solution, in however small a degree.

Yours sincerely, HM Spalding

ГЕНРИ НОРМАН СПОЛДИНГ (HENRY NORMAN SPALDING) – П. П. СУВЧИНСКОМУ, 22/XI/1929

Dear Mr. Suvchinsky,

Referring to my letter of the 15th instant I have now had time to read the translation of yours of the 6th with more care, and desire once again to thank you very warmly for your friendly words as to what I have been able to do for E[urop]A[sianism]. In this country, as you know, one may differ sharply in opinion and yet remain in perfect friendliness; that is my position in regard to yourself. If I speak frankly therefore you will understand, I am certain, that it is not from any lack of goodwill.
First let me have the pleasant task of saying where we agree. I have always understood that the change of policy – from attack to persuasion – which was adopted after the misfortunes of 1927 was partly, or even largely, due to you.^[80] I heartily concur in it, and feel that just in so far as you were its author E[urope]A[sianism] lies under a real debt of obligation to you.
It is upon the way in which this policy has been carried out, particularly in the paper, that we differ.^[81] The line adopted in it seems to me to be wrong, alike intellectually and practically.
May I here say that you are wholly mistaken when you write that you are profoundly sorry that “before condemning our standpoint you should have made an attempt to find out its real meaning and – I make bold to believe – its value”. I have taken great pains to ascertain and to comprehend it. I first became aware of a serious cleavage of opinion in the middle of March, when I received a long letter from SA[vitsky] in reply to one I had written him at the end of January severely criticizing his schism. I sent it at once to M.[alevich] for his comments, and wrote on the 15th of March to Nikitine^[82]: “Sa[vitsky] states a very reasonable case – to the general effect that Clamart was overturning fundamental E[urop]A[sianism] principles wholesale.^[83] I wish I understood the Clamartian side equally clearly. Why is it so necessary to accommodate E[urop]A[sianism] to M[ar]x[is]m, and how is it being done? How does Feodorov’s philosophy (with which I am unfamiliar) come in?^[84] If you or anyone can refer me to a summary of the Clamartian view, I shall be most grateful. If it is in Russian, I will have it translated.” But I really base my view exclusively on your own articles in the paper, of which I have had a number translated. Could there be better evidence? I have tried to study them most carefully.
As I said, I am afraid neither their philosophy nor their political wisdom convinces me. To take the philosophy of history you are kind enough to sketch in your letter. I am in total disagreement both with its methods and with its results. Far from thinking that history should be treated as in a different plane from religion above and politics below, I think the great mistake of historians has been to regard only one side of man’s nature – generally either the political or the economical. Marx is a special offender in this respect. The right view of history (in my view) is to regard mankind as approaching nearer and nearer to that Reality which alone can give it happiness. Providence seems to have ordained that different peoples should respectively pay special attention to and gain special insights into the three forms or aspects of Reality – China to spirit, modern Europe to Nature, India and Russia to God, and so on. On these lines (speaking very roughly), a science of history seems to be possible; not indeed strictly a philosophy, as there is no a priori necessity to think of mankind as attaining these objects, as there is to think of individual men ultimately doing so. (It would of course take far too much space to elaborate this view here). Or again, take your use (elsewhere) of the terms such as “moment” or “dialectic”: I am afraid that competent philosophers think you misunderstand Hegel.
But even were your philosophy as right as I believe it to be wrong, I think it would be entirely out of place in a newspaper intended to convert the general public, both in Europe and elsewhere, to the principles and policies of E[urop]A[sianism]. The ordinary reader does not require subtleties, which only puzzle or mislead him. You write to me: “You are well aware – I should think – that I am neither a “materialist” nor an atheist”. Certainly I am; but your articles are full of indiscriminate praise of a system which is penetrated with aggressive atheism and materialism in its crudest and worst sense; hence, though you yourself intend to draw a distinction between it and E[urop]A[sianism], almost every reader gets the impression that, though wishing for some reform, you are on the whole a warm admirer of Communism with all its evils. For instance, your article “E[ur]A[asianism] and the USSR” (Evrazia, N 35) was translated for me by an extremely intelligent young Russian. I said to him: “Well, what do you think of it?” His reply was: “It is what they might have written in Moscow; only it is about twelve years out of date and it is not so brightly written.” That is not, I am sure, the impression that you wanted to create; but it is the impression (as I hear from many sides) that has been actually created, with most disastrous results.
