1. ЭТНОПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ В КОНТЕКСТЕ МОДЕРНИЗАЦИИ РОССИИ: ИНТЕРПРЕТАЦИИ ВЗАИМОСВЯЗИ ИССЛЕДУЕМЫХ ЯВЛЕНИЙ

Постсоветскую историю России часто подразделяют на два периода, по времени правления двух лидеров. Сравнение “эпохи Ельцина” с “эпохой Путина” сегодня пользуется популярностью у политологов, и, на мой взгляд, такой компаративизм не лишен эвристической ценности. Период правления Бориса Ельцина часто называют “эпохой революции”, поскольку в это время протекали наиболее бурные процессы, связанные с инерцией распада СССР и становлением новой федерации в России, массовым притоком в нашу страну мигрантов из республик бывшего Союза, столкновениями внутри российской политической элиты и радикальным переделом собственности. С фактическим приходом к власти Владимира Путина в 1999 г. совпало начало периода, который сегодня называют “эпохой стабилизации”.
В этнополитической сфере важнейшей особенностью, разделяющей эти два периода, было чередование протестной активности, тревожности этнических меньшинств и этнического большинства.^[1] Первый период в постсоветской России прошел под знаком активности этнических меньшинств. Второй начался с активизации этнического большинства. Существует ли связь между сменой активности разных этнических общностей? Исследовательская гипотеза состоит в том, что эти явления взаимосвязаны и их связь носит маятникообразный характер: активность меньшинств, прямо или косвенно, активизирует большинство, что, в свою очередь, приводит к возобновлению активности меньшинств. Предполагается также существование зависимости между чередованием активности этнических общностей и модернизационными процессами в постсоветской России.
Относительно характера и успехов модернизации России существуют разные точки зрения среди социологов и политологов. Прежде всего, обсуждаются перемены в сознании и социальной структуре населения, с точки зрения соотношения в них традиционных и новых черт. Перечислю несколько таких оценок.^[2]

· Модернизация идет достаточно успешно, однако она может сорваться из-за неадекватных представлений элиты о процессах, происходящих в стране, и несоответствии самой элиты стоящим перед ней задачам.
· Модернизация не имеет успеха, поскольку атомизация общества, распад традиционных структур превалируют над формированием современных корпоративных начал и интеграционных механизмов.
· Модернизация носит неустойчивый волнообразный характер – волны ее подъема сменяются волнами рецидивирующего традиционализма.
Маятникообразный характер этнополитических процессов как будто бы подтверждает волновую концепцию модернизации, однако интерпретация взаимосвязи этнических процессов и волн модернизации может быть различной.

КОНЦЕПЦИЯ ЭТНИЧНОСТИ КАК ИНСТИТУТА ТРАДИЦИОНАЛИЗМА

Если признать справедливым весьма распространенное представление о том, что всякий рост этнического самосознания населения усиливает степень его традиционности,^[3] то при такой интерпретации волны традиционализма накрывают весь период перестройки в СССР и почти весь постсоветский период, за вычетом небольшого временного отрезка (между 1994-1998 гг.), когда активность этнических меньшинств уже в основном спала, а активность большинства еще не набрала размаха.
Такая концепция не только не плодотворна для осмысления эмпирического материала, но и принципиально неверна по самой постановке проблемы, поскольку в ней, во-первых, смешиваются два разных феномена: культурные традиции, с одной стороны, и социально-политические – с другой; во-вторых, предполагается, что культурный традиционализм всегда соответствует политическому. Между тем существует немало примеров того, как общества, чрезвычайно бережно относящиеся к своему этнокультурному наследию, одновременно демонстрируют высокую склонность к экономической и социально-политической модернизации. Англичане и японцы, французы и голландцы чрезвычайно дорожат своими культурными традициями, что не мешает им быть не меньшими, по крайней мере, модернистами, чем, скажем, жители Белоруссии, где забвение традиционных культурных норм (например, национального языка) одно время было официальной доктриной администрации Лукашенко.
Культурный традиционализм, в принципе, не только не препятствует развитию гражданской нации, но и является одним из его главных условий. Только общества, в которых существует традиция сакрализации таких атрибутов современности, как собственность, гражданские права, Конституция, способны осуществлять последовательную модернизацию. И наоборот, те общества, где не сложилась традиция уважения Конституции, собственности и гражданских прав; общества, членам которых необходимо все время объяснять и доказывать, почему нельзя постоянно пересматривать основной закон, периодически производить передел собственности и сомневаться в абсолютной ценности человеческой жизни, обречены на постоянное чередование революций и контрреволюций, реформ и контрреформ. Традиционные культурные нормы, которые практически всегда имеют этническую оболочку и некоторую специфичность, выполняют в социальном мире такую же функцию, как инстинкты – в биологическом. Человек как биологический вид не смог бы выжить, если бы инстинктивно, не задумываясь, не отдергивал бы руку от раскаленного предмета. Человечество как социальное явление не выжило бы, если бы, например, не хранило не всегда объяснимую (и обычно не разъясняемую) на рациональном уровне традицию заботы о старых и немощных членах общества.
Этнический традиционализм может стать предпосылкой политического только тогда, когда он специально эксплуатируется в конкретных политических целях так называемыми этническими антрепренерами. В таких случаях те самые особенности этнического самосознания, которые обеспечивают автоматизм передачи культурных норм и культурного самосохранения человечества, становятся угрозой для социальной и политической модернизации. Эмоциональность этнических отношений используется для быстрой мобилизации масс; иррационализм восприятия традиций как императива позволяет внедрять в сознание иррациональные и иногда крайне опасные для самой общности политические цели; коллективная историческая память, как хранитель традиций, превращается с помощью пропаганды в механизм актуализации исторических обид и развития ксенофобии. Главное же, что коллективизм, как источник сохранения коллективных представлений, превращается в механизм тирании сообщества над индивидом. В условиях высокой этнической мобилизованности остракизму подвергается всякое инакомыслие, при этом коллективный “авторитаризм” общественного мнения часто бывает более жестким, чем авторитаризм личной власти. Немногие способны на поступок философа Мераба Мамардашвили, осмелившегося публично сказать, что его народ, избравший диктатора, не прав.
Механизмы инструментального использования этничности, манипулирования этническим сознанием хорошо изучены.^[4] Известна негативная роль этнических антрепренеров вообще (в теоретическом смысле) и в конкретных исторических обстоятельствах. Все это принимается автором в качества базовых методологических установок. Однако я принципиально не согласен с представлением, все больше утверждающимся в российской этнологии, о том, что всякая этническая мобилизация есть зло. Такое представление противоречит всему мировому опыту, показывающему, что подавляющее большинство современных государств мира когда-то было колониями или провинциями нескольких империй (Австро-Венгерской, Османской, Британской и др.) и само их появление было возможно только как следствие протестной этнополитической мобилизации (не обязательно в форме национально-освободительных войн). Более того, бывшие колонии часто демонстрировали большую склонность к модернизации, чем страны-метрополии. Так было в Нидерландах по сравнению с Испанской империей, в Соединенных Штатах по сравнению с Британской, в Чехии и Венгрии по сравнению с Австро-Венгерской, в Финляндии по сравнению с Российской и т.д. Сама логика антиимперской борьбы подталкивала новые независимые государства к развитию идеи гражданской нации. Разумеется, история указывает и на другие примеры, когда новые государства приходили к диктатуре, но об этом мы еще поговорим.^[5]
Неверно полагать, что антиколониальная этническая мобилизация ушла в прошлое. До сих пор в мире существуют полноценные диктаторские империи, сохраняется и имперская политика у неимперских по своей внутренней организации государств, следовательно, протестная этнополитическая консолидация неизбежна. Именно поэтому чрезвычайно важно учитывать целевую направленность этнополитических движений.
Вторая из рассматриваемых нами концепций взаимосвязи этполитических и модернизационных процессов в постсоветской России основывается как раз на учете политической направленности этнической активности. Точнее, речь идет об учете целей этнических элит, которые используют и во многом направляют этническую активность масс.

