В одном из новейших исследований (стоит заметить, практически единственном в своем роде), посвященном становлению татарской исторической мысли на рубеже XIX-XX веков, автор ставит принципиальный методологический вопрос: каковы границы “национальной” исторической науки?^[1] Правомерно ли говорить о формировании татарской исторической науки, или же следует вести речь об изучении исторической мысли вообще и развитии научных знаний в частности? Постановка этих и подобных вопросов вполне актуальна. Они могут быть продолжены целым рядом аналогичных проблем. Является ли история татар “национальной историей”? Реализован ли и, в принципе, насколько реализуем этот достаточно амбициозный в условиях современной российской и татарской исторической науки проект? Уместен ли своеобразный “этноцентризм”, неизбежно доминирующий при создании национальной истории, и что, в конце концов, возникнет из суммы национальных историй применительно к имперской истории России?
Обращаясь к исторической мысли рубежа XIX-XX веков или рассматривая современное состояние национальной исторической науки, мы неизбежно натыкаемся на многочисленные “подводные камни” и течения, чрезвычайно осложняющие изучение исторического прошлого татар и создание их национальной истории. Не претендуя на всестороннее осмысление и освещение проблемы, попытаюсь очертить тот круг вопросов, которые, на мой взгляд, встречаются на пути превращения истории татар в национальную историю. В контексте данной статьи “национальная история” трактуется в формулировке М. Губогло как история этнической мобилизации, под которой “следует понимать теорию, идеологию и борьбу народа за свои национальные интересы и приоритеты, под которыми чаще всего подразумевается создание национальной государственности”.^[2] Под “татарской историей” подразумевается историческое прошлое, прежде всего – волго-уральских татар, с учетом, естественно, и иных этно-демографических групп в составе современного татарского народа.
Первые попытки создания татарской национальной истории приходятся на рубеж XIX-XX веков^[3] и протекали параллельно с трансформацией татарского этноса (“миллят”) в нацию в современном для того времени понимании этого термина, в тесной связи с осмыслением татарской интеллигенцией своего национального “я”. В этом процессе национальной самоидентификации ключевая роль фундамента формирующейся нации отводилась национальной истории.
Безусловным и бесспорным “отцом татарской истории” является Шигабутдин Марджани, которого как современники и многочисленные ученики, так и не менее многочисленные последователи и потомки признавали и признают основоположником новой татарской научной исторической мысли.^[4] Кроме того, на рубеже XIX-XX столетий появляется плеяда деятелей, заложивших фундамент целого направления исторической науки, в центре которого была история татар: Риза Фахретдин (1859-1936), Хасан-Гата Габаши (1863-1936), Гайнетдин Ахмаров (1864-1911), Хади Атласи (1876-1938), Габдел-Бари Баттал (1880-1969), Газиз Губайдуллин (1887-1938), Ахмед-Заки Валиди (1890-1970) и др. Эти имена являются определяющими для дореволюционной татарской исторической мысли и науки. Фактически они стали первыми учеными из российских мусульман, чьи исторические взгляды представляли своеобразный синтез восточной и европейской историографической традиции, труды вызывали интерес российского научного сообщества, а имена явились культовыми для татарского национального самосознания. Важно, что они вышли не из круга столичных чиновников, исламоведов или же провинциальных миссионеров, а из мусульманской уммы, и являлись выразителями этого мира. Именно на рубеже веков история волго-уральских татар, прошлое и настоящее крупного мусульманского тюркоязычного народа, живущего в самом центре Российской империи, перестали быть лишь объектом противоборства православных миссионеров и правоверных мусульман.
