В настоящем номере Ab Imperio мы публикуем не архивный документ в строгом смысле этого слова, а текст, вышедший (правда, очень незначительным тиражом) в виде отдельной брошюры в 1915 году и ставший библиографической редкостью. Авторство этого текста принадлежит человеку, чье имя было широко известно в научном и политическом мире России рубежа XIX-XX вв., почти не упоминалось в советское время, а в постперестроечные десятилетия вновь вернулось на страницы журналов и исследовательских монографий. Сегодня это имя упоминается, главным образом, в связи с историей психиатрии в России и в контексте идеологического обоснования... русского национализма и расизма.
Мы долго думали, прежде чем остановиться на этом тексте. Теоретически, в нашем распоряжении находилось много документов, иллюстрирующих русификаторскую политику центральных властей, специфику “национальной политики”, проводимой местной властью (как в досоветское время, так и в советский период), спонтанные процессы проведения этнических границ между русским и нерусским населением в полиэтнических регионах и населенных пунктах и т.п. Однако каждый из этих документов иллюстрировал лишь один аспект, одну сторону того сложного и противоречивого феномена, который мы обозначили как “русский национализм”. Нам же хотелось найти документ, отражающий самые разные стороны “русского национализма” как проекта, который стремился реализовать себя не только на уровне государственной власти, но и на уровне массовой политики, искал научного обоснования, средств риторической и политической репрезентации, конкурировал с имперским проектом и с национализмами нетитульных народов империи, модернизировал себя, приспосабливаясь к требованиям текущего момента. Иначе говоря, мы искали документ, в котором бы отразился русский национализм как модерный проект в развитии. 56-страничная работа киевского профессора Ивана Алексеевича Сикорского (1842-1919) “Что такое нация и другие формы народной жизни?”^[1] показалась нам своеобразной краткой энциклопедией самых разных идеологий, “философий”, научных и околонаучных представлений, предрассудков и политических рекомендаций, которые в начале ХХ века входили в проект “русского национализма”.
Личность автора этой “энциклопедии”, И. А. Сикорского, тоже крайне знаменательна.^[2] Его фамилия явно польского происхождения, с 1790-х гг. Сикорские числятся православными, более ранние свидетельства о происхождении этого семейства неизвестны. Выходец из “западной окраины”, он стал одним из самых известных русских националистов, отрицавших самостоятельное существование украинской нации. Случай Сикорского типичен в этом отношении: русские националисты с окраин империи (не всегда “русские” по происхождению) играли особую роль в русском националистическом проекте. Более того, его национализм носил компенсаторный характер: в Западном крае русский этнический компонент был явно недостаточным; украинский, а в особенности польский национализм представлял серьезную угрозу для русского национального проекта, что вызывало у русских националистов понятные опасения и агрессию.^[3] Но Сикорский в публикуемой работе выступает не просто от лица “русских людей”, он говорит как видный представитель науки, используя авторитет антропологии, этнографии, лингвистики для обоснования своих выводов и требований. Он не только один из создателей идеологии русского национализма, но и Эксперт, опирающийся на авторитет науки, – фигура, совершенно необходимая в рамках модернового проекта. Сикорский претендует на роль Эксперта и в силу своего социального статуса – интеллигента, образованного человека, и в силу профессионального положения – известного профессора медицины, специалиста в области психиатрии и нервных заболеваний (добивающегося также признания в качестве профессионального “этнопсихолога”).