КОНЦЕПЦИЯ ОДНОСТОРОННЕЙ МОДЕРНОСТИ МЕНЬШИНСТВ

В этом случае рассуждения обычно строятся следующим образом. Элиты направляли активность этнических меньшинств на разрушение имперских основ СССР и на устранение их остатков в Российской Федерации. Такая направленность этнической активности делала ее частью модернизационного процесса, который продолжался до середины 1990-х годов. Элиты этнического большинства в России используют этническую активность, недовольство масс в противоположных целях, для реставрации имперского устройства, и в этом смысле усиливают общую традиционализацию общества. Такая направленность этнических процессов проявилась после 1999 г., т.е. в “эпоху стабилизации”.
Интерпретация, основанная на учете политических целей этнических активистов, кажется мне более обоснованной, чем огульная оценка этничности как фактора политического традиционализма. Однако и она требует уточнений, отражающих неоднозначность взаимосвязи этнополитических и модернизационных процессов.
Безоговорочная поддержка национальных движений этнических меньшинств, как составной части общедемократического процесса, была характерна для российских либералов времен перестройки и первых лет постсоветской России. Однако сама жизнь показала упрощенность подобных оценок. Так, некоторые лидеры этнических меньшинств, выступая с антиимперских позиций и в этом смысле выполняя модернизирующую функцию на общесоюзном и общероссийском уровне, одновременно могли навязывать политически традиционные порядки внутри своих республик (союзных или автономных). Далее, какими бы благими целями не мотивировались требования расширения самостоятельности республик, они зачастую нарушали баланс интересов большинства и меньшинств и в той или иной мере провоцировали рост традиционализма этнического большинства. И, наконец, такая концепция неадекватно оценивает роль этнического большинства в модернизации.

КОНЦЕПЦИЯ МОДЕРНОГО ПОТЕНЦИАЛА ЭТНИЧЕСКОГО БОЛЬШИНСТВА

На мой взгляд, принципиально неверно рассматривать этническое большинство как носителя политического традиционализма. Политическая модернизация в целом и такая её компонента, как переход от имперского общества к гражданскому, во всем мире и чаще всего возглавляли именно представители этнического большинства. Да иначе и быть не могло, поскольку без опоры на большинство идея гражданской нации не может быть реализована. Именно представители большинства, как правило, выдвигали некие интеграционные модели для других этнических общностей. Эти модели были разными. Революционная Франция выдвигала идею гражданского равноправия для всех этнических общностей, но требовала культурной, по крайней мере, языковой однородности нации. Знаменитый лозунг аббата Грегуара гласил, что все граждане должны говорить на одном языке, поскольку только тогда они могут сообщать свои мысли беспрепятственно и иметь равный доступ к государственным постам.^[6] Впрочем, даже якобинская Франция проявляла терпимость к культурным особенностям этнографических групп, допуская некоторую культурную самостоятельность для бретонцев и корсиканцев.
Мировые модели формирования гражданских наций так или иначе учитывают этнические различия населения и в той или иной мере могут быть распределены на оси между французской и швейцарской моделями. Одни из них предполагают предоставление меньшинствам компенсаций за отсутствие возможности полноценной политической самозащиты электоральным путем, другие (как французская) этого не предусматривают, допуская все же какие-то формы культурных автономий, однако все они исключают возможность предоставления преимущественных прав большинству и какую-либо иерархичность построения системы межэтнических отношений. Такой тип отношений складывался только в имперских государствах и прежде всего – в государствах диктаторского типа.
Можно с уверенностью сказать, что во всех известных исторических случаях лидерство представителей этнического большинства в интеграции общества сопровождалось их отказом от требований преимущественных прав для себя.
Почему привилегии меньшинств менее опасны для общества, чем преимущества, предоставляемые этническому большинству? Прежде всего потому, что они носят заведомо компенсационный характер, тогда как преимущество большинства лишь усиливают его политическое доминирование. Еще важнее то, что преимущества, пусть даже чисто символические, большинства (составляющего 70-80% населения страны) сразу же выводят этнический фактор в число основных социально-стратификационных, политических и социальных стратегий общества. В таких условиях и речи быть не может о развитии единой гражданской идентификации для членов всего социума. Можно оспаривать результативность неких механизмов “защиты меньшинств”, предусмотренных, например, Рамочной конвенцией Совета Европы о защите национальных меньшинств (1998 г.).^[7] Однако совершенно очевидно, что такие меры неспособны усилить авторитарные тенденции в обществе, напротив, демократия проявляет себя прежде всего в своем отношении к меньшинствам, ко всем их разновидностям – политическим, конфессиональным, этническим и даже к сексуальным. В то же время исторический опыт показывает, что любые попытки предоставления особого статуса большинству неизбежно приводили к росту авторитаризма, к диктатуре. Немецкое большинство Германии обрекло себя на диктатуру уже тем, что согласилось признать себя этнически и расово более полноценным, чем другие народы. Такая же судьба постигла и некоторые новые независимые государства, в которых этническое большинство наделило себя особыми правами. Это не только привело к настоящей межэтнической резне, но и к появлению новых императоров, новых диктаторов, новых вождей (ливийских, туркменских, угандийских и др.). Весьма вероятным было и дальнейшее усиление тоталитарных тенденций и в Советском Союзе, если бы доктрина “руководящего народа”, предложенная И. Сталиным в 1945 г., успела реализоваться.^[8] Однако уже его преемник Н. Хрущев в числе первых своих решений провел общую либерализацию национальной политики, в частности, издал указы о возвращении депортированных народов (1956 г.).
Итак, только этническое большинство (оно же и электоральное большинство) способно возглавить процесс продвижения идей модернизации в обществе. Этническое большинство всегда является культурным эталоном для меньшинств, оно задает норму межэтнической толерантности, оно, как правило, характеризуется меньшей этнической тревожностью, меньшим уровнем ксенофобии и больше, чем меньшинства, готово к уступкам в межэтнических отношениях.
Высокая этническая толерантность русских и практически всеобщее владение русским языком всех народов России еще недавно, казалось бы, давали основания для прогноза сравнительно безболезненного развития гражданской нации в стране. Но в том-то и состоит одна из проблем России, что процесс перехода от этно-нигилистического сознания этнического большинства, характерного для условий империи, к национальному стал развиваться в направлении, противоположном ожидаемому.