Примечательно, что в силу неразвитости светских институтов и крайней малочисленности светской интеллигенции ведущую роль в формировании светской этнической идентичности волго-уральских, сибирских и астраханских татар под общим названием “татары” и с общей светской национальной историей фактически играли представители мусульманского духовенства.^[5] Отчасти это определялось тем, что мусульманские улемы^[6] – единственные из всех групп мусульманского населения – были институционализированным интеллектуальным сообществом. Отсутствие государственности, национальных светских структур и научных институций (лишь условно таковыми могут считаться сети конфессиональных учебных заведений – мектебов и медресе) предопределило внеинституциональный характер татарско-мусульманского научного сообщества, функционирование и воспроизводство которого осуществлялось посредством неформальных связей и контактов, в рамках традиционных мусульманских образовательных, культурных и социальных сетей и, первоначально, по законам мусульманского дискурса.^[7]
Не случайно было и то, что создаваемые в начале XX столетия национальные истории нередко принимали форму учебников для шакирдов медресе.^[8] В то время, т.е. в начале прошлого века, шакирды представляли собой наиболее значительную по охвату читательскую аудиторию, а издание учебников обеспечивало такому сочинению тиражи, немыслимые для иного рода изданий. Не в последнюю очередь создание национальных историй в виде учебных пособий было обусловлено потребностями реформируемых конфессиональных учебных заведений. Одним из направлений реформирования джадидистами^[9] традиционной системы мусульманского образования было изменение учебных программ мектебов и медресе в сторону усиления светского компонента, увеличения количества светских предметов. В русле этих преобразований в учебные программы большинства джадидистких медресе в качестве отдельного предмета включалась история тюрко-татарских народов.^[10] А потому возникала острая потребность в учебных пособиях по национальной истории, написанных на местном материале и на понятном для большинства населения языке. К тому же следует учитывать, что многие из историков начала века сами преподавали историю и некоторые другие предметы в крупнейших татарских медресе. В частности, в оренбургском медресе “Хусаиния” курсы тюрко-татарской истории в разное время вели Ф. Карими, Р. Фахретдин, Г.-Б. Баттал; в казанском медресе “Мухаммадия” – Г. Губайдуллин (в 1914-1916 годах).^[11] С преподавания в медресе начали свою “профессиональную” историческую деятельность также Х.-Г. Габаши, Х. Атласи. В казанском медресе “Касимия” в 1909-1913 учебном годах тюркскую историю читал А.-З. Валиди, который одновременно в качестве вольнослушателя посещал занятия университетских профессоров Н. Ф. Катанова, М. Хвостова.^[12] Потому отнюдь не случайно именно эти деятели стали авторами наиболее популярных и широко распространявшихся среди шакирдов учебников по татарской истории.
Почти все из названных историков (за исключением Г. Ахмарова и Г. Губайдуллина) родились в семьях мулл и сами непосредственно принадлежали к мусульманскому духовенству (Ш. Марджани, Р. Фахретдин, Х.-Г. Габаши, Х. Атласи). Тем не менее, их труды выходили за рамки канонов традиционных мусульманских сочинений и представляли собой новый, протосветский, тип мусульманской литературы, для которого был характерен интерес к национальной истории и идеям национализма.
Татарская историография начала века была нарративной. К ее характеристикам следует отнести неразработанность источниковой базы и сильную зависимость первых национальных татарских историй (за исключением сочинений Ш. Марджани) от русскоязычных источников. Последнее было обусловлено рядом обстоятельств. Прежде всего, тюркоязычные источники были скудны и фрагментарны,^[13] к тому же эти традиционные мусульманские источники оказывались недостаточными и отчасти чуждыми для секулярной истории. Во-вторых, новое поколение татарских историков относительно слабо владело арабским и персидским языками. По мере введения в оборот новых источников, происходило усвоение татарскими учеными методик работы с источником, характерных для европейской научной традиции.
Одной из центральных проблем было определение предмета исследования – что есть татарский народ и каково его соотношение с общетюркским миром. Неразработанность этой важнейшей методологической проблемы порождала противоречия, которые современные историографы квалифицируют как концептуальные изъяны татарской историографии рубежа XIX-XX вв.^[14] Все эти факторы предопределили облик, характер и вектор развития национальной историографии, рождение которой происходило в научных и общественных дебатах рубежа XIX-XX веков.
Становление в недрах традиционной мусульманской исторической мысли качественно нового направления светской истории происходило эволюционным путем, достаточно медленно, хотя и не без внутренних конфликтов и трений при внешне неблагоприятной конъюнктуре. Первой стадией этого процесса явилось обращение к “истокам”, к ранней истории тюркских народов, населявших огромный евразийский континент, к древней истории тюрко-татар, их наиболее значимых государственных образований (ранних тюркских каганатов, Волжской Булгарии, Золотой Орды, средневековых татарских ханств и т.д.). Это обращение первых татарских историков к истокам изначально оценивалось их современниками из русской среды как свидетельство усиливающегося “казанско-татарского сепаратизма”. Так, проявленный казанскими татарами интерес к башне Сююмбике и высказанное ими пожелание содействовать ее ремонту были восприняты как проявление тайного желания татар восстановить “великое казанское царство” и использовать башню как “национальный палладиум”.^[15] Включение же в новый исторический нарратив сюжетов из прошлого и настоящего отдельных этнических групп и диаспор, составляющих татарский этнос (мишарей, кряшен, тептярей и др.), воспринималось как свидетельство роста “инородческих аппетитов”, как демонстрация татарами своей многочисленности и культурной значимости. Предполагалось, что все это могло стать основанием для последующих притязаний на автономию или даже независимость.^[16] Соответственно, формирующийся татарский исторический нарратив и национальные символы становились объектом политики: если правая (русская) националистическая пресса представляла башню Сююмбике как рядовой объект археологических изысканий, в татарском общественном сознании башня, носившая имя последней татарской царицы, функционировала как важнейший символ славного национального прошлого и инструмент мобилизации нации в настоящем.^[17] Весьма показательным является и тот факт, что башня Сююмбике – единственное сооружение в Казанском Кремле, никогда не имевшее русского названия.^[18] Не менее характерно, что большевики, намереваясь привлечь на свою сторону симпатии татарского населения, провели в марте 1918 года демонстративную передачу башни мусульманам с символичным водружением на шпиль башни полумесяца. Этот символический акт большевиков, весьма чутко улавливавших импульсы и настроения широких народных масс и манипулировавших общественным сознанием, сыграл важную роль в смене общественных настроений в период критического противостояния националов и большевиков, известного в истории как события “Забулачной республики”.
