Средство оказаться правым в будущем заключается в умении мириться, в известные моменты, с обвинением вас в отсталости.
Э. Ренан.

Неожиданно, в самый разгар текущей войны, возник вопрос о нациях и национализме. Вопрос разом был поднят со всех сторон. О нем заговорили и ученые (Арабажин, Милюков), и публицисты (Струве и другие), и мыслители (проф. Е. Трубецкой).^[1] Заговорили об этнографии и национализме в прессе, в заседаниях ученых и политических обществ. Высказана убежденная мысль о необходимости принимать во внимание этнографические данные при устройстве судьбы народов. На весь мир раздалось сильное слово выдающегося министра иностранной державы о предстоящей перестройке карты Европы на принципах различия народностей.^[2] Даже самый факт возникновения современной войны имеет одною из своих глубоких причин культурную потребность просвещеннейших народов земли взять под свою защиту слабые числом, но одаренные народности от нападения сильных и хищных соседей. Русское общество единодушно устремило свое внимание на вопросы этнографии и национализма, не считая тех, кто с недавнего времени сделал русский национализм своим присяжным знаменем и эмблемой. Таким образом, вопрос является не только современным, но и созревшим в той степени, что им заинтересовано все общество во всех своих слоях и во всем составе.
Вопрос о нациях и национализме возник не в России, но далеко за ее пределами – во Франции; на факт национализма там взглянули как на естественное этническое явление, и вопрос получил научное освещение для широкой публики в устах известного ученого и публициста Э. Ренана, сделавшего вопрос о нации предметом своей публичной лекции в Сорбонне.^[3]
В наши дни делают большую ошибку, смешивая расу с нацией, – так начинает Ренан свою лекцию. Затем он пытается внести ясность в разбираемый вопрос. Он называет свою задачу щепетильной, почти вивисекцией, но обещается вложить в дело полнейшее хладнокровие и беспристрастие, хотя и не скрывает, что с живыми будет обращаться, как с мертвыми.
Уже много столетий Западная Европа, по словам Ренана, представляется разделенною на нации, и, быть может, многие столетия увидят ее в том же положении. Франция, Англия, Россия, Германия будут существовать, по его словам, еще сотни лет и, несмотря на все частности и случайности, могущие произойти в будущем, они никогда совершенно не сольются. Нация в этом отношении явление довольно новое, говорит Ренан, издавна же нации не было. Были более или менее крупные конгломераты вроде Ассирийской и Персидской монархий или империи Александра Великого, но все они не были “отечествами”, потому что не охватывали интересов народной жизни со всех или по крайней мере с многих сторон и не объединяли живущие сообща племена, народности и расы некоторым общим культурным довольствием и удовлетворением. Нации в этом именно смысле – явление в истории довольно новое, провозглашенное впервые французами, которые признали суверенитет за нацией, но не за расой, религией или иным началом, фактически объединяющим группы людей. Ренан, исчисляя и оценивая различные объединительные связи, признает национальный принцип наиболее справедливым и законным, принцип же расовый наиболее узким и полным опасностей для истины и прогресса.
В наши дни формы и виды совместной объединенной народной жизни становятся, в качестве одного из этнических проявлений, предметом научного исследования и политических суждений.
Не только в протекшие времена, но и теперь, и в своем непрерывном развитии народная жизнь, как старается показать Ренан, приобретая все большую и большую свободу и независимость, продолжает оставаться национальной у всех почти народов Европы. Французы, немцы, англичане, русские и др. не утрачивают своего существа и обличия, не становятся похожими друг на друга, особенности каждого народа не изглаживаются, а развиваются, углубляются и крепнут. Внимательный наблюдатель, видя в смежной стране ту же внешность, ту же природу, те же пути сообщения, замечает иной дух, другой характер населения, иные нравы и обычаи и пр. Эти национальные особенности сделались в последнее время предметом изучения, ознакомления и оценки. Повсеместно в Европе, в крупных центрах, внимательный наблюдатель узнает, что там есть свои национальные музеи, национальные картинные галереи и библиотеки, национальные академии и матицы,^[4] которые и носят на себе название национальных, согласно своему составу. Все это эмблемы национального типа жизни и такого же ее направления. Наблюдая многое из классической, египетской и древневосточной жизни, из итальянской и эпохи Возрождения, вы встретите также всюду и национальные образцы (фламандская живопись, фландрская школа, французское, немецкое, итальянское искусство). Ознакомьтесь с тем, что является единственной, неподражаемой ценностью – хотя она и не имеет названия – Третьяковская Галерея в Москве, где собраны художественный богатства русского гения, где сконцентрирован национальный психизм страны. Это уникум, не имеющий себе в свете ничего равного. Здесь собраны все русские таланты, и вам не нужно посещать коллекций целого света, как при изучении Рафаэля, Рембрандта, Дюрера и др. Русские таланты собраны в одном городе, только крошечная часть всех богатств ушла в Америку (коллекция В. В. Верещагина).^[5] Только скромный русский человек додумался до осуществления этой простой, оригинальной, неподражаемой мысли – устроить национальную сокровищницу народного духа. Таковы попытки увековечить успехи и особенности национального гения, национального развития...
Но в Европе, особенно за ее пределами, можно встретить образцы иного типа этнической жизни, именно жизнь расовую, а не национальную. Разница между обеими существенна и очевидна.
Нация и раса – самые реальные и самые бесспорные формы народной жизни и, может быть, даже самые распространенные в человечестве. Владимир Соловьев допускает еще один, дальнейший или высший вид, лежащий уже за пределами названных двух – общечеловечность или всечеловечность. От личности чрез национальность к общечеловечеству – гласит формула Соловьева.^[6] Если не принимать этой формулы в расчет, так как она представляет собою скорее умозрение и философское обобщение, нежели действительный этнический факт, имеющий более или менее широкое распространение среди людей, то бесспорными реальностями остаются только раса и национальность, как главнейшие формы народной жизни, которым предстоит еще долгая будущность, особенно нациям и национальным государствам, как предсказывает Ренан.
Чем же особенным характеризуется нация и национальные государства, что придает им такую устойчивость и силу? Слиянием составляющих их народностей, отвечает Ренан. Не истреблением, не взаимным подавлением, не враждой, но именно слиянием частей.