Неслучайно, несмотря на значительный вклад в российскую медицинскую науку, в историю Сикорский вошел прежде всего, именно как эксперт – эксперт на процессе по “делу Бейлиса”, снабдивший обвинение “научными” доказательствами ритуального характера убийства 13-летнего Андрюши Ющинского. Используя медицинскую аргументацию, профессора И. А. Сикорский и Д. П. Косоротов пытались доказать, что с помощью определенным образом наносимых ударов “ритуальная” кровь источалась из тела мальчика, пока он был еще жив, как якобы и предписывает еврейский ритуал изготовления пасхальной мацы. Однако сугубо профессиональный дискурс не позволил достичь желаемых идеологических/политических результатов: на профессиональном поле эксперту-медику Сикорскому оппонировали не менее уважаемые эксперты-медики В. М. Бехтерев, Е. В. Павлов и А. А. Кадьян. Они свидетельствовали, что удары наносились с целью убить Ющинского и обильное кровотечение началось в момент агонии, в результате множественных ранений.^[4] Г. М. Резник в статье “Суд над М. Бейлисом и миф о ритуальном убийстве”^[5] отметил, как резко изменилась риторика Сикорского, когда профессиональные аргументы коллег оказались более убедительными (более научно обоснованными) – он тут же отказался от научных аргументов и перешел на язык политических клише:

“...после убийства происходит как бы наведение на ложный след, резкая агитация путем подкупа против появления таких дел в суде. Всеми мерами препятствуют свободному действию правосудия. Направляется подозрение то против родных, то против единоверцев, то против единоплеменников, а в последнее время и обвинение против Национальной партии страны.”^[6]

Публикуемый ниже текст также свидетельствует, что научный дискурс и роль Эксперта были для Сикорского не самостоятельной ценностью, а лишь инструментами в идеологической борьбе, прежде всего – в деле создания и легитимации национального проекта, и если эти инструменты не давали желаемого эффекта – в ход шли другие “инструменты”. Отсюда и неопределенность жанра брошюры Сикорского (которая показательна также в связи с неоднозначностью природы самого русского “национального проекта”): что это – теоретическая работа о нации, научная публицистика, политический памфлет, практические политические рекомендации, этнопсихологический очерк, учебник для начинающего русского националиста, сборник антисемитских предрассудков?... Уже в заглавии работы, вернее, в том, как оно воспроизводится на обложке (“Что такое нация и другие формы этнической жизни?”) и на первой странице брошюры (“Что такое нация и другие формы народной жизни?”) присутствует та неопределенность, которая присуща в русском “национальном проекте” таким понятиям, как “этнос”, “народ”, “нация”. Сикорский добавляет к этим терминам еще и категорию “расы” и аргументы из области физической антропологии, тем самым модернизируя дискуссию о русском национализме настолько, что она оказывается способной вместить все термины и понятия, описывавшие в начале ХХ века феномен национального как на научном языке, так и на языке толпы. В итоге, проясняя на протяжении всей брошюры суть категории “русскость”, Сикорский невольно демонстрирует ее крайнюю неопределенность и амбивалентность: “русские” у него, в зависимости от целей аргументации в той или иной части текста, выступают то как “славяне”, то как исторический итог добровольного слияния украинского, белорусского и великорусского элементов;^[7] то как вариант гражданской нации, способной включать в себя (через добровольную ассимиляцию, но с возможностью сохранения собственной религии) имперских инородцев (правда, не всех – сомнения остаются по поводу татар и совершенно отрицательно решается вопрос относительно евреев); то “русские” объявляются “арийцами” – представителями высшей (в “культурном”, т.е. интеллектуальном и этическом плане) расы. При этом русские “конструируются” так, чтобы они составили большинство населения империи. Для этого украинцев и белорусов Сикорский (с помощью антропологических, исторических, психологических и поэтических аргументов) включает в состав этого большинства^[8] – очень характерный прием, которым пользовались многие русские националисты, от либеральных государственников (напр., П. Струве) до черносотенцев.^[9] Существование же поволжских татар он просто игнорирует, ибо их присутствие в гуще русского населения разрушает схему национальной государственности, в основе которой – тезис о существовании монолитного и значительного русского ядра и инородческой периферии, способной к ассимиляции.^[10]
30 из 56 страниц брошюры Сикорского о русском национализме посвящены евреям. Таким образом, Еврей (у Сикорского, как и у части его российских и многих западных коллег, антисемитизм не религиозный и не “биологический”, а “объективно-научный”) выступает как органическая часть русского национального проекта, как необходимый “негатив”, относительно которого русский проект может сформулировать собственный “позитив”. Сикорский предлагает оригинальное обоснование явно чрезмерного “присутствия евреев” в работе о русском национализме: евреи, доказывает он, застряли на расовой стадии человеческого существования, в то время как русские, подобно большинству европейских народов, перешли на более высокую национальную стадию развития. Далее Сикорский выстраивает ряд бинарных оппозиций, характеризующих различия между “национальным” и “расовым”, между русскими и евреями: рационализм – идеализм; совестливость и развитость эмоциональной сферы – бесстыдство, цинизм и эмоциональная примитивность; патриотизм и высшая коллективность – предательство, отсутствие представления об отечестве и примитивная коллективность и т.д. Органически дефективное еврейство должно само преодолеть “расовое” отставание, тогда “национально живущие” народы смогут с ним сосуществовать.