2. МАЯТНИК АКТИВНОСТИ ЭТНИЧЕСКИХ ОБЩНОСТЕЙ

ПЕРВЫЙ ЦИКЛ – АКТИВИЗАЦИЯ ЭТНИЧЕСКИХ МЕНЬШИНСТВ

Этот процесс стал заметным накануне распада СССР и сохранялся на высоком уроне до 1993 – 1994 гг. Активность проявилась, прежде всего, в ходе многочисленных этнических конфликтов, начиная с Карабахского (1987 г). Инерция этого процесса сохранялась и в первые годы жизни постсоветской России. Именно национальные движения этнических меньшинств возглавляли так называемый “парад суверенитетов” – принятие российскими республиками деклараций о суверенитете, очень похожих на те, которые до того были приняты союзными республиками, ставшими вскоре независимыми государствами (1990-1991 гг.). Этнические меньшинства были участниками многочисленных этнополитических конфликтов в России, как крупных вооруженных, например, осетино-ингушского, так и множества мелких, порой даже не замечаемых российским обществом, таких, как конфликты между различными народами республик Северного Кавказа и Поволжья. И даже на международной арене в отношениях России с новыми независимыми государствами, на первом этапе наибольшую активность проявляли этнические меньшинства. Примером может служить “абхазский конфликт” и участие в нем больших групп волонтеров, состоящих из представителей народов Северного Кавказа. Однако уже к середине 90-х годов становится заметным спад активности этнических меньшинств. С этого времени не было ни одной серьезной вспышки этнического сепаратизма, за исключением чеченского. После 1993 г. практически не проявляет себя осетино-ингушский конфликт. И даже в таком котле потенциальных этнических противоречий, как Дагестан, затихли активно выступавшие до той поры национальные движения аварцев, лезгин, ногайцев, лакцев и других. Показательна ситуация в Татарстане. После 1994 г., а именно, после подписания известного договора о разграничении полномочий между органами власти республики и федерального центра, перестали быть сколько-нибудь заметными такие некогда могущественные национальные партии, объединения и организации, как Всетатарский общественный центр (ВТОЦ), комитет “Суверенитет”, партия “Иттифак”, объединение “Азатлык”, Исламская демократическая партия, Комитет защиты Татарстана, Общество им. Марджани и др. Их лидеры не получили поддержки у населения на выборах федеральных, региональных и даже местных.
Причины взрыва политической активности и проявления различных форм недовольства этнических меньшинств в революционные периоды сравнительно хорошо изучены.^[9] В предшествующие революциям эпохи тоталитарного или авторитарного правления недовольство меньшинств накапливалось и затем в периоды слома режима вырывалось наружу. Такой взрыв, в принципе, тем вероятнее, чем больше в исторической памяти народов накапливается обид, интерпретируемых как проявления этнической дискриминации. Российская история, особенно советского периода, дала для этого немало поводов. Она буквально переполнена фактами государственного насилия. Здесь и деление народов по сортам и рангам, и произвольное расчленение этнических границ, и, разумеется, различные виды этнических чисток, депортаций.
Настроения недовольства использовались национальной элитой в целях политической мобилизации меньшинств, однако за десять лет такой мобилизации (с середины 80-х до средины 90-х годов) активность этнических меньшинств заметно спала. Сказалась усталость основной массы этнических общностей, да и национальная элита во многом успокоилась, поскольку реализовала многие свои политические цели (бывшие союзные республики стали независимыми, а российские повысили уровень своей автономии). К тому же процессы приватизации и развития новых политических институтов, новых органов власти “оттянули” на себя немалую часть этнических активистов. Все это в немалой мере обусловило стабилизацию этнополитических процессов в среде меньшинств.
Лишь одна Чечня как будто застряла в прежней эпохе. Лидеры чеченского национального движения не успели реализовать идею национальной независимости в эпоху этнических революций, и сейчас их действия выглядят как анахронизм. Другое дело, что отношение к чеченскому сепаратизму со стороны россиян могло бы быть совершенно иным, если бы в эпоху произвола национальной политики кто-либо из советских вождей приписал бы Чечню не к России, а, скажем, к Грузии, как Абхазию и Южную Осетию, или как Крым – к Украине. В этом случае отношение российского общества к чеченскому сепаратизму могло бы быть столь же благожелательным, как к сепаратизму южно-осетинскому, абхазскому или крымскому. Так уже бывало в российской истории, например, в середине XIX в. Тогда российское общество с энтузиазмом подстрекало “болгар к бунту против Стамбула или чехов – против Вены, принимая в то же время позу благородного негодования, едва заходила речь о совершенно аналогичном бунте поляков против Петербурга”.^[10]
Что касается динамики активности этнического большинства, то она изучена хуже, чем этнополитические процессы в среде меньшинств, а взаимосвязь динамики этнических процессов у большинства и меньшинства – и того хуже. Известны лишь достаточно тривиальные факты, говорящие о том, что самосознание этнического большинства выражено слабее и меньше подвержено тревогам, чем у меньшинств. Большинство доминирует как в культуре, так и в политике (бывают исключения, но в современном мире они чрезвычайно редки), и ему не нужно включать дополнительные механизмы групповой консолидации для адаптации к новым условиям. У большинства не возникает необходимости смены этнической идентификации, и в своей бытовой повседневности оно значительно реже, чем меньшинства, сталкивается с явлениями, задевающими его этнические чувства.
Основываясь на материалах первых социологических исследований русского населения, проведенных в 1970-1980-х гг. в разных республиках СССР, можно охарактеризовать межнациональные установки русских как этнический нигилизм, безразличие (“Мне все равно, я никогда не задумывался, какой они национальности”). В 1970-х гг. более 90% опрошенных русских не придавали значения тому, с представителями каких национальностей они вместе работают, при этом такие межэтнические установки почти в равной мере проявлялись у русских в городах России и в других республиках. И даже в особо чувствительной к этническим различиям сфере брачных отношений русские демонстрировали наибольшую толерантность в сравнении с другими народами страны, особенно с представителями народов Средней Азии и Кавказа, которые крайне редко проявляли готовность к вступлению в межнациональные браки (в особенности женщины). Так, в Тбилиси и в Ташкенте не более 10-15% представителей титульных национальностей заявляли о своей терпимости к межнациональным бракам, тогда как среди русских таких было свыше половины.^[11]
