Годовая тема “Грани и границы империи” естественным образом выдвигает проблематику русского национализма в центр дискуссий о характере Российской империи/СССР, т.е. о динамике развития многонационального общества и государства, по отношению к которым русский национализм позиционирует себя как “центр”, а русская нация – как титульная, или государствообразующая. Относительно недавно критике подверглась исходная посылка “руссоцентричного” подхода, предполагающая, что Российская империя и Советский Союз являлись (с известными различиями) русскими национальными государствами. С “открытием” многонационального характера российской империи была осознана важность изучения взаимоотношений между империй и нацией, а проблематика русского национализма, потеряв исключительность привилегированного нарратива, с помощью которого описывался исторический опыт России, приобрела новую актуальность. Возникло видение русского национализма как одного из “действующих лиц” на пространстве имперской истории. Играло ли это “действующее лицо” центральную роль в истории империи на разных ее этапах? Сложилась ли на пространствах России/Советского Союза русская нация с единым самосознанием и чувством собственной миссии (в том числе и миссии цементирующего, центрообразующего элемента в империи)? Как сказалась на русском национальном проекте (проектах?) необходимость конкурировать с имперским проектом и с национальными проектами имперских меньшинств? Был ли русский национализм государственной идеологией? Как современная политическая ситуация влияет на ретроспективное изучение русского национализма? Считают ли современные историки нужным и возможным перейти от более традиционной трактовки русского национализма как правой идеологии или официальной политики к исследованиям русского национализма как системы культурных и политических практик и дискурсов, позволявших “вообразить” русскую нацию?
Очевидно, что решение этих вопросов невозможно без учета современных теорий национализма. Однако, будучи сформулированы на материале истории Западной Европы (известное исключение составляет работа М. Хроха), они исключают из рассмотрения важные измерения русского национализма, связанные с его существованием в контексте континентальной империи и европейской периферии. Созданные на западноевропейском материале теоретические модели позволяют выявить политическое измерение национализма, которое оказывается предпосылкой существования либеральной демократии. Они же подчеркивают связь нациестроительства с модернизацией, т.е. с процессами создания горизонтальных связей и гомогенного языкового и культурного пространства. Таким образом, используя потенциал “западных” моделей, мы получаем возможность объяснить слабость русского национализма (как следствие социально-экономической и политической отсталости России), а в наиболее радикальной версии структуралистского подхода русский национализм становится историческим “фантомом”, производным от имперской политики, не имеющим оснований в социальных институтах и политических традициях российского общества. Парадоксальность результатов применения структуралистского подхода заключается в невозможности контекстуального объяснения природы и силы русского национализма, который революционизировал отношения между государством, обществом и нерусскими национальностями в поздней Российской империи и оставил в наследие Советскому Союзу возможность идентификации с русской национальной культурой и национальным нарративом русской государственности.
В этом смысле перед историками русского национализма, обращающимся к этой проблематике сегодня, в постструктуралистскую эпоху, открываются перспективы творческого осмысления парадоксов русского национализма и его контекстуализации. Учитывая определенный дефицит “модерности” в истории России, современный этап в развитии теорий национализма является особенно плодотворным для выявления специфики русского национализма: мы имеем в виду поворот от классических модернистских (и онтологических) представлений о нациях как реально существующих социальных и политических телах к изучению национализма как системы дискурсов и практик, которые оформляют и меняют социальные отношения в пространстве национального. В результате этого поворота фиксация на структурных предпосылках нациестроительства и либеральных трактовках национализма ослабевает и у историка появляется возможность творчески подойти к вопросу о формировании наций вне западноевропейского контекста, частью которого является Россия.
Соответственно, исследовательская задача формулируется по-новому: какие культурные тропы и политические практики определяют концепцию национального и участвуют в формировании национальной идентичности? Появляется возможность правомерно говорить о наличии разных концепций русского национализма, анализировать их борьбу за право представлять русскую нацию, концептуализировать важные для российского контекста точки разрыва и бифуркации национальных канонов. В конечном счете, этот подход позволяет уйти от спора между модернистами и критиками модернистской теории формирования наций (Дж. Армстронг, А. Смит), ведь дискурсы, реконструируемые в интертекстуальном пространстве, по определению оказываются содержательно связанными с семантикой домодерных эпох.