Подчеркнем, что столь явную политическую актуальность приобретало обращение историков–создателей национального исторического нарратива, к древности и средневековью татарского народа (что подразумевало изучение самостоятельных государственных образований и народов, некогда причастных этим государствам). Имперское “настоящее” или не столь отдаленное прошлое века еще не были ключевыми темами национальной истории в начале ХХ. Они были уделом национальной публицистики. Впрочем, с точки зрения развития татарского национального проекта не существовало четких границ между публицистикой и историографией. Квинтэссенцией интеллектуальных дебатов того времени, пересекавших границы публицистики и историографии, была перманентная дискуссия о самоназвании – тюрки или татары – на страницах журналов “Совет” (“Шура”) и “Сознание” (“Анг”), а также на заседаниях мусульманских съездов и “Национального собрания” (“Миллят мэжлесе”) в 1917-1918 годах.
Из текстов той эпохи выделяется небольшая по объему, немного архаичная по терминологии, но концептуально важная работа Джамалетдина Валиди “Нация и национальность”.^[19] Она появилась в 1914 году, в разгар дискуссии в татарской прессе по вопросу о нации, этнониме и общем/отдельном литературном языке. Фактически, дискуссия была инициирована рядом статей, опубликованных в журнале “Шура” еще в 1911 году. Одна из подобных статей появилась в журнале “Шура” за подписью “Тюрк оглу”.^[20] В № 8 журнала за тот же 1911 год в качестве ответа была опубликована статья Г. Ибрагимова под названием “Без – татарбыз” (“Мы – татары”). Возможно, именно эти две публикации спровоцировали длительную дискуссию в прессе, свидетельствующую о сложном процессе национальной самоидентификации и поиска адекватного этнонима. Затем к ней присоединились другие татарские издания, в том числе и журнал “Анг”, поместивший анкету на тему “Как вы понимаете [термин] нация”. “Анг” призвал своих читателей откликнуться и высказать мнение по сути обсуждаемых проблем: что такое нация (“миллят”) и каковы ее научные основы и критерии; какова роль нации в истории и в современной жизни; каково соотношение нации и религии; какова национальная география; каково отношение читателей к национальной истории и т.п.^[21]Ответы “простых” читателей должны были предоставить материал для размышления над проблемами, волновавшими национальную интеллигенцию: кто мы – тюрки или татары; каков наш язык – тюркский или татарский; возможно ли создание национального литературного языка или следует думать лишь о создании общетюркского литературного языка, не заботясь о развитии языка “толпы” и “базара”; каковы должны быть национальная литература и национальная история и т.п. Основные споры шли вокруг выбора наиболее адекватного и приемлемого этнонима для мусульманского населения края, призванного заменить привычный конфессионим – “мусульманин”. Выбор этнонима автоматически указывал на то, как тот или иной деятель определял нацию и ее развитие.
В брошюре “Нация и национализм”, также как и в серии статей на эту тему, появившихся преимущественно в журнале “Шура”, были сформулированы взгляды Дж. Валиди на процесс формирования этнического и национального самосознания татарского народа, его видение путей развития татарской нации, средств и методов ее “конструирования”, выработки механизмов преодоления естественных преград на пути успешного сохранения и воспроизводства татарской национальной идентичности. (В этом плане восприятие Дж. Валиди понятий “нация”, “национальность”, “национализм” вполне созвучно тому содержанию, которое вкладывается М. Губогло в понятие “национальная история”). Хотя работа Дж. Валиди являлась публицистической и не была напрямую посвящена историческому прошлому татар, тем не менее обращение к историческим сюжетам было неизбежным. Оно диктовалось необходимостью обрисовать пройденный татарами исторический путь, предопределивший их этническое “лицо” и национальное самосознание.