Этническая терпимость практически всегда является следствием высокого самоуважения народа, отсутствия или слабой выраженности комплекса неполноценности. Уже поэтому я не вкладываю негативного смысла в понятие “этнический нигилизм”. Напротив, чем бы ни была обусловлена этническая терпимость русских – это одно из немногих позитивных, с моей точки зрения, проявлений “советского образа жизни”, это то качество, постепенное ослабление которого вызывает у меня большие сожаления. И все же не могу не отметить тот факт, что этнический нигилизм русских в немалой мере был вызван их особой и во многом навязанной им государством ролью главного народа в Советском Союзе, “старшего брата”. В обществах имперского типа этнические особенности большинства зачастую сознательно подавлялись властями, поскольку большинство должно быть носителем только державной идеологии, чтобы выступать в качестве “цемента империи”. Этнический национализм был монополией государства, поэтому самочинные националисты, в том числе и русские великодержавные, преследовались властями так же, как и национал-сепаратисты союзных и автономных республик.^[12]
В СССР на политическом уровне закреплялось представление об этничности (национальности) как о явлении, характерном только для нерусских народов. Неслучайно в советском политическом лексиконе прочно утвердилась дихотомия “Российская Федерация – национальные республики” (Россия, следовательно, – не национальная республика). Отдел ЦК КПСС по делам национальностей занимался проблемами в нерусских регионах и в среде этнических меньшинств. Даже этнографическое изучение русских стало возможным лишь в 1960-е годы. Русское же городское население стало восприниматься советской этнографической наукой как носитель особой этничности лишь в середине 1970-х годов. Тогда же были проведены первые социологические исследования, в которых поведение и установки русских стали сравнивать с аналогичными характеристиками представителей других национальностей.^[13]Вспоминается анекдот советского времени, рассказывающий о том, как представитель этнических меньшинств, заполняя очередную анкету в графе “национальность”, просто указал – “есть”.
Сразу после войны И. Сталин предпринял попытку искусственно взбодрить этническое самосознание русских. Это нужно было ему и для укрепления личной власти, и для отвлечения внимания людей от тягот жизни в разрушенной стране. Вождь действовал лестью (вспомним знаменитый его тост “Спасибо русскому народу”, в котором он провозгласил русских “руководящим народом”),^[14]он разжигал страхи, начав кампанию “борьбы с космополитизмом”. Однако все это, хоть и всколыхнуло отчасти бытовую ксенофобию и несколько усилило “номенклатурный национализм”, но в целом не изменило пассивного отношения русского большинства к своей этничности. Высокая этническая толерантность русских в немалой мере обеспечивала сохранение политической стабильности в условиях, когда в исторической памяти меньшинств накапливались обиды на власть, формировались представления о “национальном унижении”.
Роль “старшего брата” была нелегкой и неблагодарной. Во-первых, за нее приходилось расплачиваться ослаблением демографического потенциала Российской Федерации и русского населения в ней, являвшегося основным кадровым резервом для пополнения армейских частей, милиции, органов управления, да и всех великих строек в национальных республиках Союза. Во-вторых, он вызывала недовольство “младших братьев и сестер” в республиках СССР, которое росло по мере увеличения численности местной национальной интеллигенции.
Уже к началу 1980-х гг. положение русских стало меняться к худшему в ряде республик, где еще недавно в составе коренных народов почти не было своей инженерно-технической интеллигенции и квалифицированных работников физического труда. К этому времени республики Средней Азии, Азербайджан, Грузия, Молдавия опередили Россию по числу представителей интеллигенции и квалифицированных рабочих в составе титульных национальностей. Во многих союзных республиках усилилась этническая конкуренция в наиболее престижных сферах деятельности и на “верхних этажах” социальной иерархии. Межнациональные отношения в целом стали ухудшаться.^[15] Тем не менее, еще в 1991 г. русские на всей территории СССР осознавали себя хозяевами страны. По своей национально-государственной идентификации они отличались от подавляющего большинства так называемых “титульных народов” (т.е. давших название одной из республик) бывшего СССР. Если узбеки, грузины, эстонцы и другие считали своей родиной одноименную республику, то подавляющее большинство русских (почти 80%), проживавших как в России, так и в союзных республиках, называли своей родиной весь Советский Союз.^[16] В модной тогда песне рефреном звучали строки: “Наш адрес не дом и не улица, наш адрес – Советский Союз”.
Этнополитическая ситуация стала круто изменяться в годы перестройки, однако заметный рост этнического самосознания русских проявился не сразу, а лишь к концу 1990-х годов. Обращает на себя внимание различная по периодам реакция большинства на одни и те же явления.
Начнем с миграции этнических русских из стран СНГ в Россию. За период 1990-1999 гг. 3 млн. этнических русских прибыло в Россию из стран СНГ, в том числе 1.085.000 человек – только из одного Казахстана.^[17] Большая часть русской иммиграции (почти 2 млн. чел.) пришлась на первые четыре года жизни новой России, но в то время такой беспрецедентно масштабный для мирного времени миграционный приток остался почти незамеченным массовым сознанием, тогда как в “эпоху стабилизации” проблема вытеснения русских из бывших союзных республик стала одной из самых расхожих в политическом обиходе.^[18]
Да и сам распад СССР в первую из рассматриваемых эпох не только не вызывал каких-то заметных политических брожений в российском обществе, но даже не фиксировался социологическими замерами в качестве психологически значимого фактора. Напротив, исследования ВЦИОМ 1993 г. показывали, что россиянами сделан выбор в пользу независимого развития России. Косвенным подтверждением справедливости такого вывода могут служить ответы на вопрос: “Если в ближайшее время состоятся выборы в новый парламент России, за какого кандидата Вы бы предпочли голосовать?” Лишь 25,5% ответили: “За сторонника воссоздания Союза”, а большинство (51,5%) предпочли бы “сторонника независимого развития России”. Исследования, казалось, выявили процесс адаптации россиян к новым геополитическим реалиям. За пределами России зона актуального интереса россиян ограничивалась лишь двумя славянскими республиками, Украиной и Белоруссией, и Казахстаном, который продолжал восприниматься как наполовину русская страна.^[19] Зато в “эпоху стабилизации” именно распад Советского Союза расценивается этническим большинством в качестве наиболее болезненного события недавней истории.^[20]
Если в первый из рассматриваемых периодов русский язык без сопротивления принимал новые слова и обороты, навязанные ему соседними государствами, то во второй стало заметным решительное, я бы даже сказал, демонстративное их отторжение.
Примером может служить использование русскоязычными СМИ оборотов “в Украине” и “на Украине” (см. рис. 1):