Как происходит слияние рас, племен, этнографических групп, родов и проч., дающее в результате нацию? Этот важный биологический и психологический процесс глубоко интересен и поучителен и находится на чреде всеобщего внимания, изучения и научных расследований – со времени великой французской революции, освободившей человека, а еще более с момента освобождения Греции и борца за это освобождение, Байрона. В этот исторический момент на человечество пахнула освежающая струя национализма, и тогда началась в первую очередь основательная пора глубокого научного изучения пробуждавшихся австрийских и балканских славян, ставших объектом классических трудов Шафарика,^[7] Петермана,^[8] Гловацкого,^[9] Миклошича,^[10] Вука Караджича,^[11] Ламанского,^[12] Срезневского^[13] и др. Эти научные труды исполнены по всем правилам филологии и этнографии и открыли новый мир небольших национальных астероидов – угнетенных, уничтожаемых, но сильных духом и сохранившихся чудом среди могущественных своею силою и культурой немцев и жестоких турок. Славянские племена были первые малочисленные народности, поднявшие в самом центре Европы свою приниженную голову и свое близкое к полной гибели этническое существование.
Слияние индивидуумов воедино есть первый шаг и первое проявление зачинающейся нации. В чем состоит слияние? Это культурное движение человеческого разума и воли, состоящее в тонкой, проникновенной оценке каждым индивидуумом фактов и событий для направления жизни всей расы по руслу физического самосохранения и нравственного преуспеяния. Это прогрессивный шаг по историческому пути. Не все расы и не всегда берут верное направление, оттого упадок и гибель рас и племен, равно как их преуспеяние и сила принадлежат к самым обычным фактам и событиям истории! Славянские племена сохранили каждое свою территорию, свой язык, свою веру и свои душевные особенности в течение многих столетий при самых неблагоприятных условиях. Некоторые погибли материально и духовно!
Объединения и группировки представляют самое естественное явление в жизни рас, имеющее целью успешную организацию труда, но в особенности – задачу сохранить жизнь расы и обеспечить ее всесторонний прогресс – физический и духовный. Примером подобного довольно частого в истории объединения может служить слитие двух рас – славянской и финской, давшее в результате новую народность – русский народ. Этот опыт природы, совершившийся на глазах истории без насилия и без пролития крови (Бестужев-Рюмин),^[14] привел к образованию нового народа, обладающего иными, притом лучшими качествами в физическом и духовном отношении, чем те составные части, из которых он возник. После этого достигнутый результат стал закрепляться путем наследственности в потомстве новой расы. Такой способ возникновенья Руси относится ко всем ее племенам – великорусскому, белорусскому и южнорусскому, судя по одинаковому антропологическому составу всех названных племен в ныне живущем и старокладбищном контингенте (по антропологическим раскопкам). Таким образом, начало возникновения русского народа было мирным процессом! Столь же мирным было и свободное усвоение финнами славянского языка с единовременным забвением родного. Очевидно, финский язык (агглютинативного типа языков) оказывался по своим свойствам и по своей психологии более трудным орудием для выражения мыслей, чем славянская речь (принадлежащая к инфлексионному типу языков), почему естественным образом финский язык уступил место славянской речи при первой встрече с нею.
Не всегда, однако же, слитие рас для образования нации протекает так мирно, как в приведенном примере. “Историческое исследование, – говорит Ренан, – выводит на свет факты насилия, сопровождавшие зарождение политических формаций, даже таких, последствия которых были благоприятными. Объединение всегда происходит более или менее грубо: соединение северной и южной Франции было результатом истребления и террора, продолжавшегося почти целое столетие”. “Многим странам, –поясняет далее Ренан, – не удалось то предприятие, которое с таким удивительным успехом довели до конца французские короли частью путем тирании, частью – справедливости”. Но в Венгрии^[15] мадьяры и славяне остались разъединенными до сего дня, не слившись в одну нацию. То же случилось и в Богемии, где немецкий и чешский элементы смешались как вода и масло в стакане, по словам Ренана, не давши слития.
Франция стала нацией и продолжает быть таковой, хотя принцип, ее создавший, исчез, – говорит Ренан; – Швейцария слилась в одну нацию, несмотря на различие составляющих ее рас, религий и языков. Австрия с ее многими народами осталась государством, а не нацией, потому что ее народы разъединены, не слившись воедино. Слитие различных народностей в одну нацию – это свободный культурный шаг частей, обеспечивающий им выгоды или необходимость самосохранения и духовного прогресса. Швейцарцы объединились в нацию, потому что дикая горная природа у всех и недоступность страны для завоеваний облегчали всему населению общую задачу самосохранения и поддержания свободы в виду опасных соседей. Имя одного из первых объединившихся кантонов (Швиц) стало общим именем нации”. Состоя первоначально из элементов германской расы, Швейцария присоединила к себе впоследствии и романские части.^[16] Подобным образом северо-восточное и юго-западное население нынешней России объединилось в общую русскую нацию актом Переяславской Рады, и это сделано единственно в интересах самосохранения и обеспечения духовного развития частей, которое от того времени быстро пошло совместными движениями по одному из важнейших этнических этапов – образованию литературного русского языка. Недавние попытки некоторых этнографических и политических утопистов стать на дороге исторически создавшегося и законченного объединения русского народа и изобретение с этой целью неисторического названия украинцев для южнорусской ветви его нельзя признать ни научным, ни удачным или удавшимся.^[17] Но весьма поучительно, что соединение всех русских племен в одну русскую нацию было мотивировано со стороны южноруссов сознанием необходимости сохранить целость своей угрожаемой религии и народности – что подтверждено таким авторитетным по этому вопросу ученым, как Драгоманов, признавшим, что сохранением своей свободы и независимости южная Русь обязана России. “Московское Царство, – говорит он, – все-таки выполнило элементарную географическо-национальную задачу Украины освобождением ее от ига Турецко-Татарского и от подданства Польского.”^{[18] [19]} Окрепшая русская национальность ярко проявила себя как естественно единая и неделимая во все исторические моменты, особенно во время великих войн в 1613, 1709, 1812 – и равно вслед за объявлением немцами настоящей войны 1914 г. Единодушие всей России в эти моменты не оставляет сомнения в одинаковом понимании и переживании великих событий всеми частями единого отечества. В этот момент Россия не отличалась от Англии, Франции, Германии как прочно сложившихся наций: вековые психологические усилия сконцентрировались в одном историческом моменте.
В создании русской национальности сказались условия особенно благоприятные для того слияния, какое требуется самым существом этого таинственного акта природы и истории. Условия эти следующие:

1. чистота расы и простота ее антропологического состава из двух слившихся изначальных рас почти в равной пропорции и также почти без других примесей;

2. свобода объединения, а не насилие, не принуждение или война (Бестужев-Рюмин);

3. единство веры на всей широкой территории финно-славянских племен;

4. единство языка и, наконец,

5. общие исторические судьбы, которые пережиты ядром нации и которыми прочно и равномерно сцементованы все отдельные части. Христианская вера греко-восточного исповедания с славянским богослужебным языком были одинаковыми по всему лицу русской земли (проф. Н. Костомаров^[20]),^[21] что в соединении с антропологической общностью привело к принятию всеми племенами одного общего имени Русь взамен частных наименований: Поляне, Древляне, Кривичи, Радимичи, Северяне, Вятичи и проч. Общее имя Русь усвоено всеми племенами очень рано – еще в предгосударственный период народной жизни путем естественного, свободного соглашения.
Три указанных сейчас условия (единство веры, языка и общее имя) принадлежат к числу самых обыкновенных мотивов, предрасполагающих расы и племена к объединению в нацию. Первое из них – вера – оказалось особенно могущественным. Православная вера греко-восточного исповедания глубоко проникла в народное сознание, укрепила свойственную народу природную склонность к труду, к добросердечию и благотворительности. Голос духовенства и проповеди имели силу и влияние (Епископ Кирилл Туровский, Феодосий Печерский^[22]). Уже с первых времен христианства на Руси и далее во все эпохи, вероятно вплоть до XVIII века, народ охотно обращался к церковному авторитету и духовенству не только по духовным потребностям, но и во всех случаях житейских и общественных затруднений и недоумений, особенно по вопросам национальным. Не у бояр и служилых людей народ искал совета и указаний, а у митрополитов, в монастырях, у игуменов. Всем известно, какое влияние имел Сергий Радонежский во всех слоях тогдашнего общества, каким авторитетом пользовался Московский митрополит Филипп, а особенно – патриарх Гермоген в смутное время и эпоху междуцарствия. Голос этого святителя управлял безраздельно душою народа и организовал общественное мнение, а Гермогеновы грамоты были авторитетны для страны и превышали значение и силу официальных лиц и властей. Причина такого влияния заключалась в авторитете религии и честном независимом мнении представителей духовенства, чуждого личных интересов.
Если до XVIII-го века объединению славянских племен содействовало единство расы и единая вера, то с XVIII-го века крупное значение получило новое объединяющее начало – язык, литературное развитие которого из церковно-славянского и народного началось еще в XVII веке. Восемнадцатый век – век Ломоносова и рождения Пушкина был тем периодом, когда русский литературный язык проявил быстрое и могущественное поступательное движение и стал языком национальным, на котором с того времени говорят и пишут все русские племена. В этой работе участвовала личными силами вся этническая Русь, но особенно заметную роль играли представители южной Руси, где работа мысли и письменность возникли несколько раньше (Киево-Могилянская Коллегия^[23] и плеяда ее воспитанников). Крупным участием южноруссов в создании литературного языка значительно предрешен вопрос в пользу великорусского наречия, так как южноруссы не поставили на очередь собственную племенную речь, но присоединились к великорусским товарищам мысли и слова. Первоначально, когда великорусская и южнорусская письменность носила печать близости к древнему церковно-славянскому или книжному языку, т. е. в XVI-XVII веке, обе письменности обладали приблизительно равными шансами на первенство, но в течение XVIII-го и начале XIX века совершилось обычное в этнической истории событие – выбор одного из племенных наречий и возведение его в ранг общего языка всех племен, или языка нации. Вероятные причины такого направления этнической жизни содержатся в некоторых благоприятных одной стороне психологических основаниях или обстоятельствах, а именно: в появлении четырех гениальных (Ломоносова, Пушкина, Лермонтова, Гоголя), нескольких талантливых людей (Жуковского, Тургенева, Аксакова) и целой плеяды второстепенных деятелей. За исключением Гоголя, все были великоруссы по рождению. Вторым основанием является свойственный великоруссам перевес воли, дающий успех во всяком деле при равных шансах ума и чувства. Хотя два последние качества были в перевесе у южноруссов, но они (южноруссы) уступили первую роль великоруссам и добровольно впряглись в общую колесницу национальной мысли, решив тем незамедлительное наступление назревшего момента этнической психологии – вопроса о литературном языке. Помимо того, самая природа языка, т. е. его лингвистические свойства и его психология у обоих племен содействовали могущественным образом направлению событий. Появление южнорусского (украинского) языка на этническом поле России, около столетия тому назад, уже не могло изменить судеб даже в тот момент, когда на горизонте засветилась яркая звезда Тараса Шевченко. Тарас Григорьевич Шевченко выступил на литературное поприще как раз в тот момент, когда вопрос о литературном общерусском языке уже был разрешен историей в пользу великорусского наречия. Вопреки своему великому земляку Гоголю, который писал по-русски, Шевченко писал на обоих языках – русском и украинском: обоими он владел в совершенстве. Его русская речь так же сильна и метка, как и украинская поэтическая мова. Особенность поэтического дара Шевченка состоит в том, что он глубоко чувствовал психологию языка и – что еще важнее – он чувствовал язык в его историческом тысячелетнем потоке. В этом отношении Шевченко подобен Пушкину, который носил в себе язык в его долгом историческом течении и составе. Речь Пушкина и поэтическая мова Шевченко – это не языки минуты, но голос и говор истории и психологии языка. Оттого в них чувствуется что-то обаятельное, глубоко и бесконечно родное и в то же время – торжественное и величаво-древнее. Близость психологии обоих языков и их многовековой исторической одежды чувствовалась писателями XVIII-XIX веков, и это явилось вероятной причиной присоединения украинцев-писателей к делу создания общего литературного русского языка. Такая тенденция, была ли она сознательной и преднамеренной или инстинктивной и творческой, – представляется в обоих случаях естественной и согласной с правдой жизни – той биологической правдой, которую природа проводит во всех своих делах, содействуя необходимому, но избегая роскоши... В течение всего XIX-го столетия не появлялось на Украине таланта, равного Шевченко. Он остался единственным! Движение, связанное с именем Шевченко, известное под названием украинства^[24] (Наукове Товариство имени Шевченка во Львове), в значительной степени утратило характер литературного движения, отклонившись в плоскость политических аспираций... Жизнь пошла по другому руслу... Будущее выяснит, куда направились ее пути!...
Поэтическая Украина, идеально чуткая по своей этнической психологии, выразила в одном из народных произведений литературно-музыкального характера тихую глубокую грусть разлуки, невозвратной утраты и в то же время черты возвышеннейшего примирения с совершившимся – без жалоб и без ропота, но во всех терминах величия духа и человеческого долга!... Такая сложная эмоция, созревшая в народной душе, указывает на уменье примириться с условиями жизни – семейными, бытовыми, может быть, политическими, но примириться на почве долга и во всеоружии величия духа. Разбираемая сложная эмоция, как все художественное, носит печать жизненной драмы. Одаренное южнорусское племя показало в своей поэзии образцы заготовленных душевных напряжений, предназначенных для исполнения высшего долга. Примером подобного поэтического этюда может послужить текст и музыкальный мотив песни:

Ой у поли озерце,
Там плавало видерце:
Соснови клепки, а дубово денце –
Не цураймося, серце!
и т. дал.

Такими образцами высокопробной этнической психологии богата южнорусская народная поэзия. Существованием подобной психологии облегчается путь перехода от естественных чувств к чувству долга – от племенного в национальное состояние.
Ренан в своей лекции, излагая процесс перехода рас и племен в нацию, показывает, что те напряжения и та эмоция, которая для этого необходима, должны предшествовать национальной фазе жизни. Оттого те расы и племена, которым чужда такая эмоция или у которых она слабо развита, находятся на низшей степени духовного развития, и для них еще не наступила пора национального состояния. “Человек, – говорит Ренан, – не появляется сразу: нация, как и индивидуумы, это результат продолжительных усилий, жертв и самоотречения”. “Героическое прошлое, великие люди, слава – вот главный капитал, на котором основывается национальная идея; нация – это великая солидарность, устанавливаемая чувством жертв, которые уже принесены гражданами и на которые они готовы и в будущем”. Таков взгляд Ренана на сущность вопроса о нации или народе. Особенно важно осветить ту сторону, на которую Ренан обращает преимущественное внимание. “Сущность нации, – говорит он, – в том и состоит, что индивиды, ее составляющие, имеют между собою много общего, но забыли многое, что их разъединяет.” Это важнейшее психологическое требование представляет с первого раза какую-то парадоксальность: невозможно, в самом деле, удалить из памяти то, что в ней хранится. Но, с другой стороны, возможно усилиями воли погасить часть остроты события или факта, который мы хотя и помним нашим умом и нашей памятью, но подавляем во имя требований многоценной для нас высшей жизни, успех и цели которой мы ставим впереди всего. Мы не станем входить в психологию этого высокого процесса, скажем только, что он возможен: мы подавляем боль во время операции, терпим обиду, становимся выше неприятных для нас фактов. Русский воин удивляет иностранного наблюдателя своим терпением при хирургической операции, а его незлобивость в отношении врага, его забота о раненом или пленном враге стала общеизвестной и легендарной с давних времен и вновь утвердилась в настоящей войне. Такова национальная доблесть русского народа не только в качестве воина, но и в роли гражданина. Эти черты национальной души столь бесспорны, что вошли даже в поговорку, которой хорошо иллюстрируется скрытый в ней тонкий психологический смысл. Получив обиду или будучи жертвой несправедливости, русский говорит: пусть его (обидчика) Бог накажет. Таким образом, свое естественное, напрашивающееся в душе отмщение русский человек, по своему национальному характеру, отдает на волю высшего существа, показывая тем, что лично у него вопрос ликвидирован. Возвышенная эмоция примирения, образец которой нами указан выше в народной песне южнорусса, служит ярким показателем того богатого инвентаря, какой свойствен этнической психологии южноруссов. Но чувство примирения, миролюбия, забвения зла свойственно и другим русским племенам, судя по приведенной сейчас великорусской (вернее – общерусской) поговорке. Если славянам, тем не менее, свойственна традиционная славянская рознь, так долго губившая славян, то, с другой стороны, данные этнической психологии несомненно свидетельствуют, что в славянской душе, в особенности общерусской, уже возникло, воспитывается и нарастает высоко культурное сознательное чувство примирения, богатое практическими перспективами. Несомненно, что русский народ уже издавна практикует уступчивость. Миролюбие, согласие и следы этих усилий запечатлены в народной поэзии, в пословицах и поговорках, в памятниках народной мудрости. А всего ярче эти следы сказались в создании народного характера, исполненного чувства мира, бескорыстия и нравственного величия, которое так очевидно проявляет себя в исторические минуты народных бедствий и народного долга. В настоящее время это стало ясно очевидным и для культурнейших народов Европы!
Появление русского национализма на горизонте русской жизни если нельзя признать новым по существу, то вполне благовременным и естественным особенно в то время, когда усилилась идея национального самоопределения в глубине народного сознания многих племен и народов, населяющих Россию. Более близкое и более углубленное изучение этих народностей есть один из надежных путей того согласия и объединения, которое требуется самой сущностью жизни России. В ней не может быть разброда и разъединения, она должна быть единой и сильной. Таков голос самой страны, таковы могучие веления истории, которая сказала свое последнее строгое слово, показав человечеству опасности милитаризма и великие блага всеобщего мира, широкого единения народов, их самопознания и взаимной самопомощи. Необходимо, по слову Ренана, забыть многое разъединяющее людей и твердо помнить то немногое, что достигается согласием, миром, единением. Остальное будет дано отдельными усилиями отдельных народов, племен и дробных единиц.
Теперь перед национализмом открываются новые задачи. Он должен распознать, изучить, примирить различные части, должен сорганизовать крупные глыбы, предоставив подробности заботам и усилиям отдельных единиц и малых чисел. Вся работа должна быть основана на расчете, на истине и правде, должна быть верна и точна, как наука, как прицел современного орудия, правдива, как тот идеальный всеобщий мир, к которому стремится человечество, утомленное милитаризмом. Задача широкая и нелегкая, но только такая может быть необходимой. Все неточное, мелкое, сомнительное должно быть отброшено. Весь путь должен быть прямым, но не прямолинейным. Национализму можно не быть партией, но он должен существовать, как справочный объединяющий стратегический орган русской земли, которая честна, уступчива, идеальна, но не всегда в такой степени практична, как того требуют текущие времена и окружающие нравы.
Весьма благоприятной особенностью для России и ее народа является обширная изобильная территория с обеспеченными границами и с юным среди человечества населением, исторически составленным на две трети из однородной русской православной тысячелетней семьи, много испытанной, но закаленно-прочной, которая с недавнего срока увеличилась на одну треть разными вольными и невольными присоединениями иноплеменных прибавок, называемых инородческими,^[25] большая часть которых уже вошла в состав русского народа, объединив и связав себя с ним многими точками и отношеньями, как язык, школа, законы, суд, управление, защита отечества и исторические судьбы, которые в последнее столетие переживались всеми совместно с Россией. Общие исторические переживания не могли быть численно значительными по относительной недавности присоединений и совместной жизни, так как большую часть своей исторической жизни (около тысячи лет) русский народ прожил один до периода главнейших территориальных и этнических приращений. Таким образом, две трети всего населения России представляет крупнейшую в мире этническую группу – единую по антропологическому составу и происхождению, единую по вере и языку и весьма близкую по своему духовному складу, по пережитым историческим судьбам. Одна же третья часть имеет иное происхождение, другой этнический состав и различные исторические судьбы. Эта часть населения еще находится в периоде переживаемого, но незаконченного процесса национального объединения с русским народом, понимая слова: национальный, нация в смысле, какой придается им Ренаном. Этому объединению необходимо помогать и всемерно содействовать. Это должно стать главной задачей националистов. Национализм, как сообщество, как деятельная социальная или социально-психологическая сила, должен стремиться объединить всех, однако ж не в одно племя или одну партию (Боже храни!), но согласить всех в единое отечество, где сходятся высшие интересы, высшие цели и высшая жизнь, для всех одинаково ценная, дорогая и необходимая – жизнь мира и прогресса. Этой жизни национализм должен помогать, не беря на себя других задач и уклоняясь от полемики.^[26]
Ближайшей задачей русского национализма может быть изучение как русского народа, так и других, соединенных с ним в общем отечестве национальностей и племен – для дела согласования и мира. Изучение или познание себя и других облегчит задачи объединения. Только этим путем может быть достигнуто предполагаемое Ренаном забвение одного и крепкое памятование другого. Память протекшего исторического существования народа есть верная порука дальнейшего здравого понимания и направления жизни, потому что жизнь страны течет не только днями и годами, но столетиями и тысячелетиями. Эту вековую память должно носить в душе страны, поддерживать и укреплять. Те части общего отечества, те группы и племена, которые все пережили в своей исторической тысячелетней памяти, могут быть лучшими советниками будущих путей. Вновь присоединившиеся к великому отечеству могут узнать необходимое из уст других и, еще лучше, из уст бесстрастной истории.
Историческое изучение всех частей страны, всех народов и племен великого отечества – важный и непременный долг националистов. Тогда политика страны не будет уделом сменяющихся поколений, но будет делом медленнее меняющейся, более дальновидной, но более осторожной истории и ее заветов.
На русских националистах лежит долг всестороннего изучения русского народа и тех народов, рас и племен, которые входят в состав государства. Такое изучение необходимо в интересах содействия примирительному и мирному объединению всех в единое народно-государственное целое. Надлежит собрать возможно точные научные сведения и справки, касающийся истории, быта, этнографии и свойств всех изучаемых групп. Подобное объективно-документальное осведомление с живым этническим контингентом нации может быть полезно для обеих сторон – русских и инородцев и будет содействовать общей благой цели при устранении взаимных недоразумений и предрассудков. Возможные недочеты, ошибки и заблуждения могут быть легко устранены при гласном ходе дела и участии интересующихся и заинтересованных людей и групп. Если результаты работ будут опубликованы, а самое дело выльется в систематическую и непрерывную работу – это будет истинной услугой как задачам русского национализма, так и русскому обществу в широком смысле. Примером предполагаемых сведений и справок могли бы послужить предлагаемые примерные заметки, ежегодно расширяемые, пополняемые, улучшаемые.
Население земного шара, рассматриваемое применительно к интересам русского национализма, может быть представлено в следующем кратком исчислении по его главным ветвям, согласно данным Королевского Лондонского Географического Общества.
При населении земного шара в круглых цифрах в полтора миллиарда душ числится:

Хамитов ..... 20 миллионов
Семитов ..... 25 “
Малайцев..... 30 “
Негров ...... 100 “
Монголов ..... 400 “
Арийцев ..... 800 “
Из таблицы видно, что арийцы занимают в численном отношении первое место, но они обладают, в то же время, самой высокой интеллигенцией, самой тонкой проницательностью и самым далеким предусмотрением. Господство арийцев над миром из года в год нарастает и ширится. Очевидно, что оба факта между собой связаны, т. е. высшие нравственные достоинства арийцев обеспечивают им силу, господство на земле и самое возрастание в числе. Хамитов и малайцев мы исключаем из нашего рассмотрения, так как эти представители человечества живут вдали от России, не имеют с нею непосредственного соприкосновения и сношений и не входят в круг ее материальных и нравственных интересов. Почти то же должно быть сказано и относительно негров; остальные же ветви человеческого рода смежны с русским народом как топографически, так и духовно: живут и движутся совместно с ним. Неизбежные при этом взаимоотношения должны быть предметом рассмотрения, оценки и вытекающих из того жизненных директив для русских националистов. Но в виду того, что русское население России представлено численно двумя третями, а инородческое только одной третью, перевес должен быть уравновешен уступчивостью и уважением прав меньшинства, чтобы согласие и единение, как основные требования национального принципа (Ренан), не нарушались.^[27] Поэтому главнейшей директивой русского национализма должно быть живое, проникновенное убеждение, что все мы, русские граждане, при всех наших различиях не перестаем быть людьми или, перефразируя нашу мысль словами известного французского астронома Камилла Фламмариона, можем сказать: русские ли мы или иные, живем ли в Петрограде, Париже или Пекине – все мы жильцы той же планеты, все одинаково состоим пассажирами одного и того же корабля, который несется в бесконечное пространство, в вечность!...
Русские принадлежат к арийцам (см. ниже) и составляют девятую часть их. Среди арийцев русские являются одной из наиболее однородных групп. Русских обыкновенно делят на великоруссов, малоруссов и белоруссов. Такое деление должно признать не вполне правильным, исторически неверным и неусвоительным (Костомаров), напоминающим, по словам Костомарова, книжную и канцелярскую терминологию. Наименование русский вполне достаточно по своей естественности, исторической верности и простоте. Термин, введенный в недавнее время для южноруссов – украинцы, противоречит терминологии Костомарова, который пользовался термином южноруссы, хотя и этот термин он признает неподходящим для обыденной народной речи, носящим отпечаток продуманности и ученой вычурности. Слово украинцы еще более, нежели слово южноруссы, отступает от правды и естественности, умаляя и сокращая своими звуками содержание предмета. Как южноруссы, так великоруссы и белоруссы произошли антропологически от кровного слития финнов и славян, взятых в различных, но весьма близких пропорциях,^[28] при самой незначительной примеси иной крови. Отсюда происходит однородность антропологического (племенного) состава и склада и вытекающая из него близость и однородность этнической психологии с склонностью к объединению. Этому особенно содействовали свойства занимаемой территории (равнина) и одинаковые исторические судьбы, требовавшие объединенных усилий для защиты занимаемой территории, целость которой обеспечивает населению не только необходимый кров и пропитание, но также дает свободу воли и национального самоопределения. Оттого родина и отечество стали синонимами физической и духовной независимости. Последнее условие было главной причиной присоединения южной Руси к Московскому царству в 1654-м году. То же стало неизбежно необходимым в наши дни для царства Польского, населению и самой территории которого грозила неминуемая опасность от грабительских намерений Германии. Объединение однородных и близких [по] духу рас, племен и народов стало почти неизбежным для самосохранения малых народов с их территориями, ибо утрата отечества в наши дни является величайшим бедствием. Необходимые справочные сведения для русского националиста могут быть представлены в следующих заметках:

1. Аджарцы см. Грузины.

2. Айны см. Японцы (по обширности предмета в нашу тему прямо не входят).

3. Арабы. Одна из малых ветвей человечества, состоит главным образом из двух племен – собственно арабов и евреев. Вместе взятые обе эти расы называются общим именем семитов; на долю общей им ветви приходится до 25 миллионов контингента, причем меньшую часть составляют собственно евреи, а большую – арабы. Обе части различаются и своей психологией, и своими историческими судьбами. Общей родиной их является Аравия. Арабы долгое время сохраняли самостоятельность. Главные города страны – Мекка и Медина. Большая часть арабов ведут и вели издавна кочевую жизнь, меньшая – земледельческую. Как ветвь человечества, арабы отличаются расовой одаренностью, и по временам их умственное развитие достигало значительного уровня. Особый духовный подъем явился с принятием ислама. Арабы имели поэзию. Излюбленная часть ее состояла из притчей и поучений, басен, сказок (“Тысяча и одна ночь”) с развитой фантазией и сильным настроением. Из наук процветали у арабов история, география, путешествия (даже по странам, где теперь Россия), юриспруденция, философия (хорошее изучение Аристотеля), медицина, филология (словари) и астрономия – многие названия звезд даны арабами. Во всех этих областях знания арабы достигли значительной высоты. Будучи знакомы с классической философией и медициной раньше европейцев, арабы знакомили с ними европейцев посредством переводов на распространенный тогда латинский язык. Оттого арабский язык и арабские сборники и компиляции играли роль в средневековой учености Европы, а арабский язык получил значение общераспространенного языка, подобно такой же роли латинского языка впоследствии. Арабы были талантливыми компиляторами и явились одними из первых проводников науки от греков и римлян в Европу. С принятием ислама арабы обнаружили завоевательную деятельность (Северная Африка, Испания и т. дал.). В настоящее время раса, сохраняя в общем свою расовую одаренность и ум, стоит значительно ниже других народов (арийцев), которые опередили арабов своей даровитостью и успехами. Другая ветвь семитов (евреи), сохраняя в основе общую семитам расовую одаренность при той же постройке ума, пошла иным путем (см. ниже).

4. Арийцы принадлежат к самым талантливым ветвям человечества, отличаются силой и глубиной дарований, широтой и разносторонним развитием способностей, при врожденном идеализме и идеальном направлении жизни. В этом смысле с арийцами несравнима ни одна из ветвей человеческого рода. Одаренность арийцев укрепила за ними первую роль в духовном руководительстве народами и в обладании миром. При тонкости своего ума арийцы глубоко проникли в существо вещей, способны к наукам и искусствам, верно предусматривают отдаленное будущее и подготовляют за долгие времена соответственные тому меры и действия. Свойственный же им идеализм дает разумение и силу для идейной организации будущего прогресса человечества. Арийцы создали образцовые литературы, музеи, книгохранилища, картинные галереи, школы, всякого рода правительственные учреждения, академии, общества для усовершенствования жизни во всех отношениях. Сообразно этим идейным программам они осуществили на деле правый суд и хорошее законодательство. Арийцы созидают и постоянно совершенствуют всю внешнюю обстановку человеческого общежития сообразно требованию науки, искусств и жизненного опыта. Вся их жизнь во всех своих шагах обращена в искусство жизни, всесторонне управляемое наукой, художествами, гигиеной и техникой, при постоянных заботах об отдаленном будущем. Почти все арийские народы ведут жизнь по национальному типу; такая жизнь, по мнению Ренана, имеет шансы удержаться и в будущем в течение нескольких столетий.
Пока национальная жизнь, устанавливавшаяся постепенно у разных народов Европы, не достигла степени сознательности, выдающиеся арийские умы этих народов следовали историческим образцам сошедших со сцены греческих и римских арийцев (в эпоху Возрождения – Ренан), что некоторыми авторами принимается за всечеловечность или общечеловечность.^[29]

5. Армяне живут в горной стране (от 3/4 – 1 версты высотой), разделены политически между Россией, Турцией и Персией. Армяне принадлежат к арийской ветви человечества. Они устойчивы по своему антропологическому складу и характеру. За время своей долгой истории жили одно время собственным независимым царством, но большую часть времени провели в зависимости от других народов: Византии, римлян, Ассирии, Мидии, Персии, Сирии. Часть армян живет рассеянно по разным странам. В конце III века армяне приняли христианство. Ведут национальную жизнь и издавна имеют свой язык, свою оригинальную и переводную литературу, рано были знакомы с римской и греческой классической литературой. Привязаны к своей стране, защищают ее, как свое отечество.