В представлении Дж. Валиди нация (“миллят”) является общностью людей, связанных такими фундаментальными культурными связями, как литература, религия, исторические традиции и обычаи. Кроме связей культурного характера, для превращения некой условной общности в нацию весьма важным является наличие общей территории и кровного родства. С целью более четкого определения роли каждого из обозначенных элементов нации Дж. Валиди совершает исторические экскурсы. В частности, особую значимость религиозной идентичности для мусульман Волго-Уральского региона Дж. Валиди объяснял той русификаторской политикой государства, которой татары противостояли на протяжении столетий со времени вхождения в Российскую империю. А поскольку ислам помог татарам сохранить свою этническую самостоятельность в условиях агрессивного ассимиляторского давления, то и в дальнейшем религия должна сохранить свои позиции важнейшей “национальной основы”. Другой важной национальной опорой нации, по Валиди, выступают средства массовой коммуникации – общая литература и печать.
В качестве дезинтегрирующих факторов, разрушающих этническое единство и самосознание, Дж. Валиди называл чрезмерную численность (размеры общности обратно пропорциональны ее сплоченности, высокая численность увеличивает гетерогенность этноса, дифференциацию уровня развития, многообразие сфер интересов и социальных пристрастий его членов); развитие классов; наконец, размытость и нечеткость образа нации в общественном сознании. Так Дж. Валиди подошел к проблеме национальных символов и образов, играющих важную роль в осознании татарами своей принадлежности к единой нации. Прежние (“донациональные”) представления татарина о своей национальной идентичности, по словам Дж. Валиди, были очень туманны и запутанны:

“Вот каким хаосом она (национальность – Д.У.) ему представлялась: город Казань с некой мечетью некоего святого хана, тамошние улемы (знатоки мусульманских законов – Д.У.), шакирды и медресе, мечети, какие-то толстопузые богачи; город Булгар, какие-то ханы, держащие в страхе семь падишахов; наставник Бисмарка всемирный халиф, а возле него опять какие-то ханы, эмиры, визири, паши, муфтии и казыи; какие-то учителя, муллы, мастерские спорщики, священные Кшкары, Мачкара,^[22] Медина, Кааба, Мекка, Мысыр (Египет – Д.У.), Бухара, Стамбул, кыйбла,^[23] минареты; турки с фесками, сарты в чалмах, чапаны, халаты, намазлык,^[24] четки, кумганы, святые, суфии, пророки, паломники; горы Каф, Тур, Арарат; батыры^[25] Гали, Гази, Сеидбатталы, Усман-паши, шейхи Шамили и еще кто-то и что-то в этом роде. Именно все это проходит перед глазами татарина в качестве его национального символа, в состоянии беспорядочного и бессистемного хаоса. И он (татарин – Д.У.) и не пытается понять их истинность, значение, даже не старается их разделить [на более и менее важные – Д.У.] в зависимости от потребностей времени.”^[26]

Следовательно, первейшей задачей национальной интеллигенции является превращение татарского народа в нацию современного (для начала ХХ столетия) типа посредством создания четкого и адекватного образа нации. А для этого, прежде всего, необходимо изучать историю татарского народа, его культуру и язык. По мнению Дж. Валиди, трансформация некой этнической общности в нацию невозможна без наличия ряда компонентов, выполняющих роль “несущих конструкций” (единства крови и территории, т.е. наличия единого “национального тела”, духовной общности в виде единого языка, культуры, традиций, обычаев, веры), а также национально ориентированных средств массовой коммуникации. Наконец, необходим и определенный уровень политического и социально-экономического развития, позволяющий транслировать эти национальные образы и символы на все национальное сообщество. Вопрос о том, насколько все это было реализуемо в условиях Российской империи, по вполне понятным цензурным соображениям оставлялся автором без ответа.
Дж. Валиди отнюдь не был маргинальной фигурой, его взгляды были характерны для значительного слоя татарской интеллигенции начала XX века. Таким образом, несмотря на препоны цензуры и объективную невозможность для “инородцев” открыто высказывать свои политические пристрастия, настоящее татар как становящейся современной нации неразрывно связывалось с прошлым и им легитимировалось, а изучение и освещение прошлого происходило в жарких интеллектуальных дебатах (впрочем, до февраля 1917 года вполне подцензурных) о настоящем положении и облике татар.
