В этом номере Ab Imperio мы продолжаем публикацию серии материалов в рамках проекта “Искусство написания истории империи и нации”. Этот проект посвящен обзору состояния постсоветской историографии в бывших республиках СССР с точки зрения освещения проблемы имперского и национального прошлого. Рассматривая процесс конструирования прошлого и его исторических границ, публикуемые материалы стремятся поместить работы историков как в диахронный, так и в синхронный контекст интеллектуальных традиций, канонов национальной идентичности и современного нациестроительства. Нынешний номер представляет вниманию читателей дискуссионный форум, посвященный проблемам, дилеммам и парадигмам украинской национальной истории и исторической профессии в современной Украине. Редакторы AI надеются, что этот форум с особой наглядностью продемонстрирует всю сложность написания национальной истории и определения позиции современных историков по отношению к имперскому прошлому.
Признание редакцией AI центральной роли украинской истории для новой дисциплины – изучения империи и национальностей на постсоветском пространстве – проявилось уже в публикации перевода статьи Марка фон Хагена “Имеет ли Украина историю?” в самом первом номере журнала.^[1] С появлением работ А. Каппелера, А. Миллера и М. фон Хагена, украинская проблематика утвердилась как один из “видных национальных вопросов” в российской империи (по выражению Р. Пирсона) и стала “исследовательской лабораторией” для испытания гипотез о природе российского имперского государства и общества. В отличие от польского (тоже “видного национального”) вопроса, “украинский случай” представляет более сложную проблему для исследователей российской имперской истории: границы украинского нациестроительства были менее четко очерчены и зачастую смешивались с конкурирующими русским и польским национальными проектами. Множественность идентичностей еще более усложнялась присутствием сильных региональных традиций (особенно в восточных частях современной Украины), преимущественно крестьянским ферментом нациестроительства и историческим наследием пограничной территории, на которой соседствовали католический, православный и иудейский миры. Все это сделало необходимым рассмотрение религиозного аспекта различных концептуализаций украинской нации, а также учет культурной, лингвистической и религиозной близости крестьянского населения Галиции в Австро-Венгрии и в юго-западном крае Российской империи, на которую настойчиво ссылались украинские нациестроители и озабоченные судьбой многонациональной империи бюрократы. Совокупность вышеперечисленных факторов, влиявших на процесс украинского нациестроительства, свидетельствует о необходимости комплексного и сравнительного исследования истории империи и нации в макро-регионе континентальных империй.
Растущий интерес западных исследователей, еще недавно именовавшихся “русистами”, к украинской истории убедительно демонстрирует потенциал национальной истории в деле диверсификации и обогащения истории империи. Национальная история обращает к многонациональному составу имперского общества, позволяет взглянуть на историю империи “снизу” и таким образом выявить механику имперского управления “сверху донизу”, а также повседневное взаимодействие в социально, культурно и этнически гетерогенном пространстве. Приведем лишь несколько историографических примеров: работа З. Когута (“Русский централизм и украинская автономия: поглощение Гетманата империей, 1860-1830-е гг.”) расширила наше понимание эволюции российской имперской государственности; недавно основной тезис этой работы получил развитие в теории “трех ядер” российской государственности К. Мацузато.^[2] Работа Д. Сондерса (“Украинское влияние на русскую культуру 1750-1850”) обогатила наши представления (во многом следуя тезису П. Н. Милюкова) о культурных взаимодействиях и взаимовлияниях между имперским ядром и окраинами.^[3] Исследование А. Миллера (“'Украинский вопрос в политике властей и русском общественном мнении”) стало попыткой взглянуть на дилемму русского нациестроительства с точки зрения русско-украинских отношений.^[4]
В той же мере, в какой украинская история меняет перспективу восприятия истории Российской империи, “новая имперская история” предлагает широкие возможности для контекстуализации нашего понимания превратностей нациестроительства, сложносоставных идентичностей и разрывов в национальной истории. Находясь в диалоге с национальными историями, “новая имперская история” предлагает альтернативные пути концептуализации гетерогенного исторического опыта. Очевидно, что в своеобразной постсоветской ситуации, воспринимаемой как освобождение из “тюрьмы народов”, национальная история отождествляется с историей “снизу”, что является прямой противоположностью западноевропейскому пониманию национальной истории как доминантного дискурса насилия, исключения и замалчивания (достаточно вспомнить проект П. Нора “Места памяти”, ревизионистским пафосом которого была историзация памяти и раскрытие значения историографии как агента конструирования памяти). Однако даже в восточноевропейском контексте национальная история порождает мастер-нарратив, который проводит слишком жесткие эксклюзивные границы и, выстраивая прогрессивную карту развития нации, вытесняет гетерогенность прошлого. В этом смысле понятие “империалистическая историография” утрачивает свое аналитическое значение, поскольку и схема русской истории (в отличие от более ранних историографических экспериментов с российской историей И. Г. Георги и даже Н. М. Карамзина), и этно-популистские исторические каноны нерусских национальных движений строятся на той же романтической, а позднее – позитивистской трактовке истории как эволюции единого национального тела.