Представляя столь имманентную для русского национального проекта проблемную оппозицию “еврей-русский” как оппозицию “раса-нация”, Сикорский не просто создает для себя возможность перекодировать все наиболее примитивные антиеврейские предрассудки и штампы (которые он целиком и полностью разделяет) в “нейтральный” и “объективный” язык научного анализа, но и переворачивает с ног на голову традиционную (славянофильскую) парадигму русской уникальности и исключительности, в основе которой – противопоставление России и “Запада”. В интерпретации Сикорского русские живут жизнью цивилизованных европейцев, жизнью национальной, в то время как носители рационального “капиталистического” начала (ср. популярные в то время представления о евреях как агентах капитализма К. Маркса и особенно В. Зомбарта) – евреи – оказываются объектом ориентализации.^[11] Таким образом, Россия (государство русских) оказывается “Западом” по отношению к “инородцам”, не живущим национальной жизнью. “Исключительность” русских тоже конструируется как “западная”, она связана с врожденными расовыми “арийскими” качествами, т.е. с расовой одаренностью, которая, по мнению Сикорского, сохраняется даже тогда, когда русские разбавляют свою кровь кровью инородческой (кроме еврейской).
Даже если признать эту часть аргументации Сикорского наиболее оригинальной, в 1915 году, когда появилась его брошюра, тема органической дефективности/дегенерации некоторых “рас”, и прежде всего – “еврейской расы”, в России была далеко не нова. Приводя “научные” доказательства проявлений расового существования евреев, Сикорский перечислил все расхожие представления о еврейской “дегенерации” из современной ему газетно-журнальной публицистики. Он буквально воспроизвел тропы массового антисемитского дискурса, в чем легко убедиться.
В 1913 году Вл. Жаботинский опубликовал фельетон “Обмен комплиментов. Разговор”: отчет о беседе интеллигентных людей – “русского” и “еврея” – о том, “чья раса ниже”. По драматургии этого “диалога”, вначале русский собеседник излагает “еврею” весь набор распространенных расовых предрассудков относительно еврейства, а затем “еврей”, опираясь на учебник Иловайского, приводит параллельные аргументы из русской истории. В итоге “еврей” одерживает риторическую победу.^[12] Для нас этот фельетон интересен тем, что реплики “русского” являются художественным конспектом развернутого анализа дефектов расовой жизни у Сикорского:

– И вот мое общее впечатление: вы раса безусловно неполноценная. Полноценной я называю расу творческую и гармонично-разностороннюю. Вы – ни то, ни другое. У вас нет и никогда не было собственного творчества...^[13]
– ... Зато еврейская душа неспособна ко многим восприятиям, ваша гамма ощущений крайне мала и не имеет хроматических оттенков...^[14]
– ...и библейская этика ваша, который вы так гордитесь, какая-то сухая, расчетливая, – не-рыцарская, чтобы не сказать – просто неблагородная. Каждый параграф имеет ясную практическую санкцию... Сравните это с арийцами... !^[15] и т.д.