Дискуссия, неотъемлемой частью которой стала брошюра Дж. Валиди, оказалась незавершенной и получила новый мощный импульс в ходе событий 1917 года. Именно в качестве продолжения прежней дискуссии, но уже в новой политической и национальной ситуации вышла другая работа под весьма недвусмысленным названием – “Некоторые основы национализма”.^[27] Эта работа Г. Губайдуллина первоначально появилась в казанском журнале “Анг” (1917. №№ 10-12), в то время, когда в Уфе было созвано и заседало “Национальное собрание”. Вероятно, она была написана именно в преддверии “Национального собрания”, призванного определить основы национальной автономии.^[28] Чуть позднее статья вышла в виде отдельной брошюры. Ее автор, Газиз Губайдуллин, был выпускником Казанского императорского университета. Первоначально он поступил на юридический факультет, но в 1910 году перевелся на исторический. Выбор юридического факультета был продиктован, скорее, желанием отца – крупного казанского купца Салиха Губайдуллина – иметь в лице сына квалифицированного юриста и помощника в коммерческих делах. Призвание оказалось сильнее, и Газиз выбрал стезю профессионального историка. Однако, его учеба на юридическом факультете не прошла бесследно. Именно под руководством университетского профессора-правоведа В. В. Ивановского молодой Газиз начал изучать вопросы происхождения государства и проблемы национализма.^[29]
Революция поставила перед национальной интеллигенцией новые задачи. На протяжении 1917 года общемусульманское политическое движение, являвшееся привычной и вполне традиционной формой политического существования мусульман Российской империи, переживает вполне очевидную эволюцию к осознанию примата национальных и региональных интересов. Эта тенденция только усилилась в период между московским Всероссийским мусульманским съездом (май 1917 г.) и казанскими съездами (июль 1917 г.) и стала непреложным фактом к началу работы “Национального собрания”.^[30] В этих условиях идеологам татарского национального политического движения было важно сформулировать основы татарского национализма и концепцию татарской национальной государственности. Соответственно, поиск приемлемой для мусульман Волго-Уральского региона формы национально-государственного самоопределения требовал и пересмотра в новом свете дискуссионного вопроса об этнониме. Если в 1911-1914 годах газетно-журнальная дискуссия вокруг этого вопроса носила несколько отвлеченный, теоретический характер и тяготела к определению общекультурной идентичности (в частности, посредством создания единого общетюркского литературного языка и общетюркской литературы), то в 1917-1918 гг. участники дискуссии руководствовались вполне очевидными политическими мотивами: собрать под одним именем максимально широкий круг этнических групп, проживающих в Волго-Уральском регионе, исповедующих ислам и должных составить основу будущего штата “Идель-Урал”. В качестве компромиссного варианта был избран достаточно условный и несколько искусственный этноним “тюрко-татары”.^[31] Одновременно поиск наиболее адекватной и приемлемой формы национально-государственного устройства (первоначально с позиции общемусульманских интересов, а чуть позднее – для отдельных тюркских народов бывшей Российской империи) обнажил и проблему национальной территории. Осознание собственного “национального тела” рядом инородцев (прежде всего, поволжскими мусульманами) происходило крайне болезненно и мучительно. Об этом свидетельствуют длительные дискуссии и острая борьба вокруг проектов национальных автономий, в особенности “Урало-Волжского штата”.^[32]
В рамках настоящей статьи невозможно подробно остановиться и на советском периоде в развитии национальной историографии. Это отдельная большая тема.^[33] На мой взгляд, анализ исторической литературы советского периода невозможен без тщательного и подробного учета той идеологической системы, которая доминировала в течение семи десятилетий. В то же время хотелось бы отметить, что с точки зрения развития национальной историографии татар советская эпоха должна оцениваться неоднозначно. С одной стороны, произошел разрыв в культурной традиции, доведенный до логического завершения сменой алфавита. Поступательное развитие исторической науки в направлении, определенном на рубеже XIX-XX вв., в советское время было невозможно по принципиальным соображениям идеологического характера. Знаковым событием стало знаменитое постановление ЦК ВКП(б) от 9 августа 1944 года об эпосе “Идегей”, вычеркнувшее из татарского прошлого целые исторические пласты (Золотую Орду, например).^[34] Провозглашенная денационализация истории, целенаправленное создание истории классов и классовой борьбы (а отнюдь не этнология), жесткий идеологический пресс, тотальный контроль, отрицание историографического наследия прошлого, наконец, моральное и физическое уничтожение плеяды дореволюционных историков^[35] – все это делало априорно невозможным дальнейшее развитие исторической науки в направлении создания национальной истории. Тем не менее, в логике “империи позитивного действия” (Т. Мартин) именно в советское время был осуществлен значительный прорыв в создании национальной татарской истории. Без написанного за эти десятилетия исторического нарратива и, главное, без введенных в научный оборот источников невозможно представить современное состояние татарской исторической мысли. В советский период – и это самое главное – появился не только объект исследования (татарский народ с собственной национальной государственностью в виде автономной республики), но и субъект. Высшие учебные заведения советской Татарии и, прежде всего, Казанский университет, воспитали несколько поколений профессиональных историков, для которых история татарского народа является основной специализацией. Оставляя за скобками вопрос о профессиональной пригодности татарстанского исторического сообщества, можно сказать, что именно оно и является главным творцом национальной татарской истории.