^[5] Оптика национальной истории затрудняет рассмотрение таких феноменов, как диаспорные, перемещенные или нетитульные (в соответствии с логикой нациестроителей) группы. Наиболее наглядный пример такой группы на западных окраинах империи – евреи. Национальная история также исключает из рассмотрения протонациональные идентичности, которые, особенно в Восточной Европе – регионе запаздывающей и неполной модернизации, формировались на основе региональных, сословных и конфессиональных маркеров и не имели безусловной связи с национальным языком, территорией и национальным прошлым. Национальная история не подразумевает и изучения того, как империя стимулировала нациестроительство нетитульных групп через политику сохранения и даже усиления традиционных институтов и обычаев, либо в ходе сознательных геополитических усилий по уравновешиванию конкурирующих национальных проектов. Наконец, из поля нациеориентированной оптики анализа ускользают супранациональные идентичности, которые формировались в результате совместного проживания населения в полиэтничных регионах империи, или в ходе воплощения в жизнь социальных и политических практик имперского гражданства.
Таким образом, “новая имперская история” является эклектическим и историографически зависимым методом, который использует “реабилитирующие” подходы национальной истории, но дополняет их более инклюзивным анализом взаимоотношений между регионом, нацией и империей, между социальной и национальной идентичностями. Она стремится учитывать макрорегиональные характеристики исторического процесса, обращая особое внимание на роль государства в стимулировании и регулировании социальных и культурных процессов, что адекватно отражает относительно большую роль государства в восточноевропейской истории. “Новая имперская история” предлагает многомерную систему оценки поливалентного воздействия модернизации в этом регионе, своеобразие которого привело к специфическому смешению модерных и домодерных социальных идентичностей.^[6] “Новая имперская история” – это также “археология” знания об империи, понимаемая в духе постструктуралистской фуколдианской парадигмы, подвергающей деконструкции базовые и нормативные идеи социальных наук.^[7] Несмотря на отсутствие консенсуса по вопросу о применимости фуколдианских подходов к российской имперской истории, огромен потенциал данного метода для ревизии недавно сформировавшейся ортодоксии в оценке Российской империи как политического, культурного и социального пространства, четко поделенного по национальным – и только национальным – линиям. Археология знания об империи создает интеллектуально богатую почву для историцизации процессов национальной аппроприации комплексного прошлого в полиэтничных регионах и имперских городах (Санкт-Петербурге, Варшаве, Одессе, Вильно, Киеве, Баку и т.д.). Именно археология знания об империи позволяет восстановить палимпсест социальных идентичностей (региональных, конфессиональных, сословных), которые обычно встраивают в телеологию строительства нации. Она же делает возможным контекстуализацию процесса конструирования национального прошлого через историографию как целенаправленное действие и часть политической борьбы.
Именно этот последний аспект постструктуралистского модуса написания “новой имперской истории” заслуживает особого внимания. Довольно часто понятие “имперская история” воспринимается как попытка толкования или даже возрождения политического пространства через отрицание национальных разделений в диахронической перспективе – разделений, на которых основаны все антиимперские национальные историографии.^[8] Подобное восприятие явно указывает на позитивистские и марксистские основания методологических принципов постсоветской историографии, на неспособность многих профессиональных историков дистанцировать собственное научное исследование от политического дискурса. Это, в свою очередь, иллюстрирует своеобразие политического языка национализма в Восточной Европе (на данной стадии его развития), который определяется образами национального прошлого, а не, скажем, правоведческими дискурсами. Присутствует здесь и традиционная парадигма исторического знания, незатронутая новаторскими течениями “истории снизу”, микроистории, постструктуралистской антропологии, устной истории, другими словами – критическими и демократизирующими течениями внутри марксистской и постмарксистской мысли. В рамках традиционной исторической парадигмы история безгосударственных народов (какой бы далекой и неоднозначной не была искомая государственность), не имевших аристократических корней и элитарной культуры, воспринимается как не совсем легитимная, ибо базируется на якобы недостаточно богатом национальном историческом опыте. Подобное отношение профессиональных историков часто перерастает в мифотворчество и, что еще более важно, перечеркивает потенциально плодотворные направления анализа национальных, супранациональных и ненациональных аспектов исторического процесса в империи. Формируя дисциплину “новой имперской истории”, издатели AI надеются, что она не станет полем битвы “слов, превращенных в штыки”. Нам видится динамичная область научных исследований и теоретической рефлексии, особенно важной в ситуации, когда вопросы межэтнических отношений и имперского наследия становятся все более актуальными и болезненно чувствительными..