<img src=http://abimperio.net/pics/Pain1.jpg>

Рис 1. Динамика соотношения употребления “в Украине” / “на Украине” с 1995 по 2002 гг. в процентах.^[21]

Судя по графику, до определенного времени новая языковая норма последовательно приживалась в русскоязычных СМИ всех стран СНГ. При этом в России этот процесс был даже более последовательным и плавным, чем в других странах Содружества, исключая Украину. Так было до 1999 г., когда в России обозначился крутой перелом тенденций и столь же последовательное, как и в первый период, движение, но уже в другом направлении – возврат к традиционной норме. Время перелома я связываю с национально-патриотическим подъемом периода побед (точнее, представления о победах) российской армии в Дагестане и началом второй Чеченской войны. О том, что отмеченные языковые процессы имеют прямую связь с политической (точнее, этнополитической) позицией СМИ, свидетельствует пример русских газет Крыма. Там эти газеты постоянно позиционировали себя как защитников русского языка в условиях навязываемой Киевом украинизации, поэтому все эти годы твердо придерживались традиционной формы, а использование новой ни разу не превысило 14% случаев, да и тогда оно было связано, в основном, с перепечаткой или цитированием высказываний, опубликованных в московских или киевских изданиях.
Важно учесть и то, что большую часть источников, на основе которых был построен график, составили не столько газеты, сколько справочная литература и рекламные издания, которые ориентируются исключительно на спрос покупателей. Следовательно, отмеченная тенденция отражает массовые ориентации, и не могла быть навязана какими-либо политическими лидерами.
Сам по себе рост самосознания этнического большинства мог бы быть оценен как позитивное явление (в том смысле, что самобичевание конца 80-х и начала 90-х годов сменилось восстановлением самоуважения людей) если бы этот процесс не сопровождался эскалацией страхов, фобий и не послужил поводом для реставрации имперских традиционалистских концепций.

ВТОРОЙ ЦИКЛ – АКТИВИЗАЦИЯ ЭТНИЧЕСКОГО БОЛЬШИНСТВА. “СИНДРОМ ТРЕВОЖНОСТИ”