6. Грузины – народ арийской ветви, живут на Кавказе – в центре и западном Закавказье, состоят из грузин собственно, грузинских горцев, имеретин, гурийцев, аджарцев и др. Язык у всех общий, живут национально, ведут оседлую жизнь, христианство приняли в IV веке, имеют довольно большую литературу, много исторических, особенно христианских памятников. Занимаются земледелием. Одно время жили самостоятельной политической жизнью, потом покорены турками, присоединены к России в 1801 году по желанию своего царя из-за притеснений Персии. Природа Грузии и Кавказа и ее народностей воодушевила Лермонтова на ряд высокохудожественных описаний.

7. Евреи существенно отличаются от арийцев. Они, как и арабы, относятся к семитам, первоначальная родина которых Аравия. Отсюда они вышли в Малую Азию и прожили там некоторое время. После разрушения Титом Иерусалима евреи были выселены из Палестины и распространились по всему лицу земли. Причиной этому было не одно только насилие Рима. Уже за много столетий раньше началось добровольное расселение евреев по различным странам побережья Средиземного моря, т. е. совершалось то же явление, которое происходит и до сего дня. Это была не диаспора, т. е. рассеяние, а скорее эмиграция, т. е. расселение, присущее этому племени по его натуре. Свойство это названо у проф. Вармунда^{[30] [31]} кочевничеством или бродячей жизнью. (Nomadenthum). Такая жизнь присуща всем вообще семитам, а у евреев проявилась с особенной силой после падения Тира и вызванного этим падением перехода торговли в их руки. Две тысячи лет не только ничего не изменили, но твердо закрепили подвижную и передвижную жизнь еврея, сделав ее унаследованным расовым качеством. В Европу евреи постоянно переселялись по двум дорогам – по северному побережью Средиземного моря, через Гибралтар, и ближайшим путем через Кавказ, а потом еврейство постепенно просачивалось в поры европейских народов.
Евреи не ведут национальной жизни, но расовую. Раса есть низшая, элементарнейшая форма народной жизни; такой она была издавна у евреев, такой остается и теперь, не переходя в высшие разряды. Формула Владимира Соловьева: от личности через национальность к общечеловечеству, не имеет места для евреев – они не перестали быть расой до сего дня. Попытка сионистов поднять евреев до высоты нации содействием развитию у них языка и национального характера не имела успеха, так же, как и стремление их обратить своих единоверцев к оседлой жизни на определенной территории (Палестина, Уганда и др.). Передвижную жизнь евреев можно поэтому, вместе с Вармундом, признать за кочевое или полукочевое состояние, которое останется, вероятно, на долгие времена прочной, не обещающей перемены формой народной жизни. Кочевая жизнь, кроме евреев, свойственна арабам (бедуинам), туранцам, цыганам и др. Чертою оседлости,^[32] как делается в России, едва ли удастся разом остановить расовый поток, хотя такой поток и противоречит интересам оседлой жизни встречаемых народов.
Расовая жизнь, как низшая ступень общественности, застывшей в своем движении, и как первопричина культурной задержки духа, должна быть перейдена и пройдена – только тогда возможны дальнейшие шаги. В этом смысле усилия еврейских националистов (сионистов) имеют глубокий смысл. Между тем, пока национализм не наступил, неизбежны и неустранимы все последствия остановки в ходе этнической эволюции. Главнейшим из них является слабость идеализма, свойственная теперь еврейской расе. Эта слабость составляет то острое ребро, которое чувствуется как евреями, так и остальными народами уже при первой встрече. Сравнение двух жизней – расовой и национальной, тотчас раскрывает их разницу, как песок, попавший в механизм машины, или как привкус в пище. Но было бы бесполезно порицать случайно встретившихся людей расы или представителей национальной жизни в их невольных жестах или крайностях. Не в крайностях дело! Необходимо, чтобы обе стороны понимали самое существо предмета. Меры еще впереди!
В основных чертах раса и нация различаются в следующем. Возьмем для примера представителей любой нации и сравним с ними людей, которых Кант называет “живущими среди нас палестинцами». Эти палестинцы ведут типичную расовую полукочевую жизнь.

I. Люди расы видят пред собою ближайшую будущность, как о них выражается Гете, это – люди, живущие интересами минуты и наполненные ее содержанием. Народы национального типа, напротив, усматривают далекие, иногда весьма отдаленные перспективы и к ним направляются;

II. Одни – реалисты, практические люди, со слабым или по крайней мере не всегда выдержанным идеализмом. Другие – с более или менее высоким идеализмом, составляющим центр их жизни и главную направляющую силу их существа;

III. Одни не дорожат территорией, где живут, не смотрят на нее, как на отечество, как на постоянное место своего жительства, и, ведя жизнь полукочевую, не склонны защищать отечество. Другие высоко ценят жизнь оседлую, дорожат родиной и готовы ее отстаивать, как самую жизнь, усматривая в постоянной территории обеспечение не только своего настоящего, но и будущего, которое ими предусматривается нередко до весьма далеких пределов. Это люди будущего!

IV. Одни видят в территории свою родину, свое отечество, обеспечивающее их не только жительством, но и возможностью проводить в жизнь свою волю, свой идеализм, осуществлять свою высшую жизнь, свой духовный прогресс. Другие, наоборот, видят в территории скорее место заработка или выгодное помещение капитала, чем нравственную ценность, и готовы за хорошую цену продать собственность, уступить за большие деньги хоть и Дрезденскую Галерею, если бы распоряжались ею, как собственностью.

V. Одни, дорожа территорией, улучшают ее путями сообщения, каналами, дорогами, музеями, картинными галереями, библиотеками, разными учреждениями и школами; стремятся обеспечить родину законами, правосудием и дорожат – окружить ее ореолом достоинства и чести. Другие смотрят на жизнь просто, выключая из нее всякие идеализмы и всякое углубленное понимание, но гораздо более склонны устраивать акционерные предприятия, учреждать банки и банковые конторы, усматривая в них главное в жизни, а в идеализме второстепенное. Они не объемлют жизнь во всей ее широте, но выхватывают из нее нечто и живут этим нечто – этим немногим наглядным и ощутимым содержанием.