По мере того, как проект “новой имперской истории” оформлялся на страницах AI, издатели осознавали важность критического рассмотрения национальных историографий и соответствующих им канонов национальной идентичности. В той же мере, в какой империя является пространством взаимодействия, “новая имперская история” представляет собой диалог между различными интеллектуальными традициями – диалог, помогающий историкам лучше представить комплексную природу национальной и имперской истории. Важность “украинского случая” в истории Российской империи и сложность налаживания плодотворного диалога между российскими и украинскими историками побудили нас организовать настоящий форум по украинской историографии. Это решение также определялось тематическим фокусом номера, посвященного политическим и экономическим миграциям, ссылке и изгнанию. “Украинский случай” особенно ярко высвечивает специфику интеллектуального производства в эмиграции и диаспоре и его воздействие на развитие постсоветской историографии.
Материалы форума не ставят задачу затронуть все аспекты политики идентичности и историописания в Украине. Они, скорее, выявляют ключевые проблемы и дискуссии, которые формировали историческую профессию и дискурсивное производство национального прошлого. Ярослав Грыцак предлагает обзор институционального и концептуального развития украинской историографии, которую он рассматривает в свете модернизации исторических исследований и профессионального сообщества, диверсификации исторической методологии и становления национальной парадигмы интерпретации прошлого Украины.^[9] Тот факт, что в постсоветской Украине процветает этнопопулистский канон украинской истории XIX века, дает Грыцаку повод для критического рассмотрения оснований национальной парадигмы и постсоветской аппроприации наследия национальной историографии. Грыцак отвергает упрощенную и примордиалистскую интерпретацию национального историографического канона и реконструирует его комплексную историю как историю альтернативных подходов к национальному прошлому. По мнению автора, такое многофакторное и контекстуализированное прочтение национальной историографии вместе с пересмотром и обогащением исторической методологии создаст новые основания для национальной истории. Она станет более восприимчивой к комплексной природе украинской истории, к ее восточноевропейскому и имперскому контекстам. Статья Георгия Касьянова разбирает феномен, названный им “нормативной историографией”, – своеобразный синтез этнопопулистского исторического канона, советского наследия и постсоветских научных и политических дискурсов. В статье анализируются причины трансформации альтернативного и оппозиционного канона идентичности (раннюю – перестроечную – стадию развития которого рассматривает Грыцак) в доминирующий модус восприятия украинского прошлого. Касьянов настроен более критически к национальной исторической парадигме, отмечая ее ограничения. Указывая на новейшие работы Я. Грыцака и Н. Яковенко как на высшую точку национального историописания в современной Украине, Касьянов призывает к критическому анализу национального канона, который, по его мнению, позволит сформулировать новые альтернативные парадигмы для украинской исторической науки. Наталья Яковенко обращается к истории украинской исторической мысли, делая особый акцент на историографическом тропе пограничности Украины между Востоком и Западом. Яковенко прослеживает развитие этого концепта (и его политические импликации) в советский период и его влияние на символическую географию Европы в целом. Она обращает внимание на то, что в ходе историографического развития “фронтирность” Украины переместилась к европейскому локусу, что, по мнению автора, уменьшило потенциальные возможности концепта Украины “между Востоком и Западом”: с ориентацией преимущественно на “западный” локус стало сложнее преодолевать экслюзивные границы национальной истории и создавать сбалансированный и компаративистский нарратив украинского национального прошлого. Томас Прымак и Андрей Заярнюк анализируют развитие украинской историографии и парадигмы национальной истории в контексте развития украинской диаспоры, а также неоднозначное влияние диаспоры (отмеченное также Грыцаком и Касьяновым) на историографическую ситуацию в постсоветской Украине.