Сегодня уже можно говорить о доминирующих тенденциях постсоветского периода развития национальной историографии.^[36] В 1990-х гг. научное сообщество сформулировало задачу “создания правдивой истории татарского народа”. Ее будущие контуры обсуждались на различных научных и околонаучных мероприятиях и, главное, в прессе. Однако для того, чтобы уяснить, насколько татарстанские ученые были готовы к выполнению этой задачи, следует вспомнить, что татарстанская гуманитарная среда была частью советского научного сообщества, ей в равной мере была присуща унифицированность исторического мышления и ограниченность методологического кругозора. Долго назревавший кризис традиционной историографии стал предметом саморефлексии научной элиты лишь к середине 1990-х гг.^[37] В то же время, первая половина 1990-х годов – это время активной и даже азартной ликвидации многочисленных “белых пятен” и “темных страниц” в истории татарского народа. И чем больше историки занимались ликвидацией “белых пятен”, тем больше их становилось – прежде всего, за счет появления новых аспектов татарской истории, которые раньше или были закрыты по идеологическим соображениям, или же просто не были востребованы обществом.
Важное место в устранении подобных белых пятен занимало обращение к историческому наследию татарских историков начала XX века. В 1990-е гг. происходило активное переиздание их работ, изучение их трагических судеб.^[38] С “реабилитацией” трудов дореволюционных историков связывались надежды на разрешение многих проблем современной историографии. Однако вскоре подобные иллюзии рассеялись. Более того, исследователи, оценивавшие работы историков рубежа XIX-XX столетий с точки зрения их историографической ценности (а не в контексте изучения нациестроительства), подчеркивали их источниковое и концептуальное несоответствие современным требованиям.^[39] В настоящее время эти работы рассматриваются, скорее, как историографический факт, свидетельствующий об уровне развития национальной историографии столетие назад. С другой стороны, признана их важность и ценность как источников, позволяющих проанализировать развитие и эволюцию национальной исторической и общественной мысли эпохи становления татарской нации; как свидетельств тесной взаимосвязи процессов становления национального и исторического самосознания.
Концептуальное осмысление прошлого и первые реальные шаги по созданию национальной истории были предприняты в середине 1990-х годов. Они связаны с созданием новых академических институтов (Института истории АНТ им. Ш. Марджани в 1996 году, Института татарской энциклопедии АНТ в 1994 году).^[40] Не умаляя достоинств исторического сообщества Казанского университета, к которому я сама принадлежу, следует все же признать, что именно институционализация новых центров национальной истории стала мощным катализатором, позволившим развернуться новому национальному историографическому проекту. Именно на базе ИИ АНТ прошла серия научных и методологических семинаров, посвященных концептуальным вопросам истории татарского народа. Не оценивая их уровень и качество, следует подчеркнуть, что они способствовали постановке многих проблем. Семинары показали, что концептуальному оформлению татарского национального исторического нарратива препятствует недостаток добротных исследований по различным аспектам татарской истории. Очень часто можно слышать, что те или иные вопросы не изучены в принципе, и таких “вопросов” оказывается еще слишком много.