VI. Таким образом, в жизни рас и в жизни наций осуществляются два различные плана, две программы, два принципа. В этом состоит главнейшее отличие рас от наций. Все еврейство (палестинцы) напоминает собою классовый тип, составленный из немногих однородных профессий, всего более торговцев и посредников, и вряд ли могло бы составить самостоятельное государство. Проведенное время, две тысячи лет, в странной роли посредника или промежуточного человека наложило на евреев свою особую, исключительную, своеобразную печать. В расах (палестинцы) на первом месте поставлено стремление жить по возможности хорошо, с целью обеспечить личности долголетие, а всему роду многочисленное потомство (“как звёзды на небе, как песок на берегу моря”) – с упрочением средствами существования, добытыми хотя бы то в нарушение правды и общечеловеческого долга. В планах жизни наций первое место дается истине, правде и внутреннему миру (внутренней правде). Согласно расовой программе, численное увеличение расы и накопление для нее богатств признается конечной целью жизни. По национальной же программе усовершенствование самой нации посредством наук, искусств, учреждений и высшей нравственности, ведущее к безграничному расширению индивидуализма на пользу личности и всего человечества, составляет конечную цель. Обе программы существенно разнятся прежде всего своими размерами. Первая из них есть программа частичная, суженная и годится разве для групповых или классовых надобностей, но не может быть признана ни за общечеловеческую, ни за национальную. С такой программой ни народ, ни племя прожить не могут, не испытывая душевного голода и не заимствуясь у соседей: самобытное существование при такой программе совершенно невозможно. Но на самом деле жизнь палестинцев, рассеянных между другими народами, движется по такой узкой дороге. Неудивительно поэтому, что философская мысль Канта затруднилась наименовать евреев нацией, народом или племенем и остановилась на этническом и территориальном термине – палестинцы. Все проявления высшей жизни, кроме музыки, слабы у палестинцев: народная литература и поэзия почти отсутствуют. Театр, художество, пластика мало развиты. Еврейских музеев, картинных галерей, библиотек почти нет. Самая нравственность расы перед оком статистики являет своеобразную картину. По справедливому замечанию проф. Гемана, ^{[33] [34]} евреи вносили свою долю участия во все культуры, и тем не менее ни одна не создана и не проникнута их духом. Проф. Геман многозначительно говорит, что евреи не могли быть творцами собственной оригинальной культуры, потому что у них не было собственной почвы, собственного постоянного пристанища. ^[35] Но Ренан думает, что не эти внешние причины, а другие, более глубокие условия лежат в основе этого своеобразного явления – несомненной одаренности расы и столь же несомненной неспособности создать национальную культуру. Ренан говорит, что у евреев как расы вообще нет призвания ни к философии, ни к науке, ни к искусству, за исключением музыки.^[36] Как будто созданием Библии – этого величайшего этико-литературного произведения – исчерпывается продуктивная производительность Израиля, после чего следует двухтысячелетняя бесплодная пауза. Библию сменил казуистический талмуд, который также мало напоминает многоценную для человечества Библию, как византийская софистика – греческую философию Платона: имитация уступает оригиналам. Самобытное национальное творчество Израиля как будто совершенно угасло и стало искать себе вдохновения в национальных идеалах тех народов, с которыми Израиль сожительствует. Еврейские талантливые и одаренные натуры в России (Левитан, Антокольский...) изображали чуждую им высшую жизнь, собственно же еврейская душа не находит в них для себя отражения. Возвышенно-пламенных речей Исайи и глубокого лиризма Иеремии не дает позднейшая литература избранного народа. Сказались в душе другие чувства, особые эмоции, иной психологический инвентарь!... В самом расовом психизме – в еврейской душе наступили перемены, которые невольно отразились и в народном характере, и в народном творчестве. Перемены эти одинаково замечаются, понимаются и отмечаются как теми, которые относятся к гонимой расе без тепла и сочувствия, так и теми, кто ей благожелателен и предан – двойной контроль истины.^[37] Наиболее острым ребром в палестинском характере выступает отсутствие идеализма и вытекающая из того простота и вульгарность натуры (Вакано).^[38] Если психологически взвесить критику и описания обеих сторон, то становится очевидным, что у палестинца чаще, чем в другом народе, гордость заменяется высокомерием, самодовольство – кичливостью и надменностью, самоуверенность – самомнением и хвастливостью, самоуважение – тщеславием и заносчивостью, гнев – недовольством и мстительностью или шейлоковской жестокостью, страх – растерянностью и утратой мужества, стыд нередко принимает нечистую форму виновности или приниженности и раболепства, даже печаль, столь хорошо ведомая палестинцам от времен библейских, нередко направляется, вместо глубоких переживаний, по руслу слёз, крика или других внешних экспансивных проявлений. Сущность таких модификаций состоит в замене многих чувств одним из сильнейших или одним из элементарнейших. Между крайними формами известной эмоции палестинцу нередко недостает промежуточных вариантов, в его эмоциональной гамме нет полутонов, и переход от одной эмоции к другой чувствуется резко теми народами, у которых душевное чутье тоньше и которые являются свидетелями жизни палестинцев. У русского, особенно же у южнорусса, чуткость к голосу других или к мнению общества необычайна, столь же велика и чуткость к велениям собственной совести, которая всякому чистому человеку кажется как бы реальным голосом, живущим в душе. Палестинец может позавидовать этому тонкому психологическому органу многих народов, которые не переносят спокойно диссонанса в душе, если он там начинается. Палестинцы в этом отношении спокойнее, и другие народы, может быть, не без основания упрекают живущих между ними палестинцев в двоедушии или лицемерии по их способности не слушать или заглушать в себе голос совести, который, без сомнения, в глубине души у них существует, не переставая исполнять свою отрезвляющую функцию. Об этих отрицательных сторонах, за исключением тех, которые имеют психологическую валюту и оказывают свое действие на состав духа, я охотно уклоняюсь говорить (и то же советую националистам!!), потому что речь идет о соседском согласии и примирении, как того требует история (Ренан), а ни о чем ином. Но для тех, кто желал бы знать истину без умолчания и риторических фигур, я готов сослаться на книгу Леруа Болье: Israel chez les nations – книгу, которая переведена на русский язык под не совсем точным заглавием: Евреи и антисемитизм, СПб., 1894 г. Леруа Болье выступает ярким защитником и панегиристом еврейства и многое оправдывает и извиняет, не скрывая, однако ж, как ученый, и темных сторон (см. глава III-я в указанной книге, отдел: физиология и психология еврея, особенно стр. 173, 191 и дал.). Мы же с своей стороны на этом ставим точку, согласно примирительному предназначению наших строк и согласно строгому требованию русской народной пословицы: кто старое помянет, тому глаз вон (по-французски пословица эта гораздо мягче: il ne faut pas reveiller (eveiller) le chat qui dort).^[39] Русская пословица, грозя условным наказанием за растравление старых ран, содержит для обеих сторон хорошую мораль!