Безусловно, Жаботинский – далеко не самый беспристрастный свидетель, но его предвзятость в данном случае лишь повышает источниковую ценность фельетона: Жаботинский тщательно собирал реплики “русского” из русской прессы и под каждой репликой мог бы поставить сноску (в открыто полемических статьях 1910-х годов Жаботинский называет имена и ссылается на публикации своих оппонентов). Очевидно, что Жаботинский и Сикорский черпали вдохновение в одном и том же “текстуальном пространстве”. Однако брошюра Сикорского любопытна как сознательная попытка рационализировать этот навязчивый “интерес” русского националиста к еврею, выстроить логическую систему оппозиций “раса-нация” и таким образом уйти от обвинений в примитивном антисемитизме, используя “еврейский вопрос” для доказательства цивилизованности и гуманности русского национализма.
Если мышление фельетонного “русского” может быть охарактеризовано как преимущественно художественное, то риторика Сикорского, как мы уже отмечали, наукообразна. Его рассуждения о расе базируются на привлекаемых им данных физической антропологии (правда, антропологические данные рассматриваются “применительно к интересам русского национализма”).
В отличие от большинства русских антропологов рубежа веков, Сикорский интересовался не просто изучением и описанием “расового состава” империи и эволюцией человечества как вида, но объективизацией неравенства народов, т.е. основаниями расовой иерархии. Видимо, этот вариант расового дискурса также требовался русскому национальному проекту для самолегитимации в условиях многонациональной империи.
Европейски образованный и начитанный, Сикорский, вполне в духе эпохи “наций и национализма”, стремился внести системное начало в “хаос” империи: “его” империя состояла из русской нации, на основе которой будет продолжаться развитие государства, и нерусского населения – объекта ассимиляции. Расовая антропология не случайно стала научным оправданием подобной “систематизации”. Другие науки о человеке и обществе, такие как история, этнография, государственное право, филология, описывали империю как континуум, который характеризовался внутренним разнообразием и с трудом укладывался в черно-белую схему “господствующая нация – окраины”. Скажем, менее экзотическая в научном плане и близкая сердцу любого националиста этнография занималась как раз описанием различий, в том числе диалектов и культурных различий внутри “русского племени”.^[16] Концепция расы, напротив, позволяла пренебречь разнообразием, подняться над многочисленными культурными и языковыми различиями внутри того, что Сикорский называл “русским народом”, и декларировать его единство и отличие от всех инородцев. Раса как основа нации была гораздо убедительнее “лингвистического” или “культурного” национализма, теоретически позволявшего русифицированному и ассимилированному инородцу – например, еврею – претендовать на членство в нации. Чтобы отсечь чуждый элемент от национального проекта, требовалась такая фундаментальная категория, как “раса”. Так что, даже если интерес Сикорского к антропологии возник в ходе его занятий психиатрией, социальной гигиеной или просто как результат его широкой научной эрудиции, его работы в области антропологии заведомо политически ангажированы.
В опубликованном каталоге личной библиотеки Сикорского, которой могли пользоваться и его студенты, имеется специальный и довольно обширный раздел “Антропология”. В предисловии к каталогу Сикорский жаловался, что отсутствие в Киеве специальных библиотек по интересующим его новейшим наукам “послужило мотивом к затратам на постепенное приобретение книг...”^[17] Кстати, цена каждой книги указана в отдельной графе каталога: средняя стоимость антропологического издания составляла от 2.50 руб. за отечественную книгу до 16.50 руб. – за иностранную (французскую или немецкую). Эта антропологическая книжная коллекция примечательна тем, что в ней нет номеров “Русского Антропологического Журнала”,^[18] издававшегося Антропологическим отделом Императорского Общества Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии при Московском Университете. Сикорский в этом ведущем российском научном антропологическом журнале не публиковался, российские ученые-антропологи его труды никогда не цитировали и не относились серьезно к его работам в области изучения рас и расовой психологии.