Исследования этносоциологов под руководством Л. М. Дробижевой показывают, что уровень этнического самосознания русских в 1990-х годах быстро повышался. В ходе исследований использовалась методика, в которой утвердительные ответы на подсказку в социологической анкете: “Я никогда не забываю, что я… (далее указывается соответствующая национальность) русский, осетин, якут, татарин, башкир и т.д.,” – рассматривались социологами как признак ярко выраженного этнического самосознания. За период 1994-1999 гг. у всех перечисленных представителей этнических меньшинств прирост доли лиц с высоким уровнем этнического самосознания составил 10-15%, тогда как у русских он удвоился. При этом быстрее всего выросли наиболее эмоционально выраженные формы этнического самосознания. Если в 1994 г. не более 8% русских в республиках отвечали, что “любые средства хороши для отстаивания благополучия моего народа”, то в 1999 и в республиках, и впервые в русских областях такую установку проявили в опросах более четверти русских респондентов.^[22] К сожалению, росла и радикально националистическая установка: “Россия – для русских”. Это подтверждается и материалами других исследовательских групп.
По данным ВЦИОМ, доля людей, полностью или частично поддерживающих идею “Россия для русских”, возросла за пять лет (1998-2002 гг.) с 46% до 55% опрошенных (в 2001 г. доходила до 60%). Эти результаты получены на основе репрезентативной для России выборки, в которой русские составляли 85% опрошенных. При этом симпатии к лозунгу в основном проявили именно русские, тогда как представители других национальностей в большинстве своем оценили этот лозунг крайне отрицательно. Например, в 2002 г. оценку “это настоящий фашизм” дали 22 % русских и 59 % представителей других национальностей.^[23]
Исследования Центра этнополитических и региональных исследований (ЦЭПРИ) показали, что этнополитическая ситуация в “период стабилизации” радикально изменилась по сравнению с предыдущим “революционным периодом”. Основной зоной межэтнических конфликтов стали не республики, как в предшествующий период, а русские края и области, особенно на юге Федерации.^[24] Изменился и тип этнополитических противоречий. В революционную эпоху они имели как бы “вертикальную” направленность – между республиками и федеральным центром, в эпоху стабилизации характер конфликтов приобрел иную, “горизонтальную”, направленность. Речь идет о межгрупповых конфликтах между русским большинством и этническими меньшинствами.
Практика управления в большинстве русских краев и областей в той или иной мере определяется ростом ксенофобии среди этнического большинства населения. В этой связи в российских регионах, по нашим наблюдениям, сформировались четыре модели этнической политики.^[25]

1. Политика отчужденности. Власти стараются не замечать роста ксенофобии среди русского населения и полагают, что сама постановка вопроса о проблемах национальных меньшинств провоцирует межэтническую напряженность. (Такая модель сложилась в Тульской, Рязанской Смоленской и в большинстве других областей центральной России).
Практика замалчивания проблем этнических меньшинств приводит к оживлению русского национализма. Его активисты воспринимают молчание региональных лидеров как знак согласия или благожелательный нейтралитет по отношению к их экстремистской деятельности. В условиях, когда региональное руководство склонно не замечать проблем меньшинств, представители региональных правоохранительных структур, прежде всего милиции, склонны квалифицировать даже видимые невооруженным глазом проявления идеологически мотивированного насилия по отношению к меньшинствам как разрозненные акты хулиганства или молодежные “разборки”.

2. Политика конфронтации с отдельными нацменьшинствами. Этот путь избрал ряд регионов юга России, где сильны позиции казачества, сильны антикавказские настроения (Краснодарский и Ставропольский края, в меньшей мере Ростовская область).
Русские регионы Северного Кавказа, по мнению многих аналитиков, – “один из самых националистических и консервативных регионов России. Достаточно вспомнить антисемитские высказывания всенародно любимого на Кубани бывшего губернатора Кондратенко и казачьи погромы “инородцев.”^[26] Ситуация в этом регионе усугубляется территориальной близостью Чечни. Высказывания, публикуемые в плотно контролируемой местными властями прессе, нередко сводятся к простой и от того еще более страшной формуле: “Чеченцы – это нелюди, враги России, и их нужно уничтожать”.^[27] Свою лепту в развитие русского национального экстремизма вносят прокуратура и судебные инстанции, которые заводят уголовные дела на тех, кто высказывает свое критическое отношение к проповеди национальной розни, и не замечают деятельности самих проповедников. Так, в Ставропольском крае, выделяющемся среди российских регионов массовостью таких радикальных националистических организаций, как “Российское национальное единство” (РНЕ), в конце 2002 г. возбуждено уголовное дело в отношении вовсе не активиста РНЕ, а ученого Виктора Авксентьева, известного специалиста в области этнической конфликтологии.

3. Политика балансирования между общественным мнением, настроенным против национальных меньшинств, и необходимостью обеспечения политической стабильности, а, следовательно, и какой-то формы защиты интересов нацменьшинств (Воронежская, Волгоградская, Курская области).
Это районы южного Нечерноземья, примыкающие к Северному Кавказу. Близость Чечни и большой приток мигрантов с Кавказа порождают сильные настроения ксенофобии в массовом сознании. Вместе с тем крупные промышленные центры, такие как Воронеж и Волгоград, требуют притока рабочей силы, в том числе этнических меньшинств. Да и в сельской местности исторически сложились обширные районы, заселенные представителями этнических меньшинств, поэтому открытая поддержка русского национализма могла бы резко дестабилизировать политическую ситуацию в этом субрегионе. Все это побуждает власти к политике балансирования.