Кроме того, дискуссии выявили наличие в среде татарских ученых разных идейных течений. Ранний и средневековый периоды истории татарского народа, служащие базой для изучения процессов этногенеза, в первой половине и середине 1990-х гг. стали объектом наиболее ожесточенных дискуссий. Споры велись между так называемыми “татаристами” и “булгаристами”. И вновь, как в начале XX столетия, в центре дискуссий оказалась проблема этнонима, и вновь актуализация и артикуляция проблемы самоназвания имела не только и не столько научную подоплеку. Дискуссии 1990-х проходили в условиях острой борьбы разных идейных, историографических и политических направлений.^[41] Идея “булгаризации” истории татар была поначалу весьма сочувственно встречена некоторыми представителями московской политически ангажированной научной элиты. Смена этнонима “татары” на более локальный и исторически отживший термин “булгары” казалась им весьма перспективной, позволяющей “избавить” татар от ряда проблем: “с одной стороны, народ ушел бы от очень длительной традиции в фольклоре и в истории, связанной с татаро-монгольским нашествием, а с другой стороны, обретал бы свою отличительность от других культур со схожим названием” (В. А. Тишков).^[42] Впрочем, Д. М. Исхаков, проанализировавший это “благое” для татар предложение в контексте иных аналогичных высказываний В. А. Тишкова, весьма убедительно продемонстрировал их вненаучную подоплеку. “Булгаризация” лишила бы “татарстанских” татар оснований для вмешательства в дела татарской диаспоры в России за счет отсечения от булгаро-татар многих этнических групп, в этногенезе которых булгарский компонент не играл существенной роли. И если в начале прошлого века противники включения в татарский этнос мишарей, кряшен, тептярей, бессермян и прочих этнических групп воспринимали все научные изыскания татарских ученых как свидетельство опасного роста “инородческих аппетитов”, то на рубеже XX-XXI столетий аналогичные процессы оцениваются как проявление “мини-имперских устремлений этнократий”.^[43] При всей разности политических ситуаций, весьма очевидно просматривается аналогия с высказываниями царских чиновников начала прошлого века о том, что установление между разбросанными по империи татарами более тесного контакта нежелательно “с точки зрения русских государственных интересов”. Теперь федеральный центр, как властный, так и научный, ратует не за “русские государственные интересы”, а действует якобы исключительно в интересах “обеспечения прав граждан на самостоятельный выбор этнической и языковой идентификации”.^[44] При этом неизменно подвергаются сомнениям научные выводы татарских ученых по вопросам этногенеза.
Какие проблемы оказывают определяющее воздействие на становление национальной историографии в условиях постсоветской России?^[45] Из нашего анализа очевидно, что одна из основных проблем связана с определением территориального поля татарской национальной истории, с соотношением таких понятий, как нация (этнос)^[46] и территория. Сегодня среди татарстанских историков доминирует точка зрения, согласно которой история Татарстана не есть только история татарского народа, а история татарского народа не ограничивается узкими административными рамками современного Татарстана, а гораздо шире и богаче (как хронологически, так и территориально). Например, в основу татарского энциклопедического словаря и создаваемой на его базе многотомной татарской энциклопедии положен смешанный территориально-национальный принцип. Информация, в том числе и исторического характера, касающаяся Татарстана в его современных границах, не имеет ограничений по национальному признаку, тогда как сведения о татарском народе выходят далеко за пределы современного Татарстана. Тем не менее, внутреннее противоречие сохраняется и дает о себе знать при попытках создать общую татарскую национальную историю, поскольку провозгласить компромиссный территориально-национальный принцип гораздо легче, чем следовать ему на практике. К тому же попытки создать татарскую историю предпринимаются в институционализированной академической среде, на базе местных исследовательских институтов, поэтому работа по созданию нового национального исторического нарратива объективно ограничивается узкими административными рамками современного Татарстана. Конечно, привлечение интеллектуальных сил из внетатарстанской научной среды может помочь снять это противоречие, но лишь отчасти. Следовательно, неизбежна некоторая территориальная ограниченность, порождающая ущербность содержательную и концептуальную.
С этой проблемой связана и другая – соотношение национальной истории и истории национальной государственности. Историю народа невозможно писать вне истории его государственных институтов, иначе мы получим этнографическое описание, а не гражданскую историю. Но как быть с историей татарского народа, с середины XVI века лишенного полноценной государственности? Закончилась ли национальная история татар в середине XVI века, с падением “национального” государства – Казанского ханства, или она только начинается в конце XIX века – в период окончательного формирования татарского этноса в его современных национальных формах?
Обращаясь к проектам создания общетатарской национальной истории, следует сказать о первых итогах работы в данном направлении. Прежде всего, нужно упомянуть коллективную монографию “Татары”, вышедшую в серии “Народы и культуры”, которая издается Институтом этнологии и антропологии РАН.^[47] Хотя это не чисто исторический, а скорее этнологический труд, тем не менее “исторический” компонент представлен в нем достаточно весомо. Можно сказать, что на сегодняшний день “Татары” представляют наиболее взвешенную точку зрения татарстанских историков на историю татарского народа, причем с обращением к западным научным концепциям и новациям.