Тем не менее, в 1889 году Сикорский вместе с другими киевскими профессорами, вошел в организационный комитет, обратившийся в Совет киевского университета с прошением “Об учреждении при университете Св. Владимира ученого антропологического общества”.^[19] Антропологические общества в то время были обычной формой институциализации новой науки в российской академической среде. В прошении киевских профессоров специально оговаривалось, что они ориентируются на пример антропологических обществ при Московском и Санкт-Петербургском университетах. Целью общества являлось “изучение человека, человеческих рас вообще и преимущественно населяющих или населявших Россию в антропологическом, этнографическом, этнологическом и археологическом отношениях”, собирание антропологических коллекций; распространение антропологических знаний в России; сотрудничество с иногородними антропологами, руководство их работой.^[20] Сикорский особо настаивал на эксклюзивности общества и нового антропологического знания и на необходимости процедуры избрания членов общества (большинство Совета университета высказалось за автоматическое включение профессоров университета в состав общества). “...Антропология представляет собой новейшую научную отрасль, и знакомство с ней составляет пока удел не многих специалистов...” – писал Сикорский в сопроводительной записке к уставным документам планировавшегося Общества.^[21]
Несмотря на то, что характер использования Сикорским данных “новейшей научной отрасли” был вполне прогнозируемым для его начальства, создать Антропологическое общество киевским профессорам не разрешили: политические импликации антропологических штудий и деятельность антропологов в Петербурге, а главное, в Москве – центре российской антропологии, вызывали опасения у руководителей полиэтничного Киевского учебного округа. Эти сомнения разделяли как ректор университета Св. Владимира, так и попечитель округа: они подчеркивали, что антропология может “легко подать повод, именно в нашем крае, к сомнениям; тем более, что никто не может поручиться за состав общества, который образуется с течением времени из элементов, чуждых Университету и независимых от него”.^[22] И это было немаловажным замечанием, поскольку, например, в рамках Антропологического Отдела Московского Общества Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии активно работали евреи-антропологи, на равных с русскими и нерусскими коллегами участвовавшие в проекте антропологического описания империи. Одна из немногих антропологических диссертаций, защищенных в России (1912 г., Московский университет; автору присвоена степень доктора медицины), была подготовлена евреем-антропологом А. Д. Элькиндом и основывалась на данных, собранных им среди польских евреев (“Евреи. Сравнительно-антропологическое исследование, преимущественно по наблюдениям над польскими евреями”).^[23] За это исследование Элькинд получил премию по антропологии имени Великого Князя Сергея Александровича.^[24] Так же был отмечен труд другого видного еврейского антрополога, Самуила Абрамовича Вайсенберга (1912 г.).^[25]
Но потенциальная опасность заключалась даже не столько в непосредственном участии евреев и других инородцев в работе университетских антропологических обществ (возможно, в Киеве, не без помощи Сикорского, этого удалось бы избежать), а в самом методе физической антропологии, оперировавшем “объективными” измерениями и показателями, которые сложно было сфальсифицировать, а значит, и подвести под заведомо желаемые выводы. В этой связи особый интерес представляет работа, проделанная преподавателем Московского университета антропологом А. Ивановским. Он создал первую антропологическую классификацию населения России, систематизировав и обобщив все накопленные на тот момент данные о расовых признаках народов Российской империи.^[26] Ивановский установил три степени сходства каждой народности с другими (I группа – высшая степень сходства, т.е. разница в признаках не превышает одну единицу; II группа – не более двух единиц и III группа – не более трех “единиц разницы”).^[27] Антропологическая классификация народов Российской империи Ивановского была организована в алфавитном порядке: она начиналась с окраинных и малочисленных афганцев и через айсоров, армян, башкир, бурят, белорусов и др. постепенно подбиралась к великороссам и дальше, в алфавитном порядке – к якутам. Внутри этой классификации не было никакой иерархии, а выделение групп сходства для каждого народа создавало впечатление отсутствия “чистых” рас (кроме евреев) и полного этнического смешения. Так, великорусы разных губерний оказывались в первой степени сходства с поляками, и только во второй и третьей степени сходства с белорусами. “Славянская группа”, которую Ивановский выделяет по преобладанию в ней “представителей славянского племени”, оказывалась состоящей из великороссов, малороссов и белорусов (за исключением малороссов Киевской губ. и кубанских казаков), поляков, литовцев, зырян, казанских и касимовских татар и башкир. Примыкали к этой группе и калмыки.^[28]
Схема Ивановского не оставляла шансов для этнического русского национализма, ибо не давала “объективных” оснований конструирования русскости. Вдобавок, основываясь на сравнении расовых признаков, она игнорировала культурные факторы. Термин “инородец” также лишался в этом контексте своего смысла, ибо как могли, скажем, татары, отнесенные по расовым признакам к “славянской группе”, буквально восприниматься как ино-родцы?