To illustrate a little of what I mean from this article. It applauds the Marxist-Leninist tradition – without excluding the vile features which have been so prominent in it. It sneers at political democracy, forgetting that it used to be a principle of E[urop]A[sianism] that countries were best served by their native institutions, and that one country or continent should not impose its own institutions on another; as well as the fact that Western democracy has long been steadily and successfully improving labour conditions of all kinds, and resolutely and skillfully organizing peace since the war, and so on – in striking contrast to the poverty and terrorism of the Soviet Union. It approves class warfare – a principle fundamentally opposed to the command that we should “love our neighbours as ourselves”. It praises the “cultural pioneership” of the Soviet Union; a culture which notoriously limps along in the fetters of Marxian theory, instead of marching freely towards Truth. These are merely samples of the writing I hold to be mischievous. I fully realize that your meaning is often better than your words; but unfortunately it is the words that count, for from them follow results, and those have proved disastrous.
May I also say a word about the way in which the affairs of E[urop]A[sianism] have been conducted in general? I do not think it is possible for any party to succeed so long as its members fail in consideration for the views and feelings of one another. It is impossible for a party to remain strong and united, if, with pontifical infallibility one leader persists in pushing his views without regard to the criticisms of his colleagues; if another hastily rushes into schism; if this, that and the other man or body is to be excluded, because their views do not quite tally with one’s own; if expenses are to be incurred without regard to ability to meet them; if there is to be no loyalty to party leaders. And so on. The Englishman is brought up to play team games, with the consideration for others and the sacrifices of himself which these necessarily involve. Will not E[urop]A[sianism] in future be better served by a good deal more of the team spirit on all sides?
There is a further point, recently revealed in all its fullness: the Marxian theories are now happily out of date; those to whom the articles were intended to appeal (I have it from sources outside E[urop]A[sianism] as well as inside) repudiate the theories they expound, and are looking for something better and newer.^[85] Is not this our opportunity? Do not the original principles of E[urop]A[sianism], if sympathetically presented, just meet the case? These principles clearly distinguish between what in the present system we consider to be good, and what bad. I believe that, if we act boldly upon these lines, E[urop]A[sianist] principles, by filling the void left by the repudiation of Marxian principles, will give new men and the younger generation in general just what they need and are looking for, and will eventually carry all before them.
Have we not tended to forget that E[urop]A[sianism] is fundamentally spiritual, and that, though we may speak persuasively, we must not compromise that fact?^[86] As the Gospel puts it, we cannot serve God and Mammon. Even though Marx has a better side (“There is some soul of goodness in things evil”), it is to Christ, not to Marx, that we want to lead the Russian people; and it is the Gospel, not the Communist Manifesto, that will satisfy the needs of which they are now so conscious. It was by a religious appeal that Russia was freed both from Mongol and Polish yoke; and, while allowing for difference of methods, we ought to remember this, as well on the ground of statesmanship as on that of religion.
It may be that at this stage I stand too far upon one side, and you too far upon the other; the new Programme may be too Marxian for me, and not Marxian enough for you. It remains to be seen. If this should be so, neither of us (fortunately) is left without resource. The world contains many things besides politics; in particular, you and I are both devoted to art – you especially to music, I to poetry. If I stand aside, it will be without bitterness; I shall still try to serve E[urop]A[sianism], though outside the organized movement.^[87] Let us best serve the world in the way we best can.
I have written with great frankness, not seeking to minimize our differences. Let me end with the pleasure of thanking you again for your kind words about what I have tried to do, and by renewing my expression of friendly feeling. I hope we shall meet when you come to London, or I to Paris.
Yours very sincerely,

HM Spalding