4. Политика противодействия экстремизму и конструктивного сотрудничества с национальными меньшинствами (Астраханская и Оренбургская, в меньшей степени – Самарская и Саратовская области).
Так, в Астраханской области “администрация области исходит из того, что власть не должна делать никакого различия между этносами, что представители всех национальностей должны пользоваться одинаковыми правами и нести одинаковые обязанности. Только при соблюдении этого условия возможно доверие населения к органам государственной власти. Без этого доверия не может быть нормального, сбалансированного управления в многонациональном регионе”.^[28] Однако даже в группе областей, сравнительно благополучных по характеру межэтнических отношений, заметен рост ксенофобии и возникающие на ее основе проявления дискриминации этнических меньшинств.
Нами была предпринята попытка опытной проверки дискриминации представителей национальных меньшинств в сфере найма на работу. Обследование проводилось волонтерами, преимущественно студентами. Каждая пара волонтеров (русский и представитель национального меньшинства) устраивалась на работу. Все они были одного пола, возраста, уровня образования и квалификации, семейного положения, все имели российское гражданство и законно проживали в регионе. Методика обследования включала элиминирование всех, по возможности, факторов, кроме этнической принадлежности претендентов и сводилась к “провоцированию” работодателей на выбор между представителем национального меньшинства и русским (либо между представителями разных национальных меньшинств). Например, одному из наших волонтеров, представителю этнического меньшинства, отказывали в приеме на работу под предлогом того, что он студент-заочник и его неизбежные отлучки на экзаменационные сессии не устраивают фирму. Тогда через некоторое время к тому же работодателю приходил русский волонтер и специально подчеркивал, что он студент и ему необходимо отлучаться на экзаменационные сессии. Если ему предлагали работу, считая указанное обстоятельство несущественным, то отказ, полученный ранее представителем этнического меньшинства, рассматривался нами как проявление дискриминации. В обследованных областях группы волонтеров предприняли по 2-3 попытки устроиться на работу на 42 предприятиях, дававших объявления о найме работников, и в 40,5 % случаев отказ от приема может быть интепретирован как проявление дискриминации национальных меньшинств (самый высокий уровень дискриминации отмечен в Самаре, здесь она зафиксирована в 50 % случаев, самый низкий – в Астрахани, в 28% случаев).
Наиболее надежный инструмент для анализа этнической дискриминации – частные объявления. В объявлениях о найме на работу указаний на национальность нет, а вот частные объявления о сдаче или съеме жилья во всех областях пестрят указаниями на этническую принадлежность потенциального арендатора. Нами проанализировано свыше 8,2 тысяч объявлений в газетах бесплатных объявлений типа “Из рук в руки”, “Все для всех” и др. в 2002 г.
Из 4484 объявлений о сдаче жилья от частных лиц в каждом десятом фигурируют пометки “только русским”, “только русской семье”, хотя доля таких объявлений сильно варьируется по регионам. Даже в Астраханской области, одной из самых толерантных по всем показателям, в 2,1 % объявлений встречается жесткая формулировка “лицам кавказской национальности не беспокоиться”.
Учитывая сложившуюся ситуацию на рынке жилья, лица, ищущие жилье, зачастую сами указывают свою национальность. Из 3717 объявлений о съеме жилья, опубликованных в местных газетах в 2002 г., в 17,3 % всех объявлений указывалась национальность ищущего жилье. Наиболее распространены формулировки “для русской семьи”, “русского мужчины”, “русской женщины”, “русской девушки”. В подобных объявлениях только русские указывают свою национальную принадлежность.
Повсеместно доля объявлений с этническим уклоном выше среди объявлений о найме жилья, чем среди объявлений о продаже жилья (см. рис. 2).^[29]

<img src=http://abimperio.net/pics/Pain2.jpg>

Рис 2. Объявления “только для русских”, в процентах.29

Более пристальный анализ показал, что доля “этнических” объявлений о сдаче жилья в печатных СМИ явно занижена и не отражает местные реалии – в силу контроля за такого рода объявлениями, идущими вразрез с федеральным законодательством. Об этом свидетельствует сопоставление объявлений в прессе и расклеенных объявлений о сдаче или найме жилья. Среди расклеенных объявлений владельцев жилья доля объявлений “только для русских” вчетверо выше, чем среди опубликованных, а среди расклеенных объявлений о съеме жилья более половины потенциальных арендаторов сочли необходимым указать свою национальность; излишне напоминать, что все они – русские.
Впечатляющая картина массовых этнических фобий среди этнического большинства предстает при анализе ответов на вопрос: Как Вы думаете, представляют ли сейчас угрозу безопасности России люди нерусских национальностей, проживающие в России? Негативный ответ – “никакой угрозы” дали лишь 19.6 % русских (это вдвое меньше, чем у представителей других национальностей – 41.8%) . Почти 2/3 опрошенных (57,7%) ощущают угрозу в той или иной мере (“большую угрозу”, “некоторую угрозу” со стороны жителей других национальностей).^[30] Однако анализ ответов на другой вопрос, в котором речь шла уже не об угрозах стране, а угрозах конкретным людям, показывает, что уровень этнических фобий у русских не столь уж драматичен, как может показаться (см. таблицу):

Таблица. Чувствуете ли Вы в настоящее время враждебность к себе со сторон людей других национальностей ?

<img src=http://abimperio.net/pics/Pain3.jpg>

Данные таблицы показывают, что большинство россиян различных национальностей не ощущает враждебности иных народов к себе лично. Любопытно, что в русской среде доля людей, которые никогда не испытывают такой враждебности к себе, примерно такая же, как и тех, которые видят в других российских народах врагов страны (59,7 и 57,7 %, те же 2/3 опрошенных). Это свидетельствует, во-первых, о том, что многие этнические фобии носят абстрактный характер; во-вторых, – о сохранении пережитков традиционного сознания, характерного для условий империи, когда государство отождествляется с властителем и предполагается, что у него одни враги, а у подданных – другие.
Обращает на себя внимание то, что русские по всем вариантам ответов проявляют большую озабоченность отношением к себе со стороны других народов, чем представители этнических меньшинств. При этом крайние формы этнической подозрительности (ответы 1-2) среди русских проявили почти в два раза больше опрошенных, чем среди представителей других национальностей. Этот результат следует признать неожиданным, поскольку этническое большинство, как правило, проявляет меньшую этническую озабоченность, чем меньшинства. Это доказано многочисленными исследованиями, проведенными в разных странах мира и, что особенно важно, исследованиями в 70-х и 80-х годах в Советском Союзе.^[31] Массовая тревожность большинства говорит о том, что оно, по сути, перенимает поведенческие стереотипы меньшинств и утрачивает естественную для себя ведущую роль в обществе.
Вероятным последствием роста тревожности у представителей этнического большинства может стать ответная реакция этнических меньшинств. В этом случае этнополитический маятник совершит третий, заключительный, цикл колебаний, который может завершиться разрушительным кризисом государственности.

3. ГИПОТЕЗЫ О МЕХАНИЗМАХ ДЕЙСТВИЯ ЭТНОПОЛИТИЧЕСКОГО МАЯТНИКА В УСЛОВИЯХ МОДЕРНИЗАЦИИ

Большинство российских этносоциологов определяют рост этнической тревожности русских как ответ на предшествующую активизацию этнических меньшинств. Речь идет о прямом ответе русских на рост негативного отношения к ним со стороны национальных движений других народов СССР и России, зачастую переносивших на этническое большинство грехи советского режима.^[32]
Активность одних этнических общностей несомненно оказывает заражающее и провоцирующее влияние на другие, активизирует их, и все же такое объяснение причин чередования этнической активности меньшинств и большинства мне представляется ограниченным и упрощенным.
Во-первых, оно не учитывает незначительную численность и малое влияние той категории русских в России, которая имела непосредственный негативный опыт межэтнического общения, а именно – мигрантов из новых независимых государств и жителей некоторых республик Российской Федерации.
Во-вторых, указанная гипотеза не дает ответа на главный вопрос: почему ответ русских так запоздал? Пик миграций был пройден в 1994 г., к этому же времени угасли последние вспышки этнической активности (за исключением Чечни), а рост этнической тревожности русских стал заметно проявляться лишь в конце 1990-х годов ?
Думаю, что этот феномен может быть сравнительно адекватно объяснен в терминах концепции рецидивирующего традиционализма, а именно, как следствие взаимодействия четырех основных его механизмов.