Статьи, представленные в настоящем номере AI, объединены интересом к анализу различных канонов и тропов русского национализма, т.е. исторически возникавших общих культурных и идеологических рамок (хронологически материалы охватывают период от допетровской Московии до начала ХХ века), в которых “воображалась” русская нация и которые определяли социальные и политические практики российской монархии, бюрократии, общества и его интеллектуальной элиты. Авторы статей по-разному решают общую проблему вычленения проблематики русского национализма из контекста имперской истории. С некоторой долей условности и абстракции мы можем выделить три парадигмы, представленные в настоящем номере: первая исходит из того, что русский национализм, в силу специфики политической истории России, оказался тесно связанным с империализмом и что процесс нациестроительства невозможно вычленить из процесса строительства империи. Другая точка зрения, наоборот, настаивает на неразвитости и подавленности национальной идентификации русских из-за преобладания имперской ориентации в формировании российского государства. Третья, компромиссная, точка зрения рассматривает русский национализм как модерный феномен, развивающийся в контексте многонациональной империи и противостоящий имперской идеологии и вызовам нерусских национализмов. Объединение всех трех парадигм под обложкой одного тематического номера журнала плодотворно уже потому, что показывает ограниченность видения русского национализма в единственном числе, заставляет задуматься над множественностью и нелинейностью процессов “поиска центра” и демонстрирует необходимость учитывать различные исторические факторы и прежде всего – империю, которые определяли исторические границы русского национального проекта.
Свою основную редакторскую задачу в этом номере мы видели в том, чтобы максимально представить различные каноны и практики русского национализма, их сменяемость, взаимозависимость и обусловленность внешними факторами. Виртуальный “круглый стол”, открывающий историческую рубрику, дал авторам журнала возможность поразмышлять над теоретическими и методологическими вопросами изучения русского национализма и попытаться очертить его “центры” – как в терминах геополитических (имперские окраины – имперский центр), так и в терминах символических (например, икона как локус русского национального самосознания).
Методологическая рубрика задумана как вариант “генеалогии” критической рефлексии о русском национализме в рамках российской и западной научной традиции. Она открывается репринтом практически забытой (последняя публикация – 1938 год) работы видного историка России А. Е. Преснякова (введение в инновационный курс лекций, прочитанный в 1907-1908 гг.). Находясь под влиянием политических споров рубежа веков о природе российского государства – национальной или многонациональной – Пресняков критически анализирует традиционную “схему русской истории” как инструмент конструирования национального прошлого. Сформулированная в основных своих чертах в XV веке и сохранившаяся, практически, до начала ХХ в., эта “схема” отражала политические интересы своих создателей, стремившихся провести прямую линию наследования от Киевской Руси в имперский период (в более поздний период она стала формой существования русской национально-государственной истории). Пресняков указывает, что магистральная “схема русской истории” оттеснила на обочины альтернативные варианты развития Руси. Серьезно воспринимая вызов, брошенный украинской историографией (М. Грушевский) доминирующей “схеме”, он призывает к критическому переосмыслению категорий нации/народа/национальности, а также к пересмотру Киевского периода вне контекста “национальной истории”, подчеркивая множественность и альтернативность исторического опыта и необходимость децентрализовать русский исторический нарратив.
Следующий за работой Преснякова русский перевод статьи Р. Пирсона “Привилегии, права и русификация” (оригинальная публикация – 1989 г.) ставит вопрос о трансформации империи под воздействием вызова русского национализма, увязывая, таким образом, национальную и имперскую проблематику. Пирсон отмечает, что, несмотря на имперское “поведение”, Российская империя, модернизируясь, все активнее воспринимала себя в качестве национального государства. С точки зрения Пирсона, политика русификации определялась структурными социальными изменениями и была частью модерного русского национального проекта, основанного на конфессиональном, лингвистическом и территориальном определении нации. Несмотря на столь определенную позицию, Пирсон предлагает детальный и нюансированный анализ особенностей русского национализма, источник которых он видит в своеобразии самодержавного устройства и невозможности в его рамках сформулировать концепцию прав титульной нации.
Завершает методологическую рубрику интервью с Бенедиктом Андерсоном – пожалуй, единственным автором классической теоретической работы в области изучения национализма, который использовал примеры из истории Российской империи для метафорического обозначения типа модерного национализма, спонсировавшегося имперским режимом и отвечавшего на вызовы модернизации “официальным” национализмом. “Воображаемое сообщество” и его интерпретации в позднейшей историографии, проблемы изучения национализма в имперском контексте, собственное видение дисциплины изучения наций и национализма – все это и многое другое, о чем рассказал нам Бенедикт Андерсон, заставит современных историков, “модернизирующих” проблематику русского национализма, еще раз задуматься о генеалогии и бытовании концепций и подходов, которые сегодня воспринимаются как “данность”, как научный арсенал, потерявший непосредственную связь с теми, кто его создавал.
Наконец, в этом номере мы проанализировали новейшую российскую историю взаимоотношений концепций “национального” и “имперского”. Речь идет о новой для постсоветской России формуле “либеральной империи”, предложенной А. Б. Чубайсом в качестве предвыборного лозунга. В этой формуле причудливо сочетается национальная оптика восприятия современной России и имперские тропы, которые придают русскому национализму искомую легитимность.

Редакция Ab Imperio:

И. Герасимов
С. Глебов
A. Каплуновский
M. Могильнер
A. Семенов