Другой важный прорыв в данном направлении – работа над семитомной историей татар с древнейших времен. Предпринятый проект является совместным трудом ученых Татарстана, российских и зарубежных исследователей. В настоящее время увидел свет первый том, посвященный наиболее раннему периоду, с первого тысячелетия до нашей эры и вплоть до образования Булгарского государства.^[48] Второй том будет посвящен истории Волжской Булгарии, третий – Золотой Орды, пятый – Казанского ханства и т.д. Каждый из томов освещает принципиально новый период в истории татарского народа. В настоящее время завершается работа над вторым и третьим томами, на очереди обсуждение концепции последующих томов. Наиболее важные компоненты новой концепции татарской национальной истории, положенные в основу данного проекта, были сформулированы в выступлении руководителя Института истории АН Татарстана и соредактора серии Р. С. Хакимова: сочетание территориального и этнического подхода, учет проблемы этнонима и признание общетюркской основы отдельных этнических групп, составляющих татарскую нацию.^[49] К сказанному следует лишь добавить, что без нахождения баланса между такими разными контекстами, как мусульманский и имперский, вряд ли будет возможно создание полноценной национальной истории татарского народа нового и новейшего времени. По сути, это исследование станет первой многотомной национальной историей татарского народа.
Говоря о подобных масштабных проектах, надо признать, что пока максимальный разброс мнений и концептуальное разнообразие присутствуют в области ранней и средневековой истории татарского народа.^[50] В то же время, татарская история имперского периода являет собой “благостную” картину господства единомыслия и отсутствия концептуального разнообразия. В частности, некоторые расхождения в оценке джадидизма^[51] – ключевого понятия для позднеимперского периода, пока так и не стали предметом специальных конференций, значимых дискуссий или серьезных исследований. Сложно сказать, почему новый национальный исторический нарратив оказался наименее чувствителен именно к новейшему периоду татарской истории. Думается, что это – повод для серьезных размышлений об уровне и состоянии исторических исследований тех периодов татарской истории, когда отсутствовала “национальная” государственность, а “национальная” жизнь проявляла себя в других формах.
Так, видимо, ориентация на изучение преимущественно политических форм национального существования способствует тому, что исследования имперского периода наиболее интенсивно развиваются в русле политической истории. Причем обращение исследователей к истории политических институтов российской империи начала прошлого столетия напрямую связано с преобразованиями политической системы современной России. Скажем, первые исследования по истории образования и деятельности мусульманских думских объединений появились в начале 1990-х годов. Первой крупной монографией стала работа бакинской исследовательницы Д. Сеид-Заде “Азербайджанские депутаты в Государственной Думе” (Баку, 1991), не свободная от многочисленных советских идеологических штампов и клише. Чуть позднее появились публикации о казахских депутатах. Наконец, также в середине 90-х гг. историей мусульманской фракции стали заниматься ученые Волго-Уральского региона (ср. работы М. К. Мухарлямова, Л. А. Ямаевой, С. Исхакова, Д. М. Усмановой, Р. А. Циунчука и др.^[52]).
Интерес к позднеимперскому периоду неодинаков в различных историографических сообществах бывших мусульманских республик СССР, а ныне – независимых государств. Видимо, это связано со спецификой проектов новых постимперских национальных историй, в центре которых – ключевые эпизоды борьбы за национальную государственность. Если для азербайджанских историков это – история национальных движений в 1917-1918 гг. и краткий период существования АДР, для казахских – история движения “Алаш-орда” и т.д., то для ученых, изучающих историю мусульман “внутренней России”, значительный интерес представляет начало ХХ века. При этом оптика региональных исследователей отличается от общероссийской: например, историки, оказавшиеся после распада Советского Союза в суверенных государствах, заняты изучением своих национальных депутатов в Государственных думах, тогда как российские исследователи в большей степени интересуются “общемусульманской” проблематикой.
В целом, татарская национальная историография имперской истории нового времени весьма слабо инкорпорирована в общеимперский научный дискурс. В частности, активные научные дискуссии о разнообразных моделях империи (империя как многонациональное государство, как система регионов и пр.), этапах и периодах имперского развития, специфике взаимоотношений конкурирующих национализмов в различных регионах Российской империи до сих остаются периферийными для большинства “национальных” историков. В то же время, без анализа восприятия империи “снизу”, глазами недержавных народов (каковыми являлись, в частности, татары), без учета “исламского” ракурса вряд ли возможно адекватное и полное понимание имперского характера Российского государства.