КРИЗИС ИДЕНТИЧНОСТИ И РАЗНОВРЕМЕННОСТЬ ПРОЦЕССОВ ЭТНИЧЕСКОЙ МОБИЛИЗАЦИИ

Для этнических меньшинств русские во все времена были тем, что философы называют конституирующим “другим”, по отношению к которому самоопределяются меньшинства. Само же этническое большинство в условиях Российской империи и Советского Союза могло даже не замечать присутствия меньшинств и уж во всяком случае по отношению к ним не самоопределялось. Для них конституирующим “другим” могли быть иностранные народы (речь идет о полноценных национальных государствах, ведущих активную международную политику и занимающих прочные позиции в глобальном мировом сообществе), особенно в условиях внешнего вызова (французы в Отечественную войну 1812 г., немцы в Великую Отечественную, американцы в период противостояния блоков и т.д.). В своей же бытовой повседневности большинство самоопределялось только по отношению к государству, социально-стратификационную систему которого можно определить как “этакратическую” (государственническую), поскольку ее основные параметры определялись рангом индивида во властной иерархии.^[33]
Но вот государство распалось, и вся система отношений радикально изменилась: русские впервые вступили в систему горизонтальных межэтнических отношений. Сам процесс разгосударствления этнических отношений можно считать важным этапом на пути к формированию гражданской нации, однако новые условия функционирования этнического большинства оказались для него психологически весьма болезненными.
Крутые исторические перемены порождают так называемый “кризис идентичности” и стимулируют сплочение людей в рамках традиционных общностей – этнических, клановых, конфессиональных. Таким образом, исходный толчок для всплеска активности был общим как для меньшинств, так и для большинства. Однако небольшие по численности общности, особенно территориально локализованные, быстрее консолидируются и легче находят в своей исторической памяти обиды, чем большие, расселенные на обширных пространствах такой страны, как Россия.
Пока большинство оставалось относительно инертным в этническом отношении, меньшинства самоопределялись по отношению друг ко другу, особенно в контактных зонах, где они делили между собой территорию, ресурсы, власть. Когда же начался рост этнического самосознания большинства, стала изменяться и конфигурация межэтнических отношений: ее основной осью стали взаимоотношения большинства и меньшинств. Так начал формироваться этнический маятник, основанный на равновесии интересов двух основных типов этнических общностей. Однако в полную силу он начал раскачиваться лишь тогда, когда власть, элиты и сами последствия их деятельности стали нарушать хрупкий баланс интересов этнических общностей. Этнический маятник стал этнополитическим.

ИЗМЕНЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКИХ СТРАТЕГИЙ ФЕДЕРАЛЬНОЙ ВЛАСТИ В ОТНОШЕНИИ ЭТНИЧЕСКИХ СООБЩЕСТВ РОССИИ

Этническая политика обоих российских президентов была и остается реактивной, т.е. формирующейся как непосредственный ответ на некие актуальные вызовы. В эпоху Ельцина эти вызовы исходили от меньшинств (точнее, от национальных движений республик России), поэтому его политика во многом определялась формулой: “Берите суверенитета, сколько сможете”, – а в эпоху Путина – от этнического большинства. Ответом на этот вызов стала политика ограничения прав этнической элиты в республиках РФ и постепенный переход к охранительной политике в отношении этнического большинства.
Односторонняя ориентация власти на поддержку той или иной группы этнических сообществ усиливает амплитуду колебания этнополитического маятника, вызывая негативный ответ и консолидацию групп, которые считают себя “обделенными” вниманием власти.

ДРЕЙФ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ, В ТОМ ЧИСЛЕ И ПРЕДСТАВЛЕНИЙ
О СПРАВЕДЛИВОСТИ (НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ) ЭТНИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ

Общество воспринимает и оценивает политические стратегии не напрямую, а опосредованно, через представления, формируемые интеллектуальной элитой, лидерами общественного мнения, или, как их еще называют, “производителями смыслов”. Именно элита формирует представления о справедливости или несправедливости государственной политики, в том числе и этнической, приписывая ей ориентацию на поддержку одних этнических общностей в ущерб другим. В постсоветское время заметно проявил себя дрейф элитарных идей. Если в период перестройки и в начале эпохи Ельцина доминировал комплекс идей, вытекающих из негативной оценки советского прошлого (отсюда, в частности, происходила идея “покаяния” русского народа перед меньшинствами за грехи имперской политики), то в “эпоху стабилизации” доминирующей стала прямо противоположная система оценок – идеализация советской истории и негативная оценка периода постсоветских реформ. Отсюда – и растущая популярность представлений о комплексе обид русского народа, нанесенных как “иными народами”, так и властью, предоставившей неоправданные преимущества “иным народам” в период “постсоветской смуты”. При этом пятилетний период, разделяющий спад активности одних этнических общностей и подъем других, был временем освоения новых представлений массовым сознанием и их политической актуализации.

НЕПОСЛЕДОВАТЕЛЬНАЯ И НЕЗАВЕРШЕННАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ

Если элиты несут основную ответственность за раскачивание этнополитического маятника, то что обусловливает поведение самой элиты? Предполагается, что готовность российской интеллектуальной элиты к радикальной смене политических ориентаций и к возрождению традиционных советских идеологем закономерна. Она обусловлена, с одной стороны, медленным и непоследовательным развитием институциональных, социально-стратификационых и социально-культурных условий для утверждения в обществе модернизационных ценностей, а с другой – наличием обширного слоя людей и множества социальных институтов, являющихся носителями рецидивирующего традиционализма.
Таковы исходные гипотезы о механизмах раскачивания этнополитического маятника.