Коллеги-антропологи, особенно представители петербургских антропологических обществ, критиковали метод Ивановского как несовершенный, но все равно обращались к нему за неимением лучшей схемы. Понятно, что Сикорский не мог бы работать с подобной схемой, прежде всего, по идеологическим соображениям: она не оставляла места для построений “русского большинства” (великорусский, малорусский и белорусский компоненты), расовой иерархии, теории дегенерации и проч. Очевидно, что Сикорский не столько стремился внести свой вклад в антропологию и познакомить с ней массового читателя, сколько сознательно использовал ее растущий авторитет для достижения идеологических и политических целей. Антропология в интерпретации Сикорского давала ответы на все вопросы текущей русской политики: так, в 1904 году он выпустил книжку “Характеристика черной, желтой и белой рас в связи с вопросами русско-японской войны” (Киев, 1904); в 1913 году предложил “расовое” решение “украинского вопроса” (Русские и Украинцы. Киев, 1913), а в 1914 году изложил теорию возникновения военных конфликтов в результате расовых и психических различий между народами (Современная всесветная война 1914 года /Причины и устранение их/. Киев, 1914). Расистский дискурс, представленный в его рассуждениях о русском национализме, интересен не как искаженная схема современного Сикорскому научного дискурса, а как пример модернизации дискурса массовой политики.
Если следовать логике работы Сикорского, кроме сверхзадачи, заключающейся в модернизации и “цивилизации” идеологии русского национализма, у русского национального проекта было три приоритета:

• обоснование единства большой русской нации, отрицание прав украинцев и белорусов на национальное самоопределение; отсюда вытекает политический лозунг национального русского государства;

• решение еврейского вопроса во благо всего цивилизованного человечества, представителем которого является русская нация, и во благо самих евреев, застрявших на расовой стадии развития; отсюда вытекает политика поддержки сионизма (евреи должны сами себя вытащить из расовой стадии на стадию национальную) и борьба с диаспорным национализмом и требованиями общегражданского равноправия, либо – продолжение политики ограничений и изоляции евреев;

• наконец, ассимиляция инородцев, которые, в большинстве своем, расположены к слиянию с “коренным населением”; отсюда вытекает поддержка ассимиляторских мер и игнорирование культурных и политических требований “инородцев”.

Насколько эта иерархия вопросов и предлагаемые Сикорским ответы, а также методы “научного” и политического анализа исчерпывают арсенал модерного русского национального проекта, сказать сложно. Например, в брошюре почти ничего не говорится об “органической” для русского национализма форме политического правления. В то же время отсутствие критики монархии свидетельствует о многом. Стоило бы поговорить и об агрессивном неприятии Сикорским имперской или, как он пишет, “российской” идентичности (Сикорский настаивал, что нация – “это далеко не то, что имперская жизнь и самостоятельность отдельных народностей в воображаемой некото-рыми Российской державе, а есть русский народ и созданное им русское государство.”). Безусловно, далеко не исчерпан нами и интертекстуальный контекст творчества Сикорского и подобных ему идеологов русского национального проекта. В этой связи наименее исследовано возвращение текстов Сикорского в современный российский политический контекст. Тот факт, что семь из двадцати одной статьи сборника 2002 года “Русская расовая теория” (антология отечественного расизма для нынешних националистов, встреченного с восторгом в соответствующих кругах) принадлежат Сикорскому,^[29] свидетельствует о незавершенности русского национального проекта и о сохраняющейся важности для него тем, которые поднимал ещё в 1915 году Сикорский...^[30]
Текст публикуется по экземпляру брошюры, сохранившемуся в Славянской библиотеке Хельсинского Университета.