Книга Светланы Бойм “Общие места: Мифология повседневной жизни” была написана по-английски и издана в Америке почти 10 лет тому назад. Рецензировать ее содержание не совсем своевременно. О монографии известного культурного антрополога из Гарвардского университета писалось неоднократно. Сами отклики на нее могли бы послужить материалом для отдельного обзора. Книга принесла автору популярность в славистических кругах и с той стремительностью, с которой нынешняя современность превращается в архив, вошла в интеллектуальную историю постсоветского десятилетия.
Между тем на родине автора, эмигрировавшего в далеком и тревожном олимпийском году, “Общие места” до последнего времени были известны узкому кругу гуманитариев, ориентированных на американскую и европейскую славистику. Русский перевод – отдельная и чрезвычайно любопытная история, сюжеты и развитие которой далеко не так ясны, как может показаться на первый взгляд. Вряд ли можно с определенностью сказать, где на бескрайних просторах Отечества есть место для культурологических исследований Восточной Европы, которые совсем недавно (когда рубль был меньше, но тверже, сахар слаще, а соль солонее) носили славное имя советологии.
Есть очевидная опасность не найти в этой книге интеллектуального интереса, определив ее в этнографические этюды. Вежливо согласиться с тем, что “раша-из-вери-бизарр-энд-бьютифул”, и утвердиться во мнении, что эти иностранцы вечно напридумывают проблем на голом месте. Повседневная жизнь далеко не всем напоминает театр, быт на отдельных участках фронта продолжает отчаянное сопротивление, и все эти особенно русские черты – изнутри культуры либо однократные эпизоды, либо и вовсе пустяки. Имея дело с другой культурой, так легко попасть впросак… Судя по первым рецензиям, “Общие места” принимают без особого восторга. Ян Левченко с суровой гендерной безысходностью дал категорически отрицательную оценку на www.russ.ru. Илья Утехин на страницах “Критической массы” несколько раз поймал автора на ошибках, но журить не стал, поскольку эссе не такой строгий жанр, как научная работа. Приговор был суров, но помилование объявили незамедлительно.
Книга Бойм предлагает иной ретроспективный взгляд на недавнее советское прошлое. Эта версия вызывает возражения не только в силу другого опыта, на котором основывается авторская точка зрения, но и своей историчностью – принадлежностью к эпохе романтизированной демократии. Повседневность, о которой идет речь, если и осталась, то как атавизм десятилетней давности (советский дизайн, коммуналки). Общие места, описанные Бойм, сегодня смотрятся в стиле ретро (коммунистические лозунги, духовность русской культуры, графоманские маски в концептуализме, стеб). Хиты Бутусова, бестселлеры Пелевина, “Брат-2”, блеск и нищета Рунета – эпизоды движения от романтики к прагматике, подытоженные несколько лет назад, в том числе на страницах спецвыпуска “Художественного журнала”. В течение последних лет произошли изменения, которые ставят под вопрос описание 1970-90-х с помощью постструктуралистской культурологии. В ситуации ретроспективного переживания недавних революций и путчей современность изменяется за считанные годы. При взгляде на фотографии, иллюстрирующие книгу, представляется, что русская версия только выиграла бы, если бы в ней был сделан акцент на историчность материала. Мифология повседневной жизни в данном случае по праву может быть названа исторической мифологией.
Культурный перевод, особенности которого бегло обсуждаются в предисловии к русскому изданию, оказывается далеко не проходной проблемой, но точкой пересечения важных вопросов. В несовпадениях метода и повседневности, спешащей к новым переменам, содержатся существенные для интеллектуальной работы сюжеты. Изменения, внесенные в русскую версию, незначительны. Сокращена теоретическая часть, добавлена заключительная глава, плюс мелкие доработки и дополнения. Перевод не адаптирует оригинал к особенностям русского академического письма или интеллектуальным жанрам 1990-х, сложившимся под влиянием журналистики и смешения дисциплин. Казалось бы, в ситуации, когда Академия 10 лет как приказала долго жить, границы между сферами гуманитарного знания размыты и новые институции только налаживаются, возможны и “Общие места” Бойм. Тем не менее, есть обстоятельства, препятствующие соседству в этом контексте критики модернистской повседневности Беньямина и остранения Шкловского, возведенного в язык сопротивления власти. Оба автора сегодня перечитываются критически в рамках истории идей, эпистемологического анализа и разных версий историзации. Применять их идеи как рабочий метод станет возможным тогда, когда это повторное прочтение завершится новой концептуализацией. Нечто похожее происходит с интерпретацией другого важного для Бойм автора: серия выставок и изданий обозначила попытку нового истолкования как культурной мифологии, так и поздних идей Барта. Еще один ключевой для “Общих мест” прием – история понятий Козеллека, – напротив, только входит в русскую моду. Метод Бойм, органично выросший из левой критики накануне падения Берлинской стены, сегодня представляется несколько разбалансированным.
Беньямин и Шкловский – случаи последовательной борьбы с Академией. В Америке 1980-90х их эссеистика послужила прототипом нового академического стиля. Пафос сопротивления, стоящий за этими именами, сложно разделить в ситуации отсутствия колосса Академии или богатого рынка интеллектуальных предложений. Здесь же кроется другое непонимание: сложно представить себе русскую левую идеологию, сопоставимую с западным левачеством, принадлежность к которому неоднократно подчеркивается в книге Бойм. Коммерциализация этих идей, их ангажированность художественными институциями, их нарочитые декларативность и догматизм, то и дело оборачивающиеся скандалами, дискредитируют возможность существования подобного движения как реальной силы, а не соседства пенсионера с радикальным художником. Трагедия бедняков из южного Лондона, с жестоким натурализмом рассказанная Майком Ли, для многих в России не более чем экранный кунштюк, обесцененный предмет изображения, досадное отвлечение от “оптимизации жизни”. В конце концов, опыт утопии – травма с давней историей. Об этом в эссе и “Записных книжках” не раз размышляла кумир нескольких поколений современных интеллектуалов Лидия Гинзбург. Сегодняшний взгляд на опыт революции во многом совпадает с историческим ракурсом специалистов по XIX веку. Вместо утопии и романтики в центре внимания здесь находятся критика – например, книга Маркса «18 брюмера Луи Бонапарта».
“Общие места” Бойм интересны как иная ретроспективная версия советского опыта. Разве что ленивый не высказался о вчерашнем дне, внезапно ставшем далекой историей. Повседневность здесь не привлекала столь пристального внимания, как в монографии гарвардского антрополога или книге других эмигрантов третьей волны, Вайля и Гениса, “60-е. Мир советского человека”. Ретроспективные версии, созданные извне, ставят этот незаметный “простому русскому глазу” материал во главу угла. Чтение книги создает возможность остранения культуры обыденности. Опыт эмигранта, регулярно посещающего изменяющуюся родину, воплощается в жанре культурно-антропологического путешествия. Идея межкультурной непереводимости – одна из предпосылок, без которых эти путешествия никогда бы не состоялись. В противном случае стоило бы ограничиться знакомством с рекламой туров. Как французское “un chez-soi ” или “русская искренность”, “Common Places” Бойм в свою очередь непереводимы. Они убеждают нас в том, что искаженное изображение гораздо интереснее зеркальной копии.