История национального самосознания в России во многом отличается от опыта народов и государств Западной и, отчасти, Восточной Европы. Эти отличия особенно заметны, когда речь идет о периоде с середины ХV века до петровской эпохи. Вообще в Европе национальное самосознание складывалось из нескольких компонентов: чувства общности территории, народности, государственности (в большинстве случаев – династической) и, в некоторых странах – веры (в значении конфессиональной принадлежности). Так, в Испании король имел под своей властью Нидерланды, южную Италию и Франш-Конте, а сама Испания состояла из Кастилии, Наварры, Валенсии, Арагона и Каталонии – каждый регион со своим языком, местными законами и часто – с местными кортесами. В такой ситуации монархия и католичество неизбежно должны были составить ядро национального сознания. В более монолитной Франции, где иноязычных провинций (Бретань, Фландрия, Беарн) было меньше, сильно развитый провинциальный патриотизм также породил представление о том, что Франция – это государство определенной династии, потомков Капетингов. Ренессанс повсеместно возбудил интерес к изучению первобытного состояния разных народностей и тем самым уменьшил в самосознании удельный вес государственного элемента в пользу народности, но не уничтожил его. В некоторых странах Реформация выдвинула религию на центральное место (Голландия) или укрепила ее значение (вновь Испания) в народном самосознании.
Структурно, русское национальное самосознание отличалось от сознания западноевропейских народов относительной слабостью роли народности и территории. Конечно, русские знали, кто они и где живут, но когда писали о своей стране, то описывали, главным образом, подвиги благочестивых православных монархов. Национальная концепция русских была преимущественно династической, но сформировавшейся под влиянием учения Православной церкви.
На протяжении полутора столетий историки практически единодушно считали и продолжают считать Православную церковь оплотом и чуть ли не главным создателем русского национального самосознания. То, что в XVI-XVII вв. русские считали православие важнейшим признаком их национальности, безусловно, правильно. Другой вопрос – каково было влияние церкви и ее учения на развитие концепции (или концепций) “русскости” в то время. Россия XVI-XVII вв. была единственной независимой православной страной, отличаясь не только от балканских стран, находившихся под властью Османской империи, но и от православных “русинов” Великого княжества Литовского. Греки, румыны и русины сумели сохранить свои церкви и монастыри, некоторые традиции церковной культуры тоже сохранялись и даже развивались, но все же исторический центр православия – не только культуры, но истинной веры – перестал существовать. Как и следовало ожидать, русские выдвинули этот факт в центр своего группового самосознания, но в каких формах?
Долгое время историки утверждали, что после падения Константинополя в России укоренилось представление об исключительности православия русских, отличавшегося от православия греков, находившихся под властью Оттоманов, и православия русинов Великого княжества Литовского.^[1] По этой схеме, русские до патриаршества Никона якобы игнорировали своих православных собратьев, давая милостыню греческим монастырям и церквам, но избегая серьезных духовных контактов с ними. На Руси с сомнением воспринимали чистоту веры православных выходцев из Великого княжества Литовского и заставляли их перекрещиваться. Деятельность таких известных личностей, как, скажем, Максим Грек, изображалась как яркий, но нетипичный эпизод.
Исследования последних лет во многом пересмотрели эту точку зрения, явно отражавшую государственно-церковную политическую идеологию России ХIХ в., созвучную некоторым идейным течениям того времени, таким как славянофильство и панславизм, враждебно смотревшим на тогдашнюю политику Греции и греческой церкви на Балканах (вопрос о болгарском экзархате и тому подобное). Историки показали, что православная церковь России на протяжении всего периода с 1453 г. до ХVIII в. сохраняла связи и с литовской Русью, и с балканскими народами (главным образом, с греками) и способствовала формированию представлений об участии России в международном сообществе православных христиан.
Главным аргументом в пользу идеи исключительной чистоты православия в России являлась пресловутая теория “Москва – третий Рим”, созданная псковским монахом Филофеем в 1520-х гг. Филофей доказывал, что греки отпали от православия (второй Рим “пал”, как и первый) и только Москва еще держится правой веры, хотя грехи русских уже представляют собой серьезную угрозу. Сочинения Филофея стали известны науке уже в 1861-1863 гг., но исторический момент не был подходящим: С. М. Соловьев посвятил Филофею только маленькое замечание и передал знаменитое изречение (“Два убо Рима падоша, а третии стоит, а четвертому не быти”) без всякого комментария. Митрополит Макарий тоже не нашел ничего особенно важного в сочинениях псковского монаха.^[2] Только в 1880-х М. В. Дьяконов и Н. Ф. Каптерев в своих работах обратили внимание на концепцию “Третьего Рима” и она стала быстро распространяться среди более широкой публики.^[3] Владимир Соловьев упоминает ее в своих стихах:

Судьбою павшей Византии
Мы научиться не хотим,
И всё твердят льстецы России:
Ты – третий Рим, ты – третий Рим...

(“Панмонголизм”, 1894, опубл. в 1905.)

По стихам Соловьева видно, что людей Серебряного века привлекала не столько “национальная” сторона учения, сколько скрытые в нем апокалиптические предсказания.
Первое научное исследование посланий Филофея проделал киевский ученый В. Малинин в работах 1882-1901 гг. Он разыскал все известные тогда рукописи сочинений Филофея, опубликовал их и подробно проанализировал. Перед читателем предстал образ интересного и страстного писателя ХVI в., но вопрос о его влиянии на современников с самого первого момента оказался спорным. Сам Малинин признал, что учение Филофея, “теория исторического призвания русского государства”, “явля[ла]сь совершенно исключительною”, но потом провозгласил, что “она так верно воспроизводила общий смысл эпохи, так точно угадывала настроение современников, что... вошла в государственные акты”. Подтверждения последнего высказывания, между прочим, Малинин не предложил, и сто лет разысканий в архивах и библиотеках ничего не обнаружили, кроме грамоты 1589 г. Некоторые намеки на теорию были обнаружены в неофициальных документах: запись в Псалтыри Д. Годунова, вставка в одну позднюю редакцию “Повести о белом клобуке” (конец ХVI в.), еще одна подобная, тоже поздняя, вставка в “Казанскую историю”. Единственным официальным актом, содержащим отсылки к “Третьему Риму”, является Соборная грамота 1589 г. о поставлении митрополита Иова на патриаршество. Но здесь сказано, что “ветхий (= первый) Рим падеся Аполинариевою ересью, второй же Рим, иже есть Константинополь, агарянскими внуки от безбожных турок обладаемъ... великое Росийское царствие, третей Рим, благочестием всехъ превзыде...” В настоящем контексте выражение “Третий Рим” не связано с учением Филофея. Согласно грамоте, Второй Рим не пал, а “обладаем” турками, значит, православие греков еще сохраняется, что было совершенно логично, иначе греческие патриархи не могли бы поставить московского митрополита на патриаршество. Как правильно указала Синицына, эсхатология в грамоте совсем отсутствует. Можно добавить, что “Третий Рим” фактически стал почетным эпитетом без отсылок к теории Филофея. Поэтому неудивительно, что и само выражение, и концепция были прочно забыты до появления печатной Кормчей 1653 г. В это время начинается возрождение идеи в работах Никиты Добрынина (“Пустосвята”), Никанора и других старообрядцев. Их оппоненты не разделяли интерес к Филофею и тема оказалась за пределами главных течений русской культуры на целых два столетия.^[4]
Ввиду почти полного отсутствия следов учения Филофея в памятниках русской культуры ХVI-ХVII вв., почти все западные русисты и многие русские историки (в отличие от русских литературоведов) не склонны придавать теории Третьего Рима центральное значение в истории русского национального самосознания того времени. В этом они опираются на указания Я. С. Лурье сорокалетней давности и на фактические данные, а также, частично, на заключения Н. В. Синицыной и А. С. Гольдберга. Многие приверженцы исключительной важности теории передают ее в версии 1589 г., т.е. без апокалиптического момента, центрального для Филофея.^[5] К тому же русские искусствоведы и историки на Западе нашли в письменности и живописи другой вариант христианского понимания места России в мировой истории – концепция “Россия – новый Израиль” или “Москва – новый Иерусалим”.^[6]
Уже Киевская Русь понималась иногда как новый христианский Израиль (митр. Иларион), но Московскую Русь постоянно и систематически отожествляли с ветхозаветным царством избранного народа. Впервые словосочетание “новый Израиль” встречается в известном послании Вассиана Рыло, архиепископа ростовского, к Ивану III накануне стояния на Угре. Эпитет можно найти также в Степенной книге в связи с завоеванием Смоленска и Казани, во “Временнике” Ивана Тимофеева. Параллели между Россией и древнем Израилем появляются в “Житии царя Федора Ивановича” от патриарха Иова, в Новом летописце (об избрании Михаила Федоровича царем). Начиная с 1547 г. образ Нового Израиля занял свое место в чине венчания русских царей. На стенах Золотой палаты Кремлевского дворца изображали Иисуса Навина и завоевание “земли ханаанской”, а не историю Византии и ее императоров. В конце ХVI века Борис Годунов запланировал новое градоустройство Москвы по образцу Иерусалима, а не Царьграда.^[7] С 1550-х до 1690-х гг. самым значительным обрядом при царском дворе был обряд шествия патриарха на осляти в Вербное воскресенье. До 1656 г. шествие шло из Успенского собора до собора Покрова на рву (Василия Блаженного), точнее, до его придела, посвященного Входу в Иерусалим. Патриарх Никон изменил порядок шествия, открывая его у Лобного места и доходя до Успенского собора. Оба варианта подчеркивали восприятие Москвы как Нового Иерусалима.^[8]
История древнего Израиля была знакома всем русским по стенописи в храмах, иконописи, Псалтыри и другим текстам. Роуленд совершенно правильно отметил, что этот образ по сути своей не мог включить в себя имперскую идею. Библейский Израиль изображался как маленькое государство, совокупность родов и племен со своими царями, вечно в борьбе с могущественными и безбожными империями – Египтом, Ассирией, Вавилоном, наследниками Александра Македонского. Единственная опора евреев – сам Господь Бог Саваоф, конечно, был самым сильным союзником, но лишь при условии сохранения евреями веры в Него в первозданной чистоте.^[9] Отсюда непрекращающаяся похвала совершенного благочестия русских – избранного Богом народа, и равно постоянные обличения несоблюдения русскими обрядов и заповедей. Ассоциация России и древнего Израиля в политическом плане облегчалась славянским переводом титула древнееврейских правителей (мелех) словом “царь”. История древнего Израиля вращалась вокруг дома царя Давида, в истории России ту же роль играли Рюриковичи.^[10]
Новый элемент в самосознании, связанный с династией, пришел не из Ветхого Завета, но как часть новых генеалогических легенд. Как известно, в 1510-20-х годах непризнанный митрополит киевский Спиридон-Савва создал (или в первый раз зафиксировал) легенду о происхождении русских великих князей от римского императора Августа, в то же самое время утверждая, что регалии великого князя Владимир Мономах получил от византийского императора. В отличие от теории “Москва – третий Рим”, эта легенда широко использовалась русскими книжниками. Она перешла в Воскресенскую летопись, Степенную книгу, Государево родословие, ее включили в чин венчания Ивана IV. Эта легенда превращала Рюриковичей – местных князей на северо-восточной окраине Европы – в потомков самых великих царей; он становились равными по “чести и славе” императорам Священно-римской империи, османским султанам и татарским ханам и родовитее польского короля. Титул царя не означал нового обоснования территориальных претензий. В конфликтах и войнах Ивана III и Василия III с Литвой московские князья обосновывали свои претензии тем, что литовские земли являлись их наследством – “вотчиной”. Иван Грозный тоже объявил Казань и Ливонию своей вотчиной. Нововведение заключилась в том, что после 1553 г. русские дипломаты цитировали легенду как аргумент в пользу признания царского титула.^[11] Ни один из царей не постарался оправдать завоевания верховным суверенитетом императора-царя. После 1547 г. цари усиленно добивались признания нового титула, но в дипломатии и в войнах представляли себя то как обиженных вотчинников, то как правителей “Нового Израиля”, сражающихся за православие против неверных.^[12]
Такое понимание места России в мире не менялось до середины XVII-го века. Тема “Россия – Новый Израиль” встречалась в письменных источниках вплоть до 1680-х годов, а шествие на осляти в Вербное воскресенье сохраняло свой статус среди придворных обрядов до конца века. В первой половине века эта тема начинает исчезать из исторических сочинений – из авторов рассказов о Смутном времени только Тимофеев часто упоминает ее. Историков Смуты занимала проблема поведения царя, особенно отклонения – от линии хороших и боголюбивых царей в результате достижения царской власти Борисом Годуновым. Палицын и другие авторы охотно изображали перипетии войны с безбожными “литовцами”, но избегали широких заключений о месте России в мире и молили Бога за успех царя Михаила в борьбе с “латыними и мусульманами”. Зато в духовной письменности тема “Нового Израиля” встречается постоянно, но в новой, уже чисто религиозной окраске. Не только следы концепции, но развернутое ее изложение обнаруживается в сочинениях Ивана Наседки, Антония Подольского и других писателей. Их видение теории “Москва – Новый Иерусалим” подчеркивает правоту русского православия по отношению к протестантам и католикам и в то же самое время обосновывает новые частые контакты с греками и русинами Польско-Литовского государства. Контакты с греками участились после 1589 г., а как раз после Смуты последовали первые попытки исправления церковных книг на основе греческих текстов под руководством архимандрита Троице-Сергиевского монастыря Дионисия Зобниновского. Книги доставили массовым порядком из православных центров Украины и Белоруссии, где киевская митрополия уже создала свою собственную концепцию “Киев – Новый Иерусалим”. Надо сказать, что патриарх Филарет относился к русинам и их сочинениям двойственно: он требовал повторного крещения выходцев из Литвы и даже запрещал ввоз книг оттуда, но церковные полемисты, пишущие под присмотром патриарха, широко использовали литовские рукописи и печатные книги. Литовские книги появились в большом количестве в монастырских библиотеках.^[13] Так учение “Москва – новый Иерусалим” эволюционировало от общей идеи о православной России в борьбе с неверными народами и инославными доктринами до более узкого утверждения ортодоксальности русской церкви.
Появление нового учения сопровождалось изменением отношения к нерусским православным народам. Освящение греком Феофаном Филарета как московского патриарха и последующие обращения к восточным патриархам по вопросам обрядности сделали невозможным огульное осуждение чистоты веры православных греков. Попытки русской церкви выступать в качестве патрона православных украинцев и белорусов тоже создавали препятствия для провозглашения исключительной правоты русского благочестия. Русская православная церковь и Россия все более мыслились как центр и оплот православия в международном масштабе, а не как изолированная крепость, осажденная неверными. Новое понимание роли России проявилось в 1650-х, во время патриаршества Никона. Сама правка церковных книг предполагала оживленные связи с греческим Востоком, и именно в 1649 г. первая партия киевских ученых монахов пришла в Москву. Такое отношение к грекам, конечно, делало невозможной идею третьего Рима, наследника уже “‘павших’ ромеев, но хорошо сосуществовало с концепцией “Россия – Новый Израиль”, особенно в ее богословском варианте. Недаром в это годы Никон строит новый крупный монастырь на Истре – Новый Иерусалим.
Вместе с греческим и украинским клиром в Россию пришли посланники восставшего украинского казачества, настоятельно просившие помощи и готовые за нее пойти “под высокую руку” царя всея Руси. Наконец весной-летом 1653 г. царь Алексей, скорее всего под влиянием Никона, согласился на эти просьбы и послал своего уполномоченного для обсуждения вопроса. Осенью того же года он созвал Земский собор, чтобы объяснить перемену политики, ориентировавшейся со времени окончания Смоленской войны на мир и даже некоторое сотрудничество с Польшей. Собор, конечно, поддержал предложения царя.
Так началась война, продолжавшаяся тринадцать лет и принесшая России победы и поражения на поле битвы. Россия вернула себе Смоленскую землю и включила в свой состав Гетманскую Украину – православную территорию с общими с Россией историческими корнями, но с полупольским-полуказацким политическим устройством и с типичной для католической периферии Европы культурой, построенной на православной основе. Историки двух последних веков оценивали эту войну как войну за Украину и Белоруссию (“Западную Русь”) или за “воссоединение” Украины с Россией. Царь Алексей и патриарх Никон считали иначе. 1 октября 1653 г. на Земском соборе было официально принято решение объявить войну и принять войско запорожское под высокую руку царя Алексея. Длинное объяснение мотивов этого решения представляло собой несколько страниц, на которых перечислялись случаи нарушения польским королем договора с царем, особенно поступки против чести царя и гонения на православие на Украине и в Литве. О “вотчине” русского государя – киевском наследии, и тем более о единстве восточных славян не было сказано ни одного слова. Война шла за честь царя и за веру.^[14] Решение собора не было агитационным документом, предназначенным для несуществовавшей тогда “публики”, – оно служило действительным основанием для дипломатии, включая отношения с гетманом. 6 января 1654 г. ближний боярин В. В. Бутурлин с товарищами пришли в Переяславль и встретились с Хмельницким и войсковым писарем Иваном Выговским. Последние приветствовали русских речью:

Милость де Божия над нами, якоже древле при великом князе Владимире, так же и ныне сродник их, великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всеа Русии самодержец, призрил на свою государеву отчину Киев и на всю Малую Русь милостью своею.

Через два дня после начала переговоров было достигнуто первое соглашение. Бутурлин передал Хмельницкому знамя и тоже произнес речь, где посланник обещал помощь царя в борьбе за веру. Царь пойдет по пути князя Владимира, который утвердил христианство на Руси:

Поразумевает же и се благоверный государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всеа Русии самодержец, яко всемилостивый Бог, хотяй воздвигнути рог христианский и сию землю, скипетр благоверного государя нашего, его царского величества, якоже во времена благоверного царя Владимира и прочих его наследников бысть тако, и ныне чрез ваше тщание соединити.

Бутурлин, конечно, приблизительно знал историю Киевской Руси, но Владимира он упоминает лишь в контексте “воздвижения рога христианского”. Опять ни одного слова о вотчине, несмотря на речь Хмельницкого и Выговского двумя днями ранее. Русские настаивали на понимании войны как борьбы за православие. Подобно Ивану Грозному столетием ранее, они также вдохновлялись примером Владимира, но, в отличие от Грозного, не считали московского царя наследником его владений.^[15]
Позицию украинцев выразил в своих торжественных стихах 1650-60-х гг. Симеон Полоцкий. В “Метрах”, написанных как приветствие царя Алексея при его входе в Полоцк 5-го июля 1656, он писал, что Алексей “от Владимира наследне царствует / Всю дедичным Русь правом обыймует’. Немного позже он восклицает:

Се мы Израил Новаго Завета
през многа лета
В нуждах шествуем. Ты вож Богом даный,
Иди на враги за вси христианы.

Тот же образ встречается в его стихах 1667 г., приветствующих новоизбранного патриарха Иоасафа.^[16]
Итак, в первое время война с Польшей не принесла изменений в русском национальном сознании, которое продолжало вращаться вокруг идеи благоверного царя, покровителя православных во всем мире, идеи династическо-религиозной. Когда война подходила к концу и контакты русского двора с киевскими учеными монахами стали чаще и теснее, новые концепции “национального” стали медленно проникать в Россию.
Новые идеи появились одновременно с заключением мира. 1 сентября 1667 г., когда по традиции провозглашали царевича (Алексея Алексеевича, умер 17 января 1670 г.) наследником престола, Симеон Полоцкий отметил событие написанием обширной поэмы под названием “Орел Российский”. В стихах, с типичной для эстетики барокко фантазией и педантичностью, он развил образ орла, летающего над миром и человечеством, – символ мудрости, света и победы. В поэме русский царь выступает больше всего как борец против неверных, почти во всех случаях – турок. Хотя царь Алексей один раз сравнивается с царем Соломоном, в целом ветхозаветные метафоры отсутствуют. Россия выступает только как земля благоверного царя, точно так же, как в решении собора 1653 г. Но это не все. Симеон добавляет еще один момент, новый для русских, когда восклицает: “Ликуй, Россия, сарматское племя!” Этими словами Симеон привносит в русскую культуру польское учение о древних сарматах как предках славян.^[17] Сарматская тема принесла с собой не только экзотическое для русских название античного племени, но совершенно новый “этнический” момент. Наряду с русским православием, царем и династией, правящей определенной территорией, Симеон вводит “нацию” – славян и их предков. На основе киевского православия сформировалось уже светское понятие.
Симеон Полоцкий был важной фигурой при дворе, имел патронов среди бояр (Богдан Хитрово) и элиты церкви. К более широкой публике обращался Иннокентий Гизель, которому обычно приписывают киевский “Синопсис” 1674 г. – первую историю восточных славян (а не династии Рюриковичей, как в русской Степенной книге), представленную как история России. “Синопсис” вводил в историографию России полный набор ренессансных и барочных легенд о происхождения славян, родоначальником которых являлся шестой сын Яфета – Мосох. Уже в “Повести временных лет” и русских летописях Яфет выступал как родоначальник племен, населяющих Европу, но для Мосоха там места еще не было. Он появляется в польских хрониках и исторических сочинениях в объяснении названия и происхождения Московитов. Автор “Синопсиса” соединил легенду о Мосохе, теорию сарматского происхождения славян польского историка Стрыковского, летописную историю Руси и династии Рюриковичей, чтобы подчеркнуть общее происхождение и историю восточных славян – “славено-российского народа”. Киевский “Синопсис” распространился не только на Украине, но и в России, где его переиздавали несколько раз в течении ХVIII века, и в нем русский читатель получил вместе с историей династии рассказ о “русском” народе или, по крайней мере, – о начале и первых шагах этого народа.^[18]
Кроме этого нововведения, “Синопсис” выдвигал вариант идеи благоверного правителя России. Украинский историк кратко излагал историю киевской Руси, но очень подробно – события княжения Владимира Святославича и его главнейшее дело – крещение Руси. История “славено-русских” земель после монгольского нашествия служит обрамлением для длинного рассказа о Куликовской битве и прославления Дмитрия Донского. Автор описывает восстание украинских казаков в нескольких строчках, чтобы отметить возвращение Киева “в первое бытие” под властью московского царя, наследника Рюрика и Владимира. Киев является “отчиной” царя Алексея, как называли его Богдан Хмельницкий и Иван Выговский в 1654 г. Наконец “Синопсис” уделяет много страниц борьбе благочестивых русских царей против османов, т.е. Чигиринской войне.^[19]
Православная церковь Украины и ее ученые монахи дали мощный культурный импульс русским и привнесли новые элементы в русское самосознание. В последние десятилетия ХVII в. старые и новые тенденции еще сосуществовали, часто в одних и тех же текстах. В 1686 г. подьячий Новодевичьего монастыря Осип Титов еще раз назвал Россию Новым Израилем. Игнатий Римский-Корсаков, тогда архимандрит Новоспасского монастыря, в обширном “Слове”, адресованном русской армии накануне первого крымского похода, следовал Степенной книге в изложении подвигов благоверных правителей России и примеров божественной помощи им от киевских времен. Это – главная идея Римского-Корсакова, но он включил в свой текст и отдельные моменты из других источников. Игнатий проиллюстрировал мужество и благочестие русских князей и царей легендами из “Сказания о князьях владимирских” о получении царского венца из Византии и заимствовал (видимо, из “Синопсиса”) происхождение России от рассеяния человечества после потопа. Он одним из последних назвал Россию Новым Израилем.^[20]
К началу царствования Петра I представление о России как о Новым Израиле сохранялось, как и идея о России как уникальном независимом государстве, где царствовала единственная в мире православная династия – покровитель всех православных и вечный борец против “безбожных”. После 1667 г. “безбожники” стало означать до мусульман-турок, ввиду мирных отношений России с Польшей и Швецией.^[21] Расширенное понятие о русском народе как части “славено-русского” народа начало проникать в Россию с помощью “Синопсиса”, переизданного в Санкт-Петербурге в 1714 и 1718 гг.^[22]
Остается один вопрос: было ли “имперское сознание” составной частью русского национального самосознания до XVIII века? Если признавать доктрину “Третьего Рима” апокалиптическим бредом маргинального провинциального монаха, то единственной концепцией, хотя бы отдаленно напоминающей имперскую, остается концепция царского ранга и чести русского монарха, основанная на легендах “Сказания о князьях владимирских”. Мы уже указывали, что там речь идет о приравнивании русского царя к правителям в Стамбуле, Вене и в татарских ханствах. Кажется, все же, что до конца XVII века имперская идея в России отсутствует. Некоторые современные историки указывают на принятие титула “императора” Петром в 1721 г. как на начало Российской Империи, но Рейнхард Виттрам и поддерживающие его историки давно доказали, что это недоразумение. Петр I принял новый титул как раз для того, чтобы утвердить равенство России и ее правителя “по рангу и чести” с Габсбургами – западными императорами. В Вене прекрасно это понимали и шумно протестовали.^[23] Словосочетание “(Все)российская империя” появилось сразу после 1721 г., но понадобился целый век, чтобы оно приобрело современное звучание (империя – большое, обычно многонациональное государство с разделением на метрополию и периферию).^[24] До этого “империя” сохраняла свое архаичное значение государства императора, монарха, стоящего выше королей. В указе 1721 г. Петр предложил новую, европейскую интерпретацию старого титула царя – перевод термина для иностранцев и русских новой формации. Другое дело, что его завоевания фактически продвинули Россию еще больше в сторону империи. Как и раньше, теория не поспевала за действительностью.
Первый шаг в направлении к империи сделал Иван IV в 1553-58 гг., когда он покорил Казань и Астрахань. Вторым шагом была успешная экспедиция атамана Ермака в Сибирь. Эти события, однако, мало влияли на русское национальное самосознание XVI века, которое в основе своей оставалось религиозным. Завоевание Поволжья изображалось в летописях и посланиях митрополита как еще одна война Нового Израиля против безбожных агарян. Новые территории появились в царском титуле, стало обычным упоминать “государства” или “царства” русского царя – московское, казанское, сибирское – тем самым подчеркивая составной характер русского государства. Русские никогда не воспринимали византийской идеи мировой православной империи. Они относились к грекам как к православным, оказавшимся в неволе после падения Царьграда в результате тяжких грехов византийских императоров, но не как к погибшим вследствие метафизического падения Рима (как это утверждали толкователи пророка Даниила).
Первые предпосылки имперского самосознания возникли после победоносной войны с Польшей 1654-1667 гг. Несмотря на действительную автономию Гетманской Украины после Переяславского договора, для России договор означал третий и важный шаг по пути к империи. Договор сделал страну еще более многонациональной, но также политически гетерогенной. Она вступила в ряды тех европейских государств раннего нового времени, которые можно назвать composite states (сложносоставные государства). Приобретение Петром Ливонии, Эстляндии и Выборгского округа еще более усложнило политическое устройство России вплоть до 1780-х гг.
На этот раз рост территории и международного значения страны быстро сказались на самосознании русских. Уже в 1670-х гг. архимандрит Макарьевского Желтоводского монастыря Тихон составил новую (Латухинскую) редакцию Степенной книги, используя среди других сочинений киевский “Синопсис” и снабдив ее стихотворным предисловием. Там он дал краткое содержание работы:

Царства российского зачало,
еще и Киева начало,
Но и о Казани сказася,
о Сибири не умолчася;
Егда же сам Бог благоволил,
множество сих царств соединил
В едино царство Московское,
рекомое Всеросийское.^[25]

В этих стихах, может быть, в первый раз, русский автор благодарил Бога и хвалил свою родину не за верность православию или за успех в борьбе против неверных, но буквально за расширение границ. Тот же момент, наряду со всеми другими мотивами, традиционными и новыми, встречается в Слове 1686 г. Игнатия Римского-Корсакова:

И такожде и в наши лета, с Божиею помощию наипаче распространи царство свое Российское, и расточенные отчины царствия Российскаго храбрством и подвигом своим собра воедино благочестивый и самодержавный великий государь наш пресветлый, царь и великий князь Алексей Михайлович.

Именно этим царь спас Малую и Белую Русь от “прелести латынской” – здесь мы встречаем традиционный мотив вместе с новым. Особенно важно, что эта более или менее “имперская” нота наблюдается не в работах светских писателей или маргинальных и малоизвестных монахов. Оба архимандрита возглавляли обители, давно связанные с семейством Романовых.^[26]
На фоне таких высказываний 1670-80-х гг. нас не должен удивить девиз на гравюре 1697 г., помещенный между двумя колоннами и аллегорически изображающий взятие Азова: Plus ultra rosseanum (дале и боле российское). Это намек на девиз (Plus oultre –между колоннами) знаменитого Карла V, действительно всемирного монарха, владевшего Испанией с Нидерландами и южной Италией вместе со Священной-Римской империей и Новым Светом. Колонны – это Геркулесовы столпы, по античной традиции находящиеся у западного пролива в Средиземное море, которые указали испанцам путь к западу, к новым странам и завоеваниям. В аллегории Азов имеет тот же смысл.^[27] Так что гордились только размерами и военной славой России, а не положением “метрополии”, господствующей над периферией.
Накануне “метаморфосиса” России (слова Шафирова) национальное самосознание русских, по крайне мере, русской элиты, состояло из трех элементов. Первый элемент – представление о России как о государстве православном, находящемся под властью исключительно благочестивых и боголюбивых царей. Это представление более династическое, чем государственное. Среди простого народа оно оставалось доминирующим и, наверное, единственным способом понимания России долгое время после Петра.
С помощью киевских монахов элита “пристроила” к этой базовой структуре второй элемент – идею славено-российского народа, единого народа, состоявшего из русинов и московитов. Третий и совсем новый элемент, появившийся только в 1670-80-х гг., можно назвать имперским чувством, гордостью за новую, сильную, огромную Россию, достигшую в это время новой мощи. Все три элемента, даже два последних, выросли на почве православия, в среде клира. Петровское время принесло новые понятия о культуре, человеке, государстве, и на их основе русское национальное самосознание неизбежно менялось. Как и что именно менялось – вопросы